Женщину обвинили в том, что она плохая мать и тиран из-за того, что она не поддержала ребенка в его решении сменить пол. Теперь она опасается, что подобные действия могут быть криминализованы. Моей дочери было 13 лет, когда она впервые сказала мне, что не уверена, точно ли она девочка. Тогда я еще не знала, что это станет началом испытаний длинною в пять лет. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> В те годы дочь полностью исключила меня из своей жизни. Родители ее друзей считали меня злой. В школе меня обвинили в жестоком обращении с ребенком, и после этого на меня дважды подавали жалобы в социальные службы. "Общество тотального надзора": цифровая истерия Брюсселя набирает обороты Если бы в то время действовал закон о конверсиональной терапии, меня бы арестовали. В разговоре с администрацией школы моей дочери я апеллировала фактами, законами и нормативными актами. Но это никого не волновало. В их глазах я была не нормальной матерью, оберегающей дочь-подростка от опасности. Я была тираном, совершающим чуть ли не преступление. Ранее я уже слышала о детях, меняющих пол. Но я особо не задумывалась об этом и уж точно не предполагала, что это коснется меня. Поэтому, когда однажды дочь вернулась со школы и начала задавать вопросы на эту тему, мне первым делом хотелось ответить: "Это неправда!" Но я вспомнила себя в 13 лет. Я понимала, насколько в этом возрасте дети бывают впечатлительными, поэтому ответила: "Спасибо, что рассказала мне об этом. Я тебя люблю". Словно в параллельной вселенной Примерно через полгода после нашего первого разговора я стала слышать от дочери требования. Сначала она попросила купить ей утягивающий топ для груди. Затем она заявила, что хочет сменить имя и пользоваться местоимениями мужского рода. Насчет местоимений я согласилась, хотя сама ими дочь не называла. Но когда я из соображений безопасности здоровья отказалась покупать ей утягивающий топ, она пригрозила покончить с собой. Страшно было слышать такое! Как так возможно, чтобы моя умная творческая дочка вдруг задумалась самоубийстве? Когда я спросила, где она наслышалась о таком, она ответила: в школе. Позже я узнала, что в школу приходила какая-то представительница "по вопросам разнообразия". Она рассказала детям, что хотела покончить с собой, но операция по смене пола спасла ее. Я начала разбираться в ситуации. Потом я обнаружила, что в сообщениях от школы мою дочь стали называть мужским именем, которое она просила меня использовать. Я поинтересовалась, с какой стати они делают это без моего согласия. С того момента в их глазах я стала плохой матерью, поскольку не поддержала дочь в ее выборе. Вскоре после этого дочь рассказала: в школе ей сказали, что я ненавижу ее и жестоко с ней обращаюсь. Все потому, что я не хочу признавать, что она мальчик и имя у нее другое. Я будто бы попала в параллельную вселенную. Жалобы в социальные службы Я заявила школьной администрации, почему же они не обращались в социальные службы, раз уж считали, что я проявляю жестокость к своему ребенку. И тогда они действительно туда обратились. На следующий год я перевела дочь в другую школу. Но и там ее стали называть мужским именем. Это объяснили тем, что школа участвует в программе британской ЛГБТ*-благотворительной организации Stonewall. Учебное заведение поддерживает детей в выборе гендерной идентичности. Кроме того, вопреки моим возражениям, с моей дочерью начали проводить терапевтические сеансы. Это привело к повторной жалобе на меня в социальные службы. Только на этот раз сотрудники службы пришли к нам домой. Они осмотрели холодильник и выдвижные ящики. Они также побеседовали с другими моими детьми. Дети были напуганы и не понимали, что происходит. К тому же, они чувствовали унижение. Если примут закон о конверсиональной терапии, то я опасаюсь, что он может криминализировать обычные воспитательные процессы. Потому что иногда родителям приходится отказывать подросткам в их сиюминутных желаниях. Это прозвучит странно, но в те годы сотрудники социальных служб и полиции казались мне единственными здравомыслящими людьми. Стоило мне объяснить им ситуацию, как они понимали: мы — обычная любящая и оберегающая детей семья. Однако если закон о конверсиональной терапии вступит в силу, сотрудникам социальных служб уже не позволят действовать в соответствии со здравым смыслом. Разлучение семьи Меня беспокоит, что все это может привести к тому, что детей начнут разлучать с родителями. Я ни в чем не виню свою дочь. Она была ребенком, подвергшимся пагубному влиянию институтов, которые должны были ее защищать. Но если родителей начнут отправлять в тюрьму, это произведет на детей неизгладимое впечатление. Как после такого вообще можно оправиться? В последний раз мы сменили школу, и на этот раз выбрали ту, где не было активной трансгендерной* пропаганды. Дочери предоставили необходимое для взросления пространство. В течение следующих нескольких лет дочь постепенно переросла желание стать мальчиком. Шаг за шагом мы смогли снова наладить общение. Мы не обсуждали то, что произошло. Да и мне самой не нужны все эти сцены, похожие на кадры из фильмов. Самое главное — моя дочь жива, здорова и радуется жизни. Для меня это и есть чудо. * Движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в России