Изменение взгляда иранского общества и элит на Восток есть не что иное как точка стратегического разрыва. Китаю и России следует осознать: совместная стратегия с Ираном приносит выгоды не только Тегерану, но и им самим, и любое добросовестное соглашение с Ираном сулит обеим сторонам весомые дивиденды. Иран уже нанес удар по гегемонии США — то, чего Китай и Россия, по крайней мере в военной сфере, пока не сделали. Сокрушение однополярного мирового порядка требует значительных затрат, которые должны быть компенсированы через точные и стратегические соглашения с Ираном. Война с США либо полностью изменила восприятие Ираном Китая и России, либо внесла в него серьезную корректировку. Это утверждение находит подтверждение при ближайшем рассмотрении общественных настроений последних месяцев. Хотя подобные заявления обычно встречают скептически из-за приверженности устоявшимся представлениям, сегодня трудно отрицать, что взгляд на Восток, который после восьмилетней войны оставался периферийным, теперь занял центральное место. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Можно выделить три признака этого сдвига. Во-первых, в виртуальном пространстве заметно сократилось количество антивосточных высказываний в адрес Китая и России. Во-вторых, (иранское) правительство четырнадцатого созыва, в отличие от предыдущей администрации, которая культивировала антикитайский имидж, признает ценность Востока и конкретно — Китая и России, воздерживаясь от прежних необоснованных заявлений. В-третьих, прозападные элиты теперь выражают озабоченность отсутствием стратегического соглашения с Китаем и настаивают на скорейшем заключении совместного оборонительного пакта. Даже краткая встреча с Си или дипломатический контакт с Путиным на саммите ШОС не только обостряют внимание США, но и отражают сложившийся в Иране общественный запрос на переориентацию с Запада на Восток. Та же "трясина", что и Афганистан и Ирак. США завязли в войне с Ираном Почему Восток? Китай не стремится к дешевой нефти в регионе, является надежным экономическим партнером без унизительных условий, не строит военных баз, не вмешивается в идеологию и не планирует вторжения в Западную Азию, в отличие от США. Данное понимание сформировалось после войны, хотя могло бы прийти и раньше, если бы не застарелые предрассудки. Китай не только закупает иранскую нефть даже в условиях американских санкций, но и обеспечивает две трети основных товаров, поставляет промышленное оборудование и участвует в развитии железнодорожных коридоров (например, Север-Юг). Война подтвердила, что сухопутные восточные маршруты способны заменить морские пути, контролируемые Западом. Китай проводит стратегию "безоговорочной безопасности" в отношении всего региона, по крайней мере в декларациях, и никто не оспаривает этот факт. В отличие от США, которые требуют от шейхов Залива покорности в обмен на ограниченную военную помощь и за кулисами грабят ресурсы, Китай нацелен на стабильность энергетических рынков, а не на смену режимов. Издержки сотрудничества с Китаем значительно ниже, чем гипотетическое взаимодействие с Западом. Сотрудничество с Западом всегда было обусловлено требованиями внутренних преобразований (под лозунгами прав человека и демократии), изменения региональной политики и пересмотра ядерной программы. Фактически цена такого сотрудничества — отказ Ирана от национальной идентичности. Западная финансовая система (SWIFT, доллар, банковские стандарты) в кризисные моменты превращается в инструмент санкций, что наглядно продемонстрировал опыт СВПД. Сотрудничество с Китаем обходит доллар, опирается на альтернативные институты (БРИКС, ШОС), а санкции против Китая обходятся ему слишком дорого, поэтому Пекин редко прибегает к таким мерам. Запад также экспортирует либерально-демократический дискурс, который в течение трех десятилетий был привлекателен для иранских интеллектуалов, считавших "экспорт исламской революции" причиной враждебности Запада. Китай, напротив, не вмешивается в политический дискурс, признает национальный суверенитет и разнообразие моделей развития, никогда не атакует политическую систему Ирана и официально ее признает. Китай рассматривает Иран не как простого клиента, а как один из цивилизационных центров Шелкового пути. Иран способен сыграть ключевую роль в новом азиатском порядке, где приоритет отдается национальному суверенитету и эндогенному развитию, а не наднациональной либеральной демократии. Вероятно, именно этот дискурс убедил даже бывшие прозападные элиты в том, что Запад утратил монополию на нарратив будущего. Предыдущие иранские правительства рассматривали "поворот к Востоку" как тактический ход для давления на Запад. Однако военный конфликт в Украине и последующие трансформации в Западной Азии превратили этот подход в структурную необходимость. Иранские элиты пришли к пониманию, что западноцентричный мировой порядок не оставляет Ирану места, тогда как Восток с его многополярной риторикой может при условии большей ясности создать основу для реального участия Ирана. Перемены в настроениях западников, ныне активно апеллирующих к Китаю, представляют собой политико-антропологический феномен. Это не следствие внезапной симпатии к Китаю (хотя культурно-цивилизационные связи между странами существуют). Основная причина — разочарование в расчетах: когда Запад в ходе войны обрушился на финансовую инфраструктуру Ирана и заморозил даже гуманитарные активы, элита осознала, что возврат к переговорам с Западом означает сотрудничество с волком, надеясь на его подачки. Реформисты до прихода к власти унижали Путина и Си в своих изданиях, но после смены правительства стали публиковать их совместные фото с президентом Пезешкианом на целых полосах. Теперь эта группа рассматривает Восток как страховку утраченного политического кредита: пакт с Китаем снижает издержки изоляции от Запада. Это дает правительству возможность использовать элитный консенсус для подписания долгосрочных восточных соглашений. Осознание многополярной реальности пришло к иранским элитам с опозданием. Джон Миршаймер, ведущий теоретик наступательного реализма, предупреждал, что Запад не смог понять многополярность. Однако и Иран отставал в этом не меньше, а возможно и больше. Война насильно внедрила эту истину, хотя соответствующие анализы были доступны десятилетиями. Остается вопрос, почему политические и интеллектуальные круги Ирана игнорировали реалистический взгляд на соперничество трех великих держав. Современная иранская интеллигенция двигалась между двумя полюсами: идеологическим идеализмом и прозападным либерализмом. Оба течения избегали геополитического реализма. Элиты (особенно реформистские и умеренные) не рассматривали мир через призму соперничества гегемонов, считая проблемы с Западом всего лишь ядерным недоразумением или вопросом прав человека, который можно урегулировать новым СВПД. Они полагали, что разумное поведение Ирана приведет к признанию его места в мировом порядке со стороны США. Однако, как указывает Миршаймер, США преуменьшают озабоченности безопасности своих соперников, а иранские элиты, напротив, преуменьшали свои собственные, надеясь уйти от геополитического давления. Аналитическая база иранских элит формировалась в основном западными СМИ, где до появления Китая тезисы о многополярности либо отвергались, либо маргинализировались. Привыкшие видеть мир через призму западных медиа, они не анализировали объективные реалии соседства с Китаем и Россией, а следовали линейному западному нарративу о "слабом Китае" и "изолированной России", которые в итоге уступят Западу. Традиционная элита воспринимала Китай как поставщика дешевых товаров (китайские товары стали нарицательными), а Россию — как соседа-угнетателя, не боясь напоминать о страданиях Аббаса-Мирзы (Аббас-Мирза (1789–1833) — наследный принц Персии, при котором по итогам двух русско-персидских войн (1804–1813 и 1826–1828) к России отошли обширные территории на Кавказе, а Персия утратила монополию на Каспийском море – прим. ИноСМИ). Они не понимали, что Ирану следует ориентироваться на вероятного будущего победителя, что требовало признания провала в понимании внешней политики. Для многих элит психологически трудно было признать необходимость фактического присоединения к восточному лагерю, и они не решались на это до начала войны. Китай, создавая параллельные институты (БРИКС, ШОС), строит архитектуру, где США не играют центральной роли. Однако иранские элиты, все еще видящие себя частью долларовой системы, не могли оценить значимость этого процесса, считая эти институты пропагандой. Бывшие прозападные элиты, ныне требующие оборонительного пакта с Китаем, шокированы этим стратегическим опозданием. Они пришли к простому выводу: в многополярном мире ни одна страна не может избежать давления великих держав, если не закрепится в одном из полюсов. И за эту смену взгляда уже заплачена высокая цена. Война сломала познавательную косность, и этот вывод подтверждается наблюдениями за переменами в правительстве. Вместе с тем существуют потенциальные издержки сотрудничества с Китаем. Первая напряженность — Китай не является эксклюзивным партнером, у него глубокие отношения с Саудовской Аравией и ОАЭ. Однако эта проблема в отношениях с США еще острее, поэтому она не рассматривается как серьезное препятствие. Некоторые западники указывают на договоры Китая с арабами, но такие аргументы неубедительны. Ирану, возможно, трудно принять равные доли всех стран в "китайском Ближнем Востоке", но это не отменяет общей логики международных отношений. Вторая напряженность — Россия как конкурент Ирана на газовом рынке. В ответ следует отметить, что поворот к Востоку не означает монопольной ориентации на Москву, а требует множественной дипломатии (например, "Китай плюс один") внутри восточного блока. Третья напряженность — стратегический потолок сотрудничества: война показала, что даже в пик напряженности Китай и Россия избегают полномасштабной конфронтации с США, поэтому совместный оборонительный пакт в краткосрочной перспективе невозможен. Однако ценность Востока для Ирана сейчас заключается в "стратегической неопределенности", ведь Восток может повышать издержки для Запада, не вступая в прямой военный конфликт за Иран. Необходима умная дипломатия с Востоком, а не безоглядная капитуляция, которая противоречила бы национальной и исламской культуре. Следует использовать американо-китайское соперничество для получения максимальных уступок и превращать энергетические и транспортные коридоры в игру с выигрышем для всех. Восток для Ирана не конечная цель, а динамичный путь. Чтобы оставаться на этом пути, Ирану следует перейти от пассивного ожидания к стратегическим действиям. Прошлый опыт показывает, что перемены требуют усилий и сталкиваются с застарелыми предрассудками, однако война настолько подорвала веру в "американский путь спасения", что даже самые пессимистичные взгляды на Восток были пересмотрены. Возможность быть за одно с Си значит строить новый порядок, в котором Иран станет не отстающей от Запада периферией, а центральным якорем Востока.