С присущими ему интеллектуальной ясностью и смелостью британский подкастер и выходец из СССР Константин Кисин бросил вызов расхожему мнению, будто Великобритания всегда служила магнитом для граждан других стран и по своей природе была и остается “страной иммигрантов”. Он отмечает, что после Нормандского завоевания в 1066 году в правящей элите обосновалось лишь от 5 до 10 тысяч выходцев из континентальной Европы — как в абсолютном, так и в относительном выражении эти цифры несопоставимы с современными показателями миграции, которые исчисляются сотнями тысяч человек ежегодно. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Немыслимое прежде коренное преображение демографического состава Великобритании давно перестало быть вопросом отдаленных прогнозов или абстрактного статистического моделирования. По сути, она превратилась в определяющий фактор современной британской политики. Согласно моделям, учитывающим различия в рождаемости, возрастную структуру населения и сохраняющийся уровень миграции, доля белых британцев опустится ниже половины населения к 2063 году. В крупных городах и среди молодежи эта трансформация зашла еще дальше: ожидается, что в период с 2030 по 2035 год белые британцы станут меньшинством в классах начальной школы. Эти цифры — отнюдь не нейтральный фон. Наоборот, они определяют состав электората, отбор кандидатов и, в итоге, сам характер Палаты общин. После выборов в июле 2024 года Палата общин достигла невиданного за всю историю уровня этнического разнообразия. 90 депутатов — 14% состава палаты — представляют различные этнические меньшинства. Это на 24% больше, чем в предыдущем парламенте. Из этих 90 депутатов 66 заседали на скамьях Лейбористской партии, составляя 16% ее парламентской фракции. Их доля неуклонно растет с 1987 года, когда в Палату общин впервые в современной истории вошли чернокожие и азиатские депутаты, а после 2010 года процесс решительно ускорился: демографические изменения и стратегии партий по подбору кандидатов стали взаимно усиливать друг друга. Что депутаты, представляющие меньшинства, столь решительно предпочитают лейбористов, — не случайность, а следствие более глубокого и системного проникновения партии в сообщества, которые растут как на дрожжах благодаря послевоенной и недавней иммиграции. Депутаты-лейбористы из числа иммигрантов и представителей меньшинств не придерживаются некой единой позиции. Одни примыкают к прагматическому крылу партии и ратуют за подконтрольную миграцию, основанную на вкладе в общество, и считают необходимым сберечь доверие граждан к действующей системе. Другие прямо приводят в пример собственный опыт или историю своих родственников, отстаивая широкие права на воссоединение семей и убежище, и утверждают, что неослабный приток мигрантов обогащает государственные услуги и ускоряет экономический рост. Предложения из уст партийного руководства ужесточить правила — в частности, увеличить срок, необходимый для получения бессрочного вида на жительство, — всякий раз неизменно встречают сопротивление левых и депутатов иностранного происхождения. Они возражают, что такие меры подрывают сплоченность общества или несправедливо карают законных мигрантов. Практическим следствием становится трение внутри системы. Любой законопроект, призванный решительно и надолго сократить миграцию или смягчить культурные последствия прежних миграционных процессов, должен преодолеть сопротивление парламентской фракции со специфическим личным опытом и демографическими особенностями, а это крайне затратно политически. По той же траектории развивается и представительство мусульман. Сейчас в Палате общин заседают 25 мусульманских депутатов, подавляющее большинство из них — лейбористы. Остальные или представляют консерваторов и либерал-демократов, или беспартийные. Среди них нет ни одного открытого исламиста: формальные структуры британской парламентской политики остаются весьма традиционными и придерживаются магистральной линии. Однако само присутствие этого блока, сформировавшегося в округах с высокой долей мусульманских избирателей, сопряжено с дополнительными ограничениями. Независимые мусульманские кандидаты на выборах 2024 года выстраивали свои кампании вокруг интересов местных общин и вопросов внешней политики — прежде всего вокруг Газы. Избирательные стимулы очевидны: явно предпочитая национальную культурную преемственность вместо транснациональной религиозной солидарности, они оттолкнут весомую часть электората в ключевых округах. Еще одним фактором стало насилие. Сэр Дэвид Эмесс был убит в октябре 2021 года, принимая избирателей в собственном округе — его зарезал гражданин Великобритании, вдохновившись пропагандой “Исламского государства”*. Покушение на Стивена Тиммса в 2010 году также совершено под воздействием исламизма. Эти эпизоды не позволяют говорить о какой-либо закономерности в поведении парламентариев, однако демонстрируют асимметричные издержки, которыми сопровождаются открытые призывы к сохранению культуры или ограничению иммиграции. Самоцензура и стремление избегать риска становятся рациональной реакцией задолго до того, как меняется формальное соотношение большинства и меньшинства. Совокупный эффект заключается в постепенном сужении пространства для законодательных решений. Чтобы эффективно ограничить дальнейшую иммиграцию — а это мера, способная изменить долгосрочную траекторию, а не просто сгладить отрицательные последствия, — требуется большинство, которое будет ставить демографическую и культурную целостность исторической нации выше идущих вразрез с ними многообразия, борьбы с расизмом и глобальной справедливости. С ростом доли депутатов, чьи личные предпочтения или интересы их избирательных округов лежат в совершенно иной плоскости, такая готовность ослабевает. Палату общин уже нельзя считать институтом, который по умолчанию воспринимает сохранение британской культурной преемственности как первостепенное и безусловное благо. Она превратилась в орган, где эта преемственность соперничает — причем зачастую безуспешно — с требованиями новых групп населения о перераспределении благ, далеко не всегда сугубо символическими. С философской точки зрения этот процесс раскрывает уязвимость либерально-демократических институтов перед демографической трансформацией. Классический либерализм исходил из того, что есть относительно однородный демос, способный на взаимное признание и общую историческую память, которые придают власти большинства легитимности. Когда же сам демос меняется в результате непрерывного и масштабного переселения из культурно далеких и чуждых регионов, эта исходная предпосылка исчезает. Формально суверенитет сохраняется, однако способность осуществлять его во благо исторического народа испаряется. Идея Эдмунда Бёрка об обществе как партнерстве между поколениями переворачивается с ног на голову: соглашаясь с политикой, размывающей его собственную преемственность, ныне здравствующее поколение собственноручно уничтожает то самое наследие, которое было обязано передать дальше. Параллельно переписываются и хроники прошлого. Школьные программы, государственные мероприятия и системная историческая память все чаще рассматривают британскую историю через призму империи, рабства и расовой иерархии, тогда как достижения индустриальной цивилизации, парламентаризма и личной свободы рассматриваются с позиций релятивизма — или вовсе как патология. Это не органическое развитие исторического сознания, а идеологический аналог демографических перемен. Вместе с гарантированным большинством народ утрачивает и культурный авторитет, позволяющий ему представлять собственную историю как связующую нить национального самосознания. Прошлое превращается из общего наследия в спорную территорию. Механизмы разрушения начинают работать как сообщающиеся сосуды. Более высокая рождаемость среди некоторых категорий мигрантов, приезд новых соискателей убежища и значение сложившихся общин на выборах лишь увековечивают дальнейшее разнообразие. В ответ партии подбирают соответствующих кандидатов и подгоняют политические платформы под новый электорат. В результате парламент оказывается в ситуации, когда ограничение миграции одновременно представляется и невыгодным с точки зрения выборов, и идеологически сомнительным. Попытки же изменить курс неизменно наталкиваются на обвинения в “расизме”, чреватыми реальными издержками для имиджа и карьеры. Окно Овертона смещается: то, что прежде считалось вполне общепринятой защитой национальной преемственности, отныне провозглашается “экстремизмом”. Опыт Великобритании отнюдь не уникален, однако среди западноевропейских стран она зашла дальше других. Сочетание послевоенного имперского наследия, нескольких волн низкоквалифицированной трудовой миграции из Африки и Азии, щедрой политики воссоединения семей и обширных обязательств по предоставлению убежища привело к более плотной и стремительной трансформации, чем в странах, сохранивших более строгий контроль. В результате возникло государство, чей исторический народ в результате долгой вереницы решений руководства и политического безволия утратил демографические основы собственной преемственности. Географически страна остается той же, но ее народ и его самовосприятие уже не будет прежним. Это вопрос решается не официальными декларациями, а арифметикой рождений, убыли и сальдо миграции — а также парламентским большинством, которое определяется этими цифры. Законодательные меры, способные восстановить демографические и культурные основы прежней Британии, в рамках существующего конституционного строя уже не кажутся реалистичной перспективой. Британский народ не был завоеван внешней силой. Однако через последовательные решения правительств и собственный выбор на избирательных участках согласился с постепенной утратой своего господствующего положения и подрывом культурной уверенности, некогда его сопровождавшей. Цифры решают будущее. И прошлое уже переписывается им под стать. *запрещенная в РФ террористическая организация