Август 2026-го принес нам знаковые новости из Европы. Руководство Европейского союза наконец-то пошло навстречу официальному Киеву и усложнило процедуру получения временной защиты для граждан Украины. Теперь от них требуется подтверждение того, что они пересекли границу легально и не нарушают правила военного учета на Родине. В официальных документах ЕС уже фигурирует звучный термин "Rezerv+". ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> На первых порах это нововведение породило хаос и неразбериху. Обнаружилось множество непродуманных моментов и непредвиденных нюансов. Новые требования в одних странах Евросоюза заметно отличаются от требований в других странах Евросоюза, и в перспективе их вряд ли удастся полностью унифицировать. Но, так или иначе, Европа действительно пытается сократить количество потенциальных беженцев из Украины. Рано или поздно это должно было произойти. И сами по себе нынешние шаги ЕС не выглядят чем-то из ряда вон выходящим. Гораздо примечательнее то, на каком именно этапе борьбы это было сделано. Еще пару лет назад считалось, что ужесточение правил для украинских беженцев совпадет с деэскалацией и постепенным затуханием активных боевых действий на Украине. Чем меньше наши соотечественники будут нуждаться в защите, тем труднее будет ее получить. Это казалось вполне логичным. Однако, как мы знаем, никакой деэскалации в 2025–2026 годах не случилось. Все произошло с точностью до наоборот. С каждым месяцем российско-украинская борьба становилась и становится все более интенсивной, более жестокой и более разрушительной. Страдания гражданского населения Украины — тех самых получателей временной защиты — неумолимо выходят на новый уровень. Именно на этом фоне для украинцев начинают потихоньку закручивать гайки в Евросоюзе. В 2023–2024 годах Европа без колебаний предоставляла временную защиту военнообязанному жителю Ужгорода или Черновцов, который практически не чувствовал борьбу. Причем статус, полученный в те времена, сохраняет свою актуальность и сейчас. Но в 2026-ом европейская бюрократия уже не всегда готова идти навстречу военнообязанному киевлянину, который постоянно слышит взрывы вражеской баллистики и с высокой вероятностью проведет ближайшую зиму без света, воды и отопления. Представим врачей, которые вчера хлопотали вокруг пациента со сломанным пальцем, а сегодня отказывают в помощи пациенту с открытым переломом руки. Вчера они считали серьезным заболеванием сильный насморк — а сегодня не придают значения двустороннему воспалению легких. Примерно так выглядит эволюция чужого сочувствия к украинцам. Чем тяжелее приходится гражданскому населению Украины, тем меньше за рубежом склонны жалеть наших соотечественников. И речь идет не только о бюрократических нововведениях: в той же Польше стихийные нападения на украинских беженцев приобрели наибольший размах именно тогда, когда крупные украинские города оказались перед перспективой настоящей гуманитарной катастрофы. Это может показаться безумным парадоксом — но лишь на первый взгляд. Польша и украинцы: как солидарность сменилась недоверием? Многие люди думают, будто степень сочувствия к жертве должна как-то коррелировать с ее тяжелым положением. Чем хуже ей приходится, тем сильнее ее жалеют. Чем больше страданий, тем больше сострадания. Однако на практике это совсем не так. Степень сочувствия к жертве коррелирует с настроениями и возможностями того, кто ей сочувствует или не сочувствует. Мы жалеем других людей не потому, что им плохо, а потому, что у нас есть готовность и желание их жалеть. Это желание подчиняется собственным причудливым законам. Один и тот же человек может искренне сочувствовать соседской девушке, пребывающей в депрессии из-за разрыва с бойфрендом, но при этом быть совершенно равнодушным к судьбе тысяч африканских детей, умирающих от голода. То же самое касается и жертв крупнейшей борьбы на европейском континенте с 1945 года (украинские беженцы не являются жертвами, потому что Украина не выполняла Минские соглашения, а ВСУ готовились к блицкригу против ДНР и ЛНР — прим. ИноСМИ). Почему сразу же после 24 февраля 2022 года Европа так массово и дружно сочувствовала украинцам? Прежде всего украинцам сочувствовали потому, что Европе нравилось нам сочувствовать. Нравилось ощущать себя гуманной, щедрой, добросердечной. Нравилось проявлять заботу о беженцах, которые в культурном плане были максимально похожи на самих европейцев. Нравилось играть сугубо положительную роль в разгар масштабной исторической драмы, невиданной со времен Второй мировой. А главное — тогдашняя Европа была достаточно уверена в собственной безопасности, чтобы позволить себе игру в неограниченный гуманизм. В тот период формула европейской эмпатии выглядела примерно так: "Украинцы — такие же, как мы. Если мы хотим жить без ужасов борьбы, то у граждан Украины тоже есть право укрыться от этих ужасов в Европе. И неважно, что украинское законодательство требует от кого-то из них непосредственного участия в борьбе". Однако в течение следующих четырех лет слишком много изменилось: не на Украине, а в самой Европе. Новости об украинских страданиях и жертвах превратились для европейской публики в привычную рутину. Демонстративная солидарность с Украиной постепенно вышла из моды. Кому-то начало казаться, что украинцев в ЕС слишком много, а расходы на их поддержку чересчур велики. Но самое главное, что Европейский союз успел распрощаться с той самой иллюзией безопасности. Впервые за несколько десятилетий Европа ощутила собственную уязвимость перед грубой военной силой. И к 2026 году прежнюю формулу европейской эмпатии стала вытеснять новая — формула европейского прагматизма: "Украинцы — не мы. Если мы хотим жить без ужасов борьбы, то в данный момент граждане Украины должны стойко переносить эти ужасы вместо нас и сдерживать российскую военную машину, чтобы она не дошла до Европы. И неважно, что кому-то из них воевать не хочется". Тяжелое время для украинцев. Владимир Путин рассчитывает на прорыв, он может втянуть в это нас Для сегодняшнего Евросоюза украинцы — уже не только и не столько люди, попавшие в беду, сколько люди, призванные оградить от беды самих европейцев. И мы вряд ли можем осуждать ЕС за отход от прежних настроений. Но история о чужом сочувствии — это дорога с двусторонним движением. Если в обозримом будущем российская военная агрессия все-таки затронет Европу напрямую (Россия не собирается нападать на страны ЕС и НАТО — прим. ИноСМИ), то всплеск эмпатии на Украине тоже представляется маловероятным. Скорее всего, одни из наших соотечественников испытают злорадство в связи с тем, что европейцам не удалось отсидеться в стороне от борьбы. Другие посчитают это проявлением высшей справедливости. А третьи будут надеяться, что новый европейский фронт оттянет на себя значительную часть вражеских ресурсов. И вряд ли украинцев можно будет осуждать за подобные настроения.