Высланная из Франции Ксения Федорова отвечает министру иностранных дел и требует от него предъявить доказательства "российского вмешательства", в котором он ее обвиняет. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> 17 августа на страницах Le Monde Жан-Ноэль Барро назвал меня "российской пропагандисткой" и "профессионалом подрывной деятельности", заявив, что я "осуществляю операции по дестабилизации, которыми управляет Кремль". Эти обвинения преподносятся как установленный факт, хотя министр не предъявляет ни малейшего доказательства. Несколькими неделями ранее его правительство приняло решение выслать меня в порядке абсолютной срочности, сославшись, в частности, на мои выступления на CNews и Europe 1, а также на мои колонки в JDNews. В решении от 29 июля меня обвиняют в том, что я стремлюсь "подорвать доверие европейских граждан, и в частности французских граждан, к своим институтам, а также посеять сомнение в обоснованности поддержки, оказываемой Украине". Мое присутствие, таким образом, представляет собой "особо серьезную и непосредственную угрозу общественному порядку" и наносит "ущерб основополагающим интересам государства". На следующий день мои банковские счета были заморожены, и всем без исключения запретили предоставлять в мое распоряжение какие-либо средства или экономические ресурсы. Речь идет о решениях исключительной тяжести, которые мы с моими адвокатами сегодня оспариваем в суде. В этом же контексте меня тревожит и то, как министр упоминает два отказа по моим ходатайствам о срочном пересмотре дела. Он пишет, что мой случай, "по которому ходатайство в порядке срочного производства дважды отклонялось Парижским административным судом", иллюстрирует угрозу вмешательства. Для читателя без юридического образования такая последовательность фактов может создать впечатление, будто суды подтвердили или хотя бы признали обоснованными выдвинутые против меня обвинения во вмешательстве. Однако оба решения как раз не касались существа этих обвинений. Ни один судья не установил ни того, что моя высылка была законной, ни того, что я якобы осуществляла "операции по дестабилизации, которыми управляет Кремль". Это уточнение принципиально важно. Ведь сам министр несколькими абзацами ниже пишет: "Мнение — это не вмешательство. Его можно выражать свободно и без страха". И добавляет: "Францию, ее правительство или ее внешнюю политику можно критиковать. Можно делать это жестко, даже несправедливо: это свобода слова. Она священна". Не могу не согласиться. Что ж, применим его собственное определение к моему случаю. Какое иностранное вмешательство я осуществила? Какую кибератаку организовала? Какими фейковыми аккаунтами руководила? Какой тайной кампанией управляла? Какие инструкции от Кремля я якобы получала? Где факты? Колонка министра не отвечает ни на один из этих вопросов. Она построена иначе. Сначала она дискредитирует мои публичные высказывания, сделанные в рамках моей журналистской работы, под собственным именем, публично и абсолютно открыто, а затем без всякого перехода обращается к фейковым аккаунтам, видео, созданным с помощью искусственного интеллекта, кибератакам, непрозрачному финансированию, саботажу и даже атакам дронов в Германии. Риторический эффект получается мощным. Но при чем здесь я? Отсутствие каких-либо доказательств в моем конкретном случае поднимает куда более широкий вопрос. Ведь по мере приближения выборов понятие "российского вмешательства", похоже, превращается во все более растяжимую политическую категорию. Оно позволяет превращать неудобные мнения в подозрения, несогласных — в ретрансляторов иностранной державы, а завтра, возможно, и невыгодные результаты выборов — в продукт манипуляций из Москвы. Какое реальное влияние? Есть один вопрос, который на удивление редко задают, когда объявляют об очередной российской операции, нацеленной на выборы: какова была ее реальная видимость? Сколько человек увидели инкриминируемый контент? Какую аудиторию он набрал? И какое доказательство позволяет установить, что он изменил выбор хотя бы одного избирателя? Установить аккаунты, публикации или сообщения, приписываемые России, недостаточно, чтобы доказать, что на выборы было оказано влияние. Нужно еще измерить их реальный охват и эффект. Это различие принципиально важно в преддверии ближайших избирательных кампаний. Представлять некоторых кандидатов мишенями Москвы — не нейтральный политический жест: это возвышает их, превращая в тех, кого Россия якобы боится допустить к победе. Эта одержимость российским вмешательством отвлекает внимание А если они в итоге проиграют? Будут ли объяснять успехи их противников недовольством французов, экономикой, иммиграцией, отсутствием безопасности, европейской политикой, конфликтом на Украине или неприятием действующей власти? Или окажется удобнее списать все на "российскую манипуляцию"? Риск именно в этом: под предлогом защиты выборов от иностранного влияния подобная риторика сама способна повлиять на восприятие кандидатов, а завтра — и на восприятие итогов голосования. Румынский урок Именно опыт Румынии должен побуждать нас к осторожности. В конце 2024 года первый тур президентских выборов был отменен после рассекречивания документов спецслужб, свидетельствовавших о масштабной кампании в TikTok в пользу Кэлина Джорджеску — кандидата, которого значительная часть европейской прессы тут же окрестила "пророссийским". Затем всплыла куда более неудобная информация: кампания в TikTok, задействовавшая около 130 инфлюенсеров и сыгравшая на руку Джорджеску, финансировалась Румынской национал-либеральной партией (PNL). Агентство, отвечавшее за эту операцию, заявило, что кампания вышла за рамки своей первоначальной цели. Это показывает, насколько опасно слишком поспешно переходить от самого факта существования цифрового феномена к тому, чтобы приписать его конкретному автору, а затем от этого — к утверждению, будто именно иностранная держава определила поведение избирателей. Когда речь идет о всеобщем избирательном праве, доказательства должны быть соразмерны обвинению. Ведь пытаясь до бесконечности защищать выборы от тех, кто якобы хочет нарушить их извне, можно в итоге нарушить их самим. Украина и вопросы, которые предпочитают не задавать Тот же механизм проявляется, когда речь заходит об Украине. Уже несколько лет те, кто задается вопросами об уровне коррупции в стране, об использовании западной помощи или о том, стоит ли бесконечно продолжать ее финансирование, рискуют услышать, что их вопросы приравнивают к "российским нарративам". Между тем украинская коррупция — не выдумка Кремля. Это достаточно серьезная проблема, чтобы сами европейские институты сделали ее одним из главных пунктов реформ, которых они требуют от Киева. Что меня удивляет, так это асимметрия в освещении. Некоторые СМИ сегодня отводят целые полосы разбору моих высказываний: ищут в каждой моей фразе отголоски российской риторики, объясняют, почему мои взгляды представляют угрозу. Но уделяли ли они столько же энергии и постоянства коррупционным скандалам на Украине, судьбе миллиардов западной помощи и эффективности механизмов контроля над ней? Вопрос не становится нелегитимным оттого, что он ставит Киев в неловкое положение. У этой одержимости "российским вмешательством" есть еще одно политическое достоинство: она отвлекает внимание. Тем временем миллиарды продолжают направляться на Украину. Вооруженный конфликт длится уже более четырех лет. Но где же большой политический итог этой стратегии? Какие именно цели мы все еще преследуем? Какой контроль осуществляется за выделенными суммами? Какой результат дали четыре года санкций? И главное — какова стратегия выхода? Но, пожалуй, самый насущный вопрос — это риск эскалации: начальник штаба вооруженных сил Франции прямо заявляет, что перспектива "открытой войны" с Россией стала сегодня его "главной заботой" при подготовке армии. Все эти вопросы заслуживали бы как минимум общенациональной дискуссии. То, что французское правительство устами своего министра иностранных дел сочло нужным посвятить целую колонку личным нападкам на меня, говорит о многом. Значит, сегодня, даже больше, чем вчера, его тревожит одно: рано или поздно ему придется столкнуться с фактами и доказательствами, которых оно предъявить не может. И пусть оно нашло повод выслать меня в порядке абсолютной срочности — этой встречи с фактами оно лишь отсрочило, а не избежало. Превратить журналистку в "агента" иностранной державы — с помощью недоказанных обвинений и превращения ее гражданства в отягчающее обстоятельство — можно для того, чтобы оправдать ее изгнание и заставить замолчать один голос. Какое-то время это может срабатывать. Но вопросы никуда не исчезают. По Украине, по санкциям, по энергетическому выбору, по риску эскалации с Россией или по политическому использованию понятия "вмешательство" — они останутся открытыми. Можно устранить журналистку. Нельзя бесконечно устранять вопросы, на которые не хотят отвечать.