Турецко-израильское соперничество в Сирии приобретает структурный характер, чему способствуют конкурирующие представления о региональной безопасности, сирийском будущем и военной силе. На протяжении многих лет напряженность между Турцией и Израилем проявлялась главным образом в сфере политической риторики. Разногласия по Газе, правам палестинцев и региональной политике Израиля неоднократно приводили Анкару и Тель-Авив к конфронтации, однако их споры в основном оставались в рамках дипломатии и публичных высказываний. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Недавний израильский авиаудар по Идлибу говорит о том, что это соперничество переходит в новую фазу. Заявление премьер-министра Биньямина Нетаньяху о том, что "операция несла в себе послание для Турции", превратило инцидент в нечто большее, чем очередная атака на сирийскую территорию. Это был сигнал о том, что Израиль выступает против расширения сотрудничества Турции с Дамаском в сфере безопасности и ее новой роли в формировании сирийского порядка после Асада. Данный эпизод возобновил дебаты о том, могут ли эти две страны в конечном итоге вступить в военное столкновение в Сирии. Однако более важный вопрос касается характера самого соперничества. Отражает ли нынешняя эскалация предвыборные расчеты Нетаньяху, говорит ли она о его потребности в фабрикации внешних угроз? Или же в турецко-израильском соперничестве появились структурные основы? Израильские авиаудары стали предупреждением президенту Турции Ответ важен, потому что временную напряженность можно урегулировать с помощью тактических корректировок. Структурное же соперничество требует иного сочетания дипломатии, сдерживания и региональной координации. Анатомия структурного соперничества Сирия стала наиболее заметной ареной турецко-израильской конкуренции, потому что Анкара и Тель-Авив придерживаются принципиально разных взглядов на то, как должна выглядеть безопасность этой страны после падения режима Асада. По мнению Турции, стабилизация требует эффективных государственных институтов, профессиональной армии и достаточного национального оборонного потенциала. Слабое сирийское государство не сможет обеспечить безопасность своих границ, воспрепятствовать реорганизации террористических группировок, контролировать вооруженные группы и содействовать возвращению перемещенных лиц. Таким образом, с точки зрения Анкары, институциональное восстановление Сирии представляет собой непосредственную составляющую безопасности самой Турции. Израиль смотрит на этот процесс иначе. Его первоначальной реакцией на политический переход в Сирии стала серия масштабных ударов по сирийской военной инфраструктуре. Разрушая стратегические объекты, оружейные склады и ослабляя оборонный потенциал Сирии, Израиль стремился помешать Дамаску воссоздать значимую военную мощь. В результате сирийское правительство было вынуждено бороться с внутренней нестабильностью и вооруженными группировками ограниченными ресурсами, полагаясь главным образом на пехоту и легкие вооружения. Стратегия Израиля после Асада также приобрела территориальное измерение. Расширяя оккупацию на землях вокруг Голанских высот и наращивая военное присутствие в глубине сирийской территории, Израиль стремится установить новую сферу влияния и представить ее как формирующийся статус-кво. Цель заключается в том, чтобы политический переход Сирии проходил в пределах границ, определяемых израильским военным превосходством, территориальным контролем и неограниченным оперативным доступом. Турция и Израиль нацелились друг на друга. Азербайджан подключил тайную дипломатию? Израиль также пытался оказывать политическое влияние через сепаратистскую организацию YPG (Yekîneyên Parastina Gel – "Отряды народной самообороны", вооруженные формирования Высшего курдского совета Сирии, — прим. ИноСМИ). Его усилия по созданию влияния посредством YPG указывают на желание сохранить дополнительную точку давления на Дамаск и Анкару. Однако изменившиеся отношения между сирийским правительством и YPG наряду с военными и дипломатическими событиями на местах сузили пространство, доступное для реализации этой стратегии. По мере исчезновения этих вариантов Израиль начал все больше смещать свое внимание на военное сотрудничество Турции с Дамаском. То, что Анкара содействует боевой подготовке, реорганизации и развитию оборонного потенциала Сирии, прямо противоречит желанию Израиля видеть сирийское государство с ограниченными военными возможностями. Дискуссии по поводу турецких военных объектов и деятельности советников усилили эту озабоченность. Таким образом, удар по Идлибу следует рассматривать в рамках более широкой борьбы за то, кто будет определять архитектуру безопасности Сирии. Эта ситуация все больше напоминает структурную дилемму безопасности. Израиль интерпретирует усиление сирийских институтов и роли там турецких военных как угрозу своей свободе действий. Турция, напротив, видит в слабости Сирии постоянный источник терроризма, дробления страны, перемещения населения и внешнего вмешательства. То, что одна сторона считает необходимой мерой безопасности, другая истолковывает как стратегический вызов. Без стабильного дипломатического взаимопонимания это противоречие не может быть решено посредством отдельных соглашений по разрешению конфликтов. Сирийское измерение также отражает более широкую трансформацию на Ближнем Востоке. Обстановка в регионе, возникшая после столкновения между Ираном, Израилем и США, усилила соперничество за будущий порядок безопасности. В этой обстановке Турция все чаще выступает как важный игрок по трем причинам: это ее подход к стабилизации, основанный на региональной ответственности, растущий оборонно-промышленный потенциал и ее способность трансформировать дипломатические связи в инструменты региональной мобилизации и формирования новых альянсов. Дипломатический потенциал Анкары позволяет ей объединять страны с разными приоритетами вокруг общих проблем, превращать политическую координацию в механизмы коллективной безопасности и создавать коалиции, способные увеличить издержки односторонней эскалации. Конкурирующие модели Усиление соперничества включает в себя три различных подхода к региональному порядку. Иран продолжает делать ставку на асимметричные возможности, на рычаги эскалации и на свою способность создавать нестабильность на взаимосвязанных театрах действий. Тегеран стремится продемонстрировать, что региональная стабильность не может возникнуть без учета интересов Ирана — от Ормузского пролива до Ирака, Ливана и Йемена. Израиль перешел от обычного сдерживания к модели военного господства. Его неоднократные воздушные операции, превентивные удары и настойчивое стремление к неограниченной свободе действий отражают усилия по формированию ситуации в регионе посредством постоянного военного превосходства. Турция предлагает иной подход, сочетая дипломатическое взаимодействие, оборонное сотрудничество и региональную координацию. Мекканское соглашение иллюстрирует, как сетевая дипломатия может перерасти в стратегическое согласование позиций, коллективную оборону и коллективное сдерживание. С этой точки зрения, турецко-израильское соперничество выходит за пределы Сирии. Речь идет о разных ответах на один фундаментальный вопрос: должна ли региональная безопасность возникать через военное господство и эскалацию, или она должна формироваться через региональную ответственность, институциональный потенциал и коллективную координацию? Внутренние обстоятельства в Израиле и его международное положение усиливают эту напряженность. Затянувшаяся политика войны Нетаньяху углубила милитаризацию израильского общества, укрепила бескомпромиссные политические тенденции и возвысила военную логику над другими соображениями. Поэтому представление Турции в качестве новой угрозы может служить непосредственным внутренним целям, особенно во время избирательной кампании. Между тем Израиль сталкивается с растущей региональной и международной изоляцией. Его поведение в Газе, дестабилизирующая региональная политика и действия на оккупированном Западном берегу осложнили усилия по расширению механизмов нормализации. Критика со стороны европейских правительств и меняющийся тон политических дебатов в США еще больше изобличили слабость дипломатической позиции Израиля. Эта изоляция помогает объяснить возобновившийся интерес Израиля к углублению сотрудничества в сфере безопасности с Грецией и греческой администрацией на Кипре (так в Турции называют Республику Кипр, в отличие от признанной только Анкарой Турецкой Республики Северного Кипра, — прим. ИноСМИ). Тем не менее попытки превратить эти отношения в открыто антитурецкий союз несут в себе свои риски, включая возникшие в Афинах опасения по поводу того, что Греция может оказаться втянутой в конфронтацию Израиля со всем регионом. Израильские избирательные расчеты могут ускорить кризис, но они не объясняют его в полной мере. Фундаментальное соперничество зиждется на конфликте приоритетов безопасности, на конкурирующих региональных моделях и на разном видении будущего Сирии. Израиль и Турция на взводе: "Все может измениться в момент" Ответ Турции Ответ Анкары на нападение в Идлибе показывает, что она понимает риски, связанные с тем, что израильская эскалация, если ее допустить, будет диктовать условия конфронтации. Вместо того, чтобы рассматривать удар в первую очередь как двусторонний спор, Турция подчеркивает суверенитет, независимость и территориальную целостность Сирии. Это помешало Израилю свести проблему к соперничеству между двумя региональными державами и поставило авиаудар в рамки более широкой дискуссии о региональной стабильности. Турция также активизировала свои дипломатические сети для формирования коллективной оппозиции. То, что разные страны, включая Объединенные Арабские Эмираты, совместно осудили эти действия, продемонстрировало, что израильские военные акции в Сирии вызывают озабоченность не только в Анкаре. Эта способность к дипломатической мобилизации имеет стратегическое значение. Она позволяет Турции превратить общие региональные озабоченности в скоординированные политические действия, а возможно, в более долгосрочные партнерства в сфере безопасности. Таким образом, коллективная дипломатия становится инструментом как управления кризисами, так и формирования альянсов. Второй компонент относится к координации с США. Заявления посла США в Турции Тома Баррака подчеркнули озабоченность Вашингтона политикой Израиля, которая подрывает стабилизацию в Сирии и осложняет более широкие усилия по обеспечению региональной безопасности. Для Анкары взаимодействие с Вашингтоном служит важной цели: продемонстрировать, что противодействие израильской эскалации отражает более широкие стратегические интересы, а не только узкую турецкую повестку. Военные контакты представляют собой третье измерение. Общение между военным командованием Турции и региональными коллегами помогло прояснить позицию Анкары, уменьшить неопределенность и укрепить взаимодействие по нескольким каналам безопасности. Эти усилия отражают базовый принцип сдерживания: военные возможности должны сопровождаться коммуникацией. Государство должно продемонстрировать как готовность защищать свои интересы, так и границы, за пределами которых эскалация становится неприемлемой. Однако дипломатия сама по себе не может решить структурную дилемму безопасности. Следовательно, Турция должна сочетать коллективную дипломатию с надежной военной готовностью. Цель должна заключаться в том, чтобы не допустить дальнейших попыток Израиля препятствовать восстановлению Сирии и при этом избежать ненужных шагов, которые могут превратить соперничество в прямую конфронтацию. Это требует оперативной готовности, более тесной координации с Дамаском и устойчивой поддержки сирийских оборонных ведомств. Это также требует надежных механизмов разрешения конфликтов, способных уменьшить риск просчета. Проблема заключается в балансе между сдержанностью и решимостью. Анкара не должна попасть в западню эскалации, которую Нетаньяху может использовать для достижения внутренних политических целей. В то же время сдержанность не может означать покорное согласие с израильским вето на сотрудничество Турции с Сирией в сфере безопасности или с расширением израильской оккупации вокруг Голанских высот. Израиль может представлять турецкое вмешательство в Сирии как проблему безопасности, но интересы Турции шире и носят более непосредственный характер. Они включают безопасность границ, борьбу с терроризмом, возвращение беженцев, региональное взаимодействие и появление дееспособного сирийского государства. По этой причине Турция не может отказаться от своей политики в отношении Сирии просто потому, что Израиль хочет видеть более слабого и раздробленного соседа. Турецко-израильское соперничество, вероятно, останется важным региональным вопросом, особенно по мере того, как предвыборная политика Израиля усиливает конфронтационную риторику. Если механизмы разрешения конфликтов останутся хрупкими, напряженность вокруг Сирии может еще больше усилиться. Центральный вопрос уже не в том, расходятся ли Турция и Израиль во мнениях о Сирии. Вопрос заключается в том, может ли Израиль навязать региональный порядок посредством военного доминирования, и может ли Турция и ее региональные партнеры предотвратить такой исход с помощью коллективной дипломатии и убедительного сдерживания.