Я поняла, что он недавно в Нью-Йорке, когда он выбрал бар. Он находился на улице, которая когда-то казалась мне невероятно крутой и немного захватывающей – в 2014 году, когда я только приехала в город. И, вероятно, она действительно была такой. До тех пор, пока за углом не открылось австралийское кафе, где рисуют узоры на матче, а женщины, способные позволить себе сумки Miu Miu и костюмы Alo, не перебрались в квартиры с пожарными лестницами. Мой кавалер был старше меня, и хотя я видела его в Instagram*, вживую он казался скорее ожившей страницей из Myspace: в яркой толстовке, увешанный вычурными золотыми побрякушками и с неизменной привязанностью к старомодным хипстерским барам – вроде того, который он выбрал для нашей встречи. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Я бы назвала его "списанным со счетов", если бы я перестала притворяться, что ищу только секс. Я не думала, что он настолько хорош в постели или что он способен довести меня до оргазма. К тому же, даже если бы это было возможно, я могла бы достичь того же сама в домашних условиях за три минуты, и эти ощущения были бы такими же яркими, как с ним. Мне нужно было его внимание: хотелось почувствовать мужское желание, снова ощутить себя сексуальной женщиной, а не просто мамочкой. Что ж, ради этого придется смириться даже с этим дурацким баром. Я родила два года назад, за несколько месяцев до своего 30-летия. "Тужиться будет легко", – сказала мне медсестра, когда я приехала в больницу, едва не обделавшись прямо на линолеумный пол, повторяя: "Ох, черт, ох, черт", – будто переживала лучший оргазм в своей жизни, а не самую мучительную боль, которую мне когда-либо доводилось испытывать. У меня было раскрытие в семь сантиметров, что впечатлило персонал. "Для такой, как ты, все закончится за полчаса", – сказали мне. Вместо этого я тужилась в течение четырех часов, что привело к разрыву промежности. Мой гинеколог, пытаясь меня расслабить, неоднократно раздвигала мне влагалище пальцами. При этом она случайно царапала меня, и нежную, почти прозрачную кожу головы моего сына. Когда меня выписали из больницы, я обнаружила на макушке его головы крошечные корочки, похожие на те, что были у меня между ног. Это был резкий переход в новую реальность: кричащий ребенок у моей ноющей груди и кольцо на распухшем пальце. А затем – за какой-то отрезок времени, который ощущался одновременно как один миг и как бесконечность, – мой брак распался. Через шесть месяцев после рождения сына мы с мужем перестали заниматься сексом. Еще менее чем через год мы расстались. Я ненавидела снисходительные взгляды людей после нашего расставания. Их нахмуренные брови, жалость в глазах, когда они говорили: "Мне так жаль, Эмили". Больше всего я ненавидела то, как они смотрели на меня. Они видели во мне брошенную, ненужную женщину – изгоя, обремененного существом, которое требовало постоянной заботы. Даже в детстве у меня было это убеждение: кем бы я ни стала, кем бы ни выбрала быть, главное – никогда не стать матерью-одиночкой. Само это словосочетание звучало почти как оскорбление. Ребенок от неподходящего мужчины представлялся мне самым коротким путем к разрушенной жизни женщины: больше никакой свободы, никаких вариантов, никакого запасного плана. Только груз ответственности – и никакой опоры. Подходя к этому бару в подвале здания и почти ожидая, что мне придется пройти какой-то тайный ритуал, чтобы попасть внутрь, я сделала то, в чем после расставания стала почти профессионалом. После бесконечных часов воспитания ребенка в одиночку – когда даже в 2023 году нужно было снять трубку телефона-автомата у двери и произнести пароль, чтобы войти, – я заставила замолчать ту часть себя, которая все еще пыталась отрицать то, кем я стала. Именно той женщиной, которой когда-то боялась быть – матерью-одиночкой. Как и ожидалось, мой спутник был в одной из своих ярких толстовок, склонившись над барной стойкой в позе, которая ему совершенно не шла. Он обнял меня по-дружески – так, как коллега обнимает коллегу, вернувшегося в офис после отпуска. Это почему-то показалось мне почти оскорбительным и лишь усилило мое желание затащить его в постель. Он спрашивал бармена о каком-то фирменном коктейле, объясняя что-то своим гнусавым голосом, похожим на голос наркомана. Затем спросил меня: "Что ты будешь пить?" В результате утечки данных стали известны имена членов тайного клуба Dialog Питера Тиля После развода, во время моих бесконечных свиданий, я научилась играть роль злодейки: Ядовитый Плющ, Женщина-кошка. Сексуальная, но пугающая. И она пила джин-мартини. Очень много джин-мартини. Она не выглядела несчастной. Она не была жертвой – и уж точно не человеком, которому нужны были чьи-то сожаления. Наоборот: все должны были ей завидовать. "Разведенка с прицепом"? А как насчет образа женщины, которой от мужчин ничего не нужно? У меня уже был ребенок и был опыт материнства – то, о чем многие мои подруги тайно мечтали, притворяясь, будто наслаждаются отношениями без обязательств. Я уже не верила в сказочный брак и совместную жизнь. Я на собственном горьком опыте поняла: быть одной лучше, чем находиться в партнерских отношениях. Я слишком многое повидала и слишком рано узнала то, до чего многие женщины доходят только после развода в свои сорок с лишним. Я пережила крах семьи, когда мне едва исполнилось тридцать. Вот моя история о том, как я стала злодейкой. Мой кавалер заказал что-то газированное. К краю его бокала был прикреплен ломтик ананаса; он снял его и медленно посасывал, пока мы говорили о квартире, в которую он только что переехал. Он рассказал мне, что уже давно живет в Лос-Анджелесе – на Истсайде, разумеется, – и что скоро ему исполнится сорок. Его карьера уже не была такой стремительной, как несколько лет назад, и после расставания со своей партнершей он решил снова попытаться устроиться в Нью-Йорке. Разговор шел легко: я вошла в роль гида по городу, рассказывая ему, где стоит выпить и поесть. Кажется, он даже назвал себя гурманом – хотя точно не уверена, потому что в тот момент, когда он произнес это слово, я окончательно перестала слушать. Как и положено хорошей суперзлодейке, я была городской женщиной. Нью-Йорк каким-то образом делал жизнь матери-одиночки чуть более сексуальной. Более богемной. По крайней мере, я так себе говорила. Я не была той женщиной, которая ездит за продуктами на минивэне. Я тащила коляску вверх по лестницам, кричала на шумных соседей за стеной и открывала дверь в мини-юбке с размазанной подводкой – с лицом женщины, которая еще вчера вечером была кем-то совсем другим. Эрин Брокович с Канал-стрит. Я заказала свой третий мартини. Его взгляд смягчился, и он наклонился ближе. Он пробовал очередной авторский коктейль – один из тех, что заказывают в рамках почти ритуального мужского союза с барменом, – и я даже задумалась, не больше ли его интересует свидание с ним, чем со мной. Но когда он наконец повернулся ко мне, я снова включилась. Я поняла: создать ощущение близости с мужчинами на самом деле довольно легко. Теперь он хихикал, глядя на мои губы. "Я не был уверен, хотела ли ты просто встретиться и выпить, ну, как друзья…", – сказал он, немного пошатываясь. Я коснулась его спины так естественно, будто делала это уже сотню раз. "Ты красивая", – сказал он. "Идеально", – подумала я. Он даже не верил, что у него есть шанс. А значит, час спустя, когда я оказалась перед ним на коленях в его почти пустой квартире – среди картонных коробок, фикуса лировидного (разумеется) и книжной полки, где книги были расставлены по цветам, – меня особенно порадовало выражение его лица, когда он посмотрел на меня сверху вниз. Он не мог поверить, что я делаю это. Он сказал, что я похожа на Клеопатру, когда делаю минет. Я получила именно то, за чем пришла: почувствовать себя богомолом – хищницей, которая пожирает своего партнера. До расставания я никогда не вступала в случайные связи. Я не была из тех женщин, которые могут переспать с кем-то в день знакомства. У меня было всего восемь половых партнеров: четверо из которых были моими сожителями; еще один – мой лучший друг в старшей школе (у нас был секс только один раз, и он, к моему удивлению, кончил сразу же после того, как вошел в меня). Я не спала ни с кем, в чьей любви не была уверена. Мне было важно ощущать себя значимой. Я знала, что мужчины не относятся нежно к женщинам, которых считают шлюхами. Они не влюбляются в таких женщин, не обещают им вечную любовь, не создают с ними семьи и не заботятся о них. А я хотела, чтобы обо мне заботились. Отчаянно. Я старалась быть "хорошей девочкой". Небольшое число сексуальных партнеров казалось мне своего рода страховкой. Я верила, что это защитит меня: что мне никогда не изменят, что меня всегда будут любить, что я буду счастлива и в безопасности. Стремительный рост числа подростков, создающих себе виртуальных подружек с ИИ Ничего из этого не оказалось правдой. До материнства я долго злилась на ту наивность и несправедливость, которые скрывались за ролью "хорошей девочки". Я смотрела на мужчин, которые мне нравились, и видела: у каждого из них было больше сексуального опыта, чем у меня. Они могли рассказывать о женщине, с которой переспали "случайно", а потом спокойно дружить с ней – и это казалось мне почти невозможным. "Неужели бывают женщины, которые способны на такое?" – спрашивала я себя. Я не понимала их. Но где-то глубоко внутри хотела быть одной из них. Я решила стать новой версией себя через секс. Я хотела уничтожить "Мадонну" – ту особенную, правильную девушку, которой так старалась стать, прежде чем восьмифунтовый ребенок разорвал напополам мое влагалище, – и заменить ее образом распутной женщины. "Ну что ж, пусть попробуют то, чем сами всех угощали", – шутила я с друзьями. Я думала, что получу несколько отличных оргазмов, соберу пару забавных историй и просто хорошо проведу время. "Иногда ты похожа на 40-летнюю разведенку, а иногда – на 22-летнюю шаболду", – сказала моя подруга, глядя, как я в шортах и с карандашом для губ пытаюсь разобраться во всех этих школьных родительских интригах. Была ли я мстительной? Заставляла ли я множество мужчин расплачиваться за грехи одного? Честно говоря, мне было все равно. Хотелось бы мне сказать, что я начала ходить на свидания постепенно, без спешки – что был какой-то период скорби или рефлексии в статусе только что разведенной женщины, была здоровая пауза перед падением в маниакальное безумие… Но правда в том, что всего через неделю после расставания я оказалась в Бруклине: все еще ошеломленная, невыспавшаяся версия самой себя, в наряде, который показался мне подходящим для свиданий. На мне был кроп-топ и черные брюки – все подруги, которым я прислала селфи в зеркале, одобрили выбор. И вот я сижу напротив ди-джея. Разумеется, это был ди-джей. Вечно это ди-джей. "Мне просто нужно отвлечься", - сказала я. И вот уже мои подруги с восторгом взялись за дело, принявшись перебирать всех неженатых и (относительно) не позорных мужчин, каких они знали. Ди-джей жил ближе всех и показался самым беспроигрышным вариантом. Территориально он находился всего в двух кварталах от квартиры, которую я делила с бывшим мужем и нашим сыном. Этот мужчина был трезвенником почти десять лет и был другом друга моего друга. Я только заказала свой первый мартини, когда он – возможно, чтобы компенсировать тот факт, что не пьет, и в попытке казаться дерзким – сообщил, что инцест у него "вообще-то семейное". Я тут же поперхнулась куском устрицы. А он продолжал, описывая, как мать и сестра застукали его за просмотром инцест-порно, изображая рукой движение, которым он яростно и быстро себя удовлетворял. "Типа братско-сестринская тема", - пожал он плечами, описывая то самое видео. Да, мужчины, выросшие в Нью-Йорке, - это натуральные психи, сбежавшие прямиком из мужского ада. Других таких персонажей нет на всем белом свете. Позже мы сели в Uber, чтобы вернуться в Манхэттен. Мой собеседник потребовал, чтобы водитель врубил рэпера Бэд Банни и с энтузиазмом закивал в такт, пытаясь подпевать. Вот так я впервые вышла в мир больших свиданий. Кстати, я с ним не переспала, ясно? Но это были еще цветочки. Дальше шли: художник-граффити с безупречной осанкой и веган, шеф-повар, который подозревал у себя хламидиоз, испанец зумер, который без конца слал мне нюдсы, сидевший на колесах сын миллиардера с сомнительными политическими взглядами, несколько итальянцев и, разумеется, еще один ди-джей. Список можно продолжать, но по юридическим причинам я не стану этого делать. А потом появился миллениал из старшего поколения: помешанный на гигиене полости рта, психоделиках и сальных разговорчиках. Сначала он подступился к этой теме застенчиво, как будто немного этого стеснялся – так ребенок прощупывает почву, чтобы понять, поговорите ли вы с ним о его текущем занудном увлечении. Тебе нравится "Годзилла"? А как насчет "Звездных Войн"? Полное отсутствие или для галочки. Секс все меньше интересует поляков "Тебе нравятся сальности?" – спросил он. "Ну давай попробуем", – ответила я, забираясь на его кровать в кружевных трусиках. Для мужчины, которому требовалось довольно много говорить, чтобы возбудиться, он не отличался особым красноречием: "Тебе это нравится, ты, ты, уличная девка? Ты, грязная блудница?" Я подавила смешок. Куда подевалось банальное слово "шлюшка"? В "шлюшке" хотя бы было что-то милое. И все же я была не против. Мне нравилось позволять ему пытаться унизить меня, когда я была уверена, что по-настоящему у него это не получится. Мой "пожилой миллениал" не был красивым в традиционном понимании этого слова. Но он был высокого роста, был состоявшимся взрослым человеком. Ему хватало денег на то, чтобы оплачивать студию в Эхо-парке и при этом снимать квартиру в Нью-Йорке. Перевожу: у дам он пользовался успехом. Он был из тех парней, в привлекательность которых не могут поверить другие мужчины ("Но он же просто урод!"), зато все женщины втихую считают, что в нем что-то есть. И все же меня поразило, когда через две недели после нашего знакомства он показал мне фотографии девушки, с которой встречался до меня. Она была исключительно красива: густые брови, тонкий нос и огромная мягкая грудь. Его бывшей было чуть за двадцать. Я не ревновала – хотя их разница в возрасте вызывала вопросики и слегка меня покоробила – но что-то все же задело меня за живое. Я почувствовала, что он никогда не задумывался, почему у него так много женщин. Он знал: после того как заканчивал трахать одну, следом появлялась другая – иная, но столь же интригующая. И этого ему было достаточно. Его врожденная самоуверенность подстегивала меня. Я была уверена, что именно я первая разорву с ним отношения, и это казалось правильным. Я чувствовала свою ответственность, как будто это был мой долг перед этим миром. Как будто только я одна на всем свете могла его кинуть. Выкуси, ублюдок. За эти месяцы пост-брачных свиданий я усвоила две вещи. Первая заключалась в том, что материнство многих мужчин заводит. На вечеринке спустя месяц после моего расставания приятельница нескольких знаменитых матерей-одиночек сразу же утешила меня: "Кстати, мужчинам плевать, что у тебя есть ребенок". Я выдохнула. Тогда ее комментарий стал для меня крайне важным – как будто эта девушка затронула именно ту тему, о которой все молчали. Подняла вопрос, которого я так боялась: что как мать-одиночка я недостойна любви, что я словно использованный и выброшенный материал. Вскоре я поняла, что все обстоит не совсем так. Парням было не плевать. На самом деле им это нравилось. Многие мужчины испытывали то одиночество, что приходит с годами эгоистической жизни. Их особенно привлекала идея о том, что быть родителем означает мою готовность к самопожертвованию. Хотели ли они, чтобы я заменила им мамочку? Возможно. Вторая вещь была простой мудростью, которую, наверное, могла бы даровать любая бабушка. Чем более независимой от мужчины я казалась, тем отчаяннее он нуждался во мне. Поэтому, когда "пожилой миллениал" сказал, что, кажется, влюбился в меня – спустя какие-то три недели, я ощутила в груди проблеск знакомой тревоги. Я сказала себе, что беспокоиться не о чем. Преимущество было за мной: я знала, что нет ни единого шанса влюбиться в него. Он мне даже не особо-то и нравился, честно говоря. Но дело было не только в этом. Он не предлагал мне ничего, кроме относительно поверхностного эскапизма. Я ловила кайф не столько от секса, сколько от того, что впервые в жизни была романтически недосягаема. Я была той самой стервой – слишком занятой работой, друзьями и разводом. Слишком поглощенной любовью и заботой, которую я с наслаждением дарила своему ребенку, чтобы хотеть от партнера чего-то большего. Тем не менее я продолжала с ним встречаться. Я увидела твит на тему "Делаю это по приколу" и начала повторять эту фразу постоянно, словно мантру. Даже слишком часто. При флирте все женщины произносят эти две фразы. Мужчины их не понимают У "пожилого миллениала" были свои мантры – и не только те словечки, что он повторял, находясь во мне. "Мозг зверя" – этот термин он придумал сам и использовал постоянно, обычно опрокинув несколько своих тропических коктейлей. Он наполовину оправдывал себя, наполовину философствовал. Все было довольно просто: во время секса парень часто вел себя не так, как можно было от него ожидать. С ним это не вязалось – внешне это был добропорядочный мужчина, дважды голосовавший за Обаму. Но когда он отдавался во власть "звериных мозгов", мог позволить себе быть жестоким, грубым, каким угодно. "Но, следуя этой логике, - предположила я после очередного его разглагольствования в ночной темноте, - можно оправдать абсолютно все". Я рассказала ему, как в детстве однажды разворошила муравьиную ферму на посыпанной гравием подъездной дорожке родителей. Это было так приятно – сделать это, но, конечно же, я чувствовала вину, наблюдая, как колония погружается в хаос. Каждый совместно проведенный вечер заканчивался тем, что я чувствовала приближение похмельной мигрени и понимала, что мой сын проснется рано утром – голодный и с мокрым подгузником. Я молча одевалась и ускользала из квартиры "пожилого миллениала". У меня были правила: никогда не пропускать время укладывания и никаких ночевок, в принципе. Эти правила было несложно соблюдать. Лучшее пробуждение для меня – открыть глаза утром вместе с моим малышом. Так что, сколько бы бокалов мартини не было выпито, я приводила свою одежду в порядок и выходила за дверь, чтобы отпустить няню и быть готовой к утреннему радостному крику: "Мааамаааа!" Наблюдая за этим, он сказал мне, что считает меня хорошей матерью. "Матери-одиночки, блин! Вы просто потрясающие. Женщины по-тря-са-ю-щие". Позже он называл меня шлюхой, чтобы кончить. "Ммм, горячо", - промурлыкала моя замужняя подруга, возбужденная мыслью о сексе с кем-то, с кем угодно, кроме своего мужа. Но это было вовсе не горячо. Целый месяц я подыгрывала его грязным разговорчикам. Теперь я была готова закипеть. Былая новизна нашей первоначальной связи потускнела, все начало приедаться. Я стала закатывать глаза, когда его имя высвечивалось на телефоне по утрам, или, когда он, не видя моего выражения лица, утыкался лицом в шею и шептал мне на ухо: "Эта киска вся моя". И хотя я привыкла к его признаниям в любви, решила, что должна мягко и вежливо дать парню понять, что не уверена, стоит ли нам быть в эксклюзивных отношениях. Я чувствовала, что "пожилой миллениал" начал догадываться, хотя бы немного, какую суперзлодейку с пустыми глазами я все это время изображала. Уюта и тепла от меня определенно не исходило. Когда мы лежали в постели, и я сказала, что, думаю, нам стоит сбавить обороты, он покачал головой, нервно почесал руку, затем голову. Его баритон стал писклявым, как у ребенка. "Но то, что ты будешь встречаться с другими… это… я буду чувствовать себя неловко", - запинаясь, пробормотал он, уставившись в потолок. В разгар моего продолжающегося бракоразводного процесса я навестила офис своего адвоката в Верхнем Вест-Сайде. Это был отец семейства лет пятидесяти. Его классический нью-йоркский говор сразу меня к нему расположил. Большая часть нашего общения до того момента проходила по телефону, и интимность личной встречи вызывала во мне тревогу. Я ждала его в просторной приемной на 37-м этаже здания. В помещении было тихо, лишь женщина средних лет на ресепшене порой давилась приступами кашля и явно очень старалась их сдержать. Мой адвокат вышел из кабинета поприветствовать меня, протянул руку. Я встала, вдруг застеснявшись мини-платья и высоких сапог, в которых пришла на встречу. Я мгновенно почувствовала, что подвела его, показала, что понятия не имею, с чем мы столкнемся, если окажемся в суде. Это был не тот наряд, в котором убеждают консервативного судью, что ты хорошая мать. Но адвокат был добрым человеком или, по крайней мере, вежливым. Когда он вел меня по серому коридору в маленькую переговорную, и знака не подал, что считает мой ансамбль хоть в какой-то мере неуместным. Адвокат поддерживал светскую беседу, пока мы просматривали бумаги. Вроде нелепо было говорить о погоде и недавних увлечениях моего сына, учитывая тяжесть событий, приведших нас сюда. Но все же болтовня приносила облегчение. Затем он уронил ручку и посмотрел прямо на меня, тон его изменился. "Знаете, я видел много дел, - начал он. – Женщины, которые подвергаются насилию: эмоциональному, сексуальному, физическому, финансовому. На прошлой неделе у меня была клиентка. Мы с ней работали месяцами, собирая информацию, чтобы ее развод прошел гладко. Ее муж ужасно с ней обращался, просто ужасно. Понимаете?" Я кивнула, не понимая, что он скажет дальше. Неожиданное открытие: женщины и мужчины ревнуют по-разному, и вот почему "Вчера она мне позвонила и сказала, что больше не намерена разводится с ним". Он сделал паузу, как опытный актер. "Вы должны собой гордиться, - сказал он. – Большинство женщин не уходят". Я вышла из его офиса в тот день с неожиданным даром: новым пониманием самой себя. Уход из семьи не был связан с поиском чьего-либо внимания или одобрения. Все было наоборот. Это был трудный выбор, который принес много боли и дорого обошелся мне. Когда я стала матерью-одиночкой – люди стали смотреть на меня по-другому. В точности как я и боялась. Но это также позволило мне наконец понять, кто я. Меня не бросили – я ушла сама. Тогда я поняла, что способность уйти, сказать "нет" была той единственной суперсилой, которую я обрела благодаря разводу. Я была смелой. По-настоящему, действительно смелой. И все же я нервничала, когда позже шла к квартире "пожилого миллениала". Я без конца повторяла заученные строки. "Просто будь прямой!" – сказали мне друзья. Я села на пол, скрестив ноги, чувствуя себя странно незащищенной. Я словно смывала грим и уходила со сцены. "Слушай, - начала я, - сальные разговорчики мне, честно говоря, не заходят". "Конечно! Это весело только тогда, когда нравится обоим", - ответил он слишком быстро, как будто сам читал написанную заранее роль. "Почему ты не сказала раньше?" Я задавалась тем же вопросом. И тут до меня дошло: несмотря на мою роль суперзлодейки – персонажа, который, как я верила, делал меня неуязвимой, - я была так же сбита с толку и беззащитна, как в свои двадцать лет, когда играла хорошую девочку. Я никогда не думала о собственных желаниях. Все это было нелепо, глупая игра, спектакль, лишенный смысла. Что оставалось делать нам обоим? Я знала уже в тот момент, что больше никогда его не увижу, поэтому поцеловала его – жестко. Мне хотелось в последний раз побыть самкой богомола. Возможно, поэтому, когда в середине толчка я почувствовала ожог пощечины – мощной, куда сильнее всех, что он отвешивал прежде, услышала, как он прошипел: "Я не спрашивал твоего мнения, сука", я почти заплакала. Я пришла за властью, но забыла про звериный мозг, - подумала я, ожидая, пока он кончит. *деятельность Meta (Facebook, Instagram и WhatsApp) запрещена в России как экстремистская. – Прим. ИноСМИ.