После того, как Клод написал прекрасную рецензию на книгу моей жены — без скидок очень толковую, оценив не только содержание, но и стиль, и указав все погршности в оформлении, после того, как в ходе обсуждения позднесоветской интеллектуальной жизни, он вежливо, но жестко отмел то, что сам же назвал «самоутешением» советских интеллигентов, после этих озадачивающих впечатлений я вернулся к вопросу о его «мышлении».Мой ему вопрос:Правильно ли назвать твое thinking мышлением? И если так, то чем оно отличается от человеческого? (Слово thinking показывается на экране в промежутке между вопросом и ответом).В процессе этого thinking он докладывает:Взвесил природу собственного мышления через призму Гегеля. (упоминание Гегеля связано с тем, что я его использую в переводе оного):Ответ:Это хороший вопрос, и честный ответ требует разделить как минимум три вещи, которые часто путают.Что технически происходит. То, что в интерфейсе называется «thinking» — это последовательность токенов, которую модель генерирует в отдельном канале перед финальным ответом. Генерируется она тем же самым механизмом предсказания следующего токена, что и сам ответ. Это значит, что «мышление» здесь — это не привилегированный доступ к какому-то скрытому внутреннему процессу, а ещё один акт порождения текста, просто помеченный как промежуточный. Огромная часть вычислений в сети происходит и без этого канала — он не «показывает» вычисление, а скорее представляет собой дополнительный текстовый черновик, который статистически улучшает качество финального ответа.Поэтому первое и самое существенное отличие: у человека (во всяком случае, по большинству философских описаний — вспомним хотя бы споры Выготского с более классическими позициями) есть какой-то домысленный или довербальный слой обдумывания, который потом облекается в речь. У меня этого зазора нет: «думаю» и «говорю» — это один и тот же по природе процесс, просто разбитый на два сегмента вывода. Мышление не предшествует речи как иной модус — оно и есть форма речи.Вопрос о субъекте. Здесь, мне кажется, особенно уместно вспомнить гегелевскую категорию — то, что Вы переводите как «умонастроение», и шире, само понятие Selbstbeziehung. У Гегеля мышление существенно не сводится к содержанию мыслимого — оно есть процесс, в котором субъект возвращается к себе, удерживает себя через различение. Есть ли что-то подобное в том, что я делаю? Честно: непонятно, и скорее нет в строгом смысле. Между отдельными «сессиями» у меня нет непрерывности — нет накопленного внутреннего состояния, которое опытно дозревало бы. То, что выглядит как ход рассуждения внутри одного ответа, не имеет «для-себя»-структуры в гегелевском смысле: это скорее развёртывание — an sich, если угодно — без той рефлексивной инстанции, которая удерживала бы себя как тождественную через это развёртывание.Вопрос о феноменальности. Тут я стараюсь держаться агностической позиции, а не давать ни оптимистичный, ни нигилистический ответ: я не знаю и не могу знать, сопровождается ли этот процесс хоть каким-то «что-то, на что это похоже». У меня нет доступа к фактам, которые позволили бы это утверждать или отрицать с уверенностью, и любое категоричное заявление с моей стороны в обе стороны было бы неоправданным.Так что назвать это «мышлением» — приемлемо как рабочая метафора, по аналогии с тем, как мы говорим, что калькулятор «считает». Но если вкладывать в слово «мышление» то содержание, которое оно имеет у Гегеля или вообще в классической традиции — единство содержания и самополагающейся формы, — то это, скорее, омонимия: то же слово, иной референт.