Больше всего, может быть, всегда меня интересовала магия. Я называл мои вещи тайнописью. В Бахе меня интересовали пересечения каких-то линий, давно мне казалась его музыка задачей или загадкой, которую надо разрешить. Это я и делал в своей работе над Бахом. То же самое я ищу теперь у Хлебникова. Некоторые линии я нашел в стихотворении «В этот день голубых медведей». Скрытый смысл я искал в «Разговорах» Платона. И то, что я тогда нашел, — тайную жизнь отвлеченных, почти ничего не обозначающих слов-знаков., снова нахожу сейчас, читая «Федона». Такой же тайнописью была и иерография, которой мы занимались с Леней [Леонидом Липавским] и из которой затем возникла моя «Тайнопись знаков» и Лёнина «Теория слов». Раймунд Луллий, Лейбниц — тоже интересовались магической наукой: непонятными соотношениями бессмысленных знаков. Они чувствовали их реальность.Может быть, эта магия лежит в основе мысли. Мысль — чудо: бессмысленный знак получил значение. Это по содержанию. При совершении этого чуда рождается душа.Это чудо творения мира: пустой, ничего не обозначающий знак стал реальностью. И одновременно из содержаний сознания возникла душа. Содержание души — не душа. Она возникла в своем содержании, но из ничего, как Бог сотворил из ничего небо и землю.Монады Лейбница обладают только двумя способностями: представления и влечения. Может быть, это самое правильное — двойственное деление души. Душа возникает, покидая себя, оставляя свои представления, то есть увлекаясь, и в этом увлечении только существует. Оттенки же и характеры этого влечения называются чувством, желанием, волей, мышлением и т. д. Всех этих оттенков всё равно не перечислить. Уже мышление различается: смутное, непроизвольное — предтеча мысли — и ясное, и иногда трудно найти в них что-либо общее. Иногда непроизвольное мышление ближе к чувству или желанию, чем к ясному мышлению. Здесь не может быть точного разделения, и теория трех способностей очень грубо искажает душу.Из дневника Якова Семеновича Друскина