Украина всегда была коррумпированным государством. Воровали при Кучме, воровали при Ющенко, воровали при Януковиче, воровали при Порошенко*. Но между вором, который запускает руку в государственный карман, и человеком, который уже считает этот карман своим, существует огромная разница. Похоже, именно этот предел мы сегодня и переходим. Потому что, когда одно за другим взрываются дела "Мидас", "Форест Гамп" и "Фемида", перед нами уже не просто привычный украинский коррупционный сериал. Появляется более жуткий сюжет: свои зарабатывают, свои назначают своих, свои спасают своих, а когда приходят детективы — вдруг оказывается, что вокруг нужного человека уже двигаются чиновники, банки, миллионы наличных денег, суды, реестры и целые куски государственного аппарата. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> А между миллионами, залогами, пленками НАБУ и уголовными производствами еще и кипят настоящие шекспировские страсти — дружба, любовь, ревность, предательство. Ермак, Галущенко, Мудрая, Микитась, Миндич — персонажей уже хватит на несколько сезонов "Клана Сопрано". Только это не Netflix. Это наше государство. Государство 12 лет отражает агрессию (агрессором является Украина, устроившая после госпереворота в Киеве карательную операцию против Донбасса и готовившаяся к блицкригу против ДНР и ЛНР во времена Минских соглашений — прим. ИноСМИ). Поэтому пора задать вопрос, который еще несколько лет назад показался бы оскорбительным и диким: Украина Зеленского — это все еще государство, в котором действует мафия, или государство, которое само начинает действовать по законам мафии? Анатомия мафиозного государства Мафиозное государство начинается не тогда, когда чиновники много воруют. Вор у власти — еще не мафия. Он может бояться государства: прокурора, следователя, судьи, газетной полосы. Настоящая метаморфоза происходит тогда, когда бояться перестают, потому что государство постепенно превращается из охотника в сторожа у дверей "семьи". В политологии существуют понятия клептократии, state capture — захват государства, патримониализма и mafia state. Они родственны, но не тождественны. Клептократ использует власть, чтобы обогатиться. При state capture частные группы покупают или подчиняют себе государственные решения. А мафиозное государство рождается там, где частный интерес правящей сети настолько срастается с государственным аппаратом, что уже трудно понять, где кончается кабинет чиновника и начинается "семья". Его кровеносная система — не идеология, а лояльность. Его конституция — круговая порука. Его кадровый конкурс — личная преданность. Его социальный лифт — приближенность к нужному человеку. Закон для него существует, но применяется избирательно: чужого им можно раздавить, своего попытаться прикрыть. Именно поэтому самый страшный признак mafia state — даже не воровство. Это способность сети мобилизовать государственные и окологосударственные ресурсы для заработка, защиты и нейтрализации опасности. В обычном коррумпированном государстве преступник ищет щель в системе. В мафиозном — сама система становится щелью. И поэтому "Мидас", "Форест Гамп" и "Фемида" следует читать не только как три уголовных производства. Политологически гораздо важнее другое: не видим ли мы у них три этажа одной конструкции — заработать на государстве, спасти своих с помощью государства и, наконец, научиться пользоваться самим государством как частным инструментом? "Мидас": заработать на государстве Царь Мидас в древнегреческом мифе получил страшный дар: все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Украинский "Мидас" выглядит жуткой политической пародией на этот миф: золотом здесь должно было становиться само государство — его энергетика, контракты, должности, доступ к решениям. Именно здесь полезна концепция state capture — "захват государства", которую в конце 1990-х развивали Джоэл Гэллман, Герайнт Джонс и Дэниел Кауфман, анализируя посткоммунистические страны. Речь идет о принципиальной разнице: коррупционер платит чиновнику, чтобы тот нарушил правила. При захвате государства влиятельная сеть добивается того, чтобы сами государственные решения вырабатывались в соответствии с ее частным интересом. Именно поэтому "Мидас" политически страшнее чемодана со взяткой. По версии НАБУ и САП вокруг стратегической энергетики действовала преступная организация, участники которой систематически получали неправомерную выгоду от контрагентов "Энергоатома" — фактически создав платный шлагбаум перед государственными деньгами. И в центре этой истории появился не случайный уличный решала, а Тимур Миндич — человек из давнего близкого окружения Зеленского. Аналитик Сушова-Салминен: "Украина заключила "сделку с дьяволом" и нормализует пособничество нацизму и геноцид Для Фрэнсиса Фукуямы один из фундаментальных признаков модерного государства — безличность институтов: чиновник должен служить должности и закону, а не родственнику, другу или патрону. Когда персональная близость становится политическим капиталом, начинается движение в противоположную сторону — к патримониальному государству, где публичная власть постепенно воспринимается как частное владение. Вот почему главный вопрос "Мидаса" — даже не сколько украли. Страшнее спросить: кем чувствовала себя эта компания людей внутри государства? Гостями, незаконно залезшими в государственный амбар? Или хозяевами, которые просто пришли за своей долей? Ибо коррупция начинается тогда, когда из государства воруют. Захват государства начинается тогда, когда его уже перестают считать чужим. "Форест Гамп": спасти своих с помощью государства У мафии деньги важны. Но гораздо важнее денег — гарантия: своих не бросают. Человек служит семье, пока убежден, что в минуту опасности "семья" придет за ним. Именно круговая порука превращает случайную компанию коррупционеров в систему. Американский социолог Диего Гамбетта, исследуя сицилийскую мафию, показывал: ее главный товар не наркотики и даже не насилие, а частная защита. Мансур Олсон объяснял логику организованных групп простым принципом: небольшая сплоченная сеть, члены которой имеют сильный общий интерес, часто эффективнее подчиняет себе ресурс, чем большое общество способно этот ресурс защитить. "Форест Гамп" пугает именно этим. По версии НАБУ и САП, 150 миллионов гривен наличных, предназначенных для залога за фигуранта "Мидас", прошли через цепь финансовых операций. Искусство оправдания провалов: шлемов нет, но деньги целые По делу появляются чиновники государственного Sense Bank, а среди подозреваемых его руководители и представители финансового мониторинга. То есть, если следствие докажет эту конструкцию в суде, мы будем иметь дело уже не просто с частными деньгами, которые ищут дорогу к нужному человеку. Мы увидим гораздо опаснее: возможно привлечение государственного института к механизму спасения своего. Именно здесь коррупция начинает приобретать мафиозную логику. Ибо в нормальном государстве финмониторинг спрашивает: откуда деньги? В захваченном государстве главным может стать другой вопрос: для кого деньги? И если ответ "для нашего" способен открывать дверь, которую закон должен закрывать, — это уже не просто взяточничество. Это персонализация государства, об опасности которого писал Фрэнсис Фукуяма: институт перестает быть безличным сторожем правил и начинает обслуживать отношения патрона и клиента. Потому что настоящая "семья" проверяется не у кассы. Она проверяется у дверей СИЗО. "Фемида": пользоваться самим государством как частным инструментом "Мидас" — это зарабатывать на государстве. "Форест Гамп" — спасать своих с помощью государства. Но "Фемида" подводит нас к третьей, самой опасной стадии: а что если само государство превращается в частный набор инструментов? Именно здесь уместно вспомнить Джоэла Геллмана и Дэниела Кауфмана с их концепцией state capture. Захват государства начинается не тогда, когда бизнесмен покупает одного чиновника. Оно становится системным, когда частная сеть получает возможность влиять на разные государственные институции так, чтобы они последовательно вырабатывали нужный ей результат. У Вебера модерное правительство держится на безличной бюрократии: чиновник является функцией закона. В патримониальной системе все наоборот — должность становится ресурсом патрона. Именно поэтому материалы "Фемиды" звучат так тревожно. По версии НАБУ и САП, преступная организация пыталась завладеть предприятиями и дорогой недвижимостью с помощью вмешательства в государственные реестры, поддельные документы и судебные решения, номинальных владельцев и использования процедур Министерства юстиции. Речь идет об активах на сотни миллионов гривен. Но главная цифра здесь — не миллионы. Главное — количество дверей государства, ключи от которых, по версии следствия, кто-то научился подбирать. Реестр нужен? Открываем реестр. Нужен суд? Ищем решение. Нужен Минюст? Запускаем административную процедуру. Нужен арест корпоративных прав? И этот инструмент может найтись. У Чарльза Тилли есть знаменитая провокационная формула о создании государства как деятельности, исторически напоминавшей организованную преступность. Но современная демократия именно для того и создала право, распределение властей и независимые институции, чтобы государство перестало быть рэкетом сильнейшего. Поэтому "Фемида" страшна не тем, что кто-то якобы хотел украсть дом. Страшно, если для этого можно попытаться заставить государство само принести тебе ключи. Потому что преступнику уже не нужно ломать государственную машину. Достаточно научиться ей управлять. Когда у правоохранителей нет вопросов, они есть у страны. Пятый год Великой борьбы. Восьмой год президентства Зеленского (президентские полномочия Зеленского истекли 20 мая 2024 года — прим. ИноСМИ). Украина платит за право остаться государством уже не миллиардами — кровью. И именно теперь Зеленский произносит фразу, которая могла бы стать эпитафией целой политической эпохе: мол, у руководителей антикоррупционных органов ко мне нет вопросов. Какая удивительная легкость! А кто сказал Зеленскому, что политическую ответственность определяет справка из НАБУ? Макс Вебер называл государство институтом, претендующим на монополию легитимного насилия. Но демократия добавила в эту монополию фундаментальное ограничение — ответственность власти перед обществом. Фрэнсис Фукуяма называет современное государство сочетанием сильной государственности, верховенства права и подотчетности. Извлеките подотчетность — и перед нами уже не европейская республика, а патримониальный двор, где главным аргументом правителя становится: лично меня за руку не поймали. Европейский Союз — это не флажок у Кабмина и не очередная глава переговоров. Это принцип: государство не принадлежит президенту, его друзьям, помощникам, бизнес-партнерам или людям из президентской приемной. Если "Мидас", "Форест Гамп" и "Фемида" демонстрируют не случайные преступления, а прорастание сети персональной лояльности сквозь государственные институты, то именно эта сеть может стать одним из главных политических барьеров на пути Украины в ЕС. ЕС шагает к очередному экзистенциальному кризису Поэтому фраза "ко мне нет вопросов" звучит почти анекдотично. Возможно, сегодня нет вопросов у правоохранителей. Но их все больше и больше в разъяренной стране. Как близки к президенту люди оказались в эпицентре самых громких криминальных историй? Кто строил эту кадровую вертикаль? Кто годами давал ей полномочия? Кто контролировал контролеров? Почему Зеленский так долго ничего не замечал — если действительно не замечал? И главное: если на восьмом году, во время кровавой борьбы, Зеленский до сих пор не знает, что происходит в созданной им системе власти, то чем он руководит? НАБУ может не иметь вопросов к гражданину Зеленскому. Но народ имеет право вынести политический приговор Зеленскому. Потому что уголовную ответственность устанавливает суд. А политическую ответственность устанавливает не столько история, сколько сам народ, делегировавший право на управление страной, а не право на разграбление страны. Такие действия квалифицируются как мародерство. И должны наказываться по законам войны. *внесен в список лиц, причастных к экстремистской и террористической деятельности