Когда конфликт на Украине закончится, Москве предстоит стать частью новой архитектуры безопасности, утверждает Андрей Мельниченко. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Великие войны начинаются не с первыми выстрелами. Линия фронта — это лишь точка, где копившееся под спудом давление прорывается наружу. К этому моменту фундамент уже разрушен: язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание того, что допустимо, и способность воспринимать другую сторону как часть единой системы, а не как угрозу, подлежащую устранению. Когда эти узы рвутся, политика больше не направляет события — она сама им следует. Россия встречает свой "Рассвет". Аналог Starlink уже стал реальностью. Технологический прорыв России в СВО возглавили частные фирмы Конфликт на Украине — именно такой случай. У него есть несколько сторон: трагедия народов, веками живших в рамках общего исторического пространства; конфликт между Россией и Западом; наконец, спор о территории, союзах, исторической памяти и будущем мирового порядка. Но в основе всего этого лежит более глубинный сбой: современный мир утратил механизм, благодаря которому крупные державы некогда сосуществовали в рамках единой системы безопасности, не отрицая статуса друг друга. И когда этот механизм выходит из строя, нравственные формулы начинают заменять собой архитектуру, а стремление карать ошибочно принимается за стратегию. Я не политик и не идеолог. Политики руководствуются волей, а идеологи — верой. Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов; преобразование их в удобрения и электроэнергию; логистика, которая структурирует эти потоки; и, наконец, долгосрочные перспективы. Эти системы безразличны к декларациям. Они функционируют лишь дотоле, доколе держатся ключевые сочленения, — и наоборот, выходят из строя, когда несущие конструкции нарушаются. Этот поток подобен реке: его нельзя взять и отменить. Его можно лишь перенаправить, но он не исчезает. Я пытаюсь описывать мир как физик: таким, каков он есть, а не каким его хотелось бы видеть. Меня во многом сформировала Чернобыльская катастрофа 1986 года, которая произошла недалеко от города, где я родился. Это доказательство того, что сложная система, таящая в себе огромное количество энергии, не прощает ни просчетов, ни самонадеянности. Последовательность мелких событий может вылиться в катастрофу даже раньше, чем кто-либо осознает, чтó происходит. Пережитое не дает мне относиться к ядерному фактору как к некой абстракции: это предельное ограничение, вне которого задача теряет всякий смысл. Там, где последствия необратимы физически, такой подход — единственная приемлемая форма ответственности. Когда суверенитет становится проблемой Главный парадокс текущего момента заключается в следующем: спрос на международную безопасность как никогда высок, однако системная инфраструктура, созданная для ее обеспечения — нормы, правоохранительные органы, общие рамки легитимности — как никогда хрупка. В такой обстановке возникает соблазн счесть суверенитет противников источником нестабильности. В этом эссе я берусь утверждать обратное: уничтожение суверенитета не решает проблему безопасности — оно лишь устраняет единственный механизм, с помощью которого проблема можно решить в принципе. Украина — не просто поле битвы между Россией и Западом. Ее государство, общество и политическая воля заплатили ужасную цену. Суверенитет Украины — неоспоримый факт. Однако безопасность Украины, выстроенная на постоянном отрицании суверенного влияния России, столь же нестабильна. Сосед с заранее известными интересами и предсказуемыми издержками за свои обязательства представляет собой безопасность принципиально иного уровня, нежели сосед, движимый реваншизмом или мнящий себя осажденной крепостью. Устойчивый мир требует суверенитета обеих сторон — не потому, что они непременно должны любить друг друга, а потому, что заключать надежные соглашения могут лишь субъекты. Сегодняшняя Россия обладает суверенитетом: она принимала и продолжает принимать свои решения самостоятельно. Это не оценочное суждение, а непреложный факт. Россия определила свои жизненные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несет ответственность за последствия своих решений. Господствующий на Западе дискурс о будущей России, при всех вариациях в политическом оформлении, преследует одну цель: уничтожить этот суверенитет или радикально его ограничить. Логика ясна. Если российский суверенитет считается угрозой, то его устранение должно решить проблему. Эта логика подтверждается примерами из новейшей истории. Включение Германии и Японии в западный мир после Второй мировой войны надолго искоренило реваншизм в побежденных державах. Однако аналогия несовершенна: Россия не побежденная держава, а ее правительство не распалось, а продолжает управлять страной. Впрочем, основополагающая надежда та же: что страна, лишенная стратегической автономии, в итоге смирится с правилами тех, кто ее забрал. Но такой подход глубоко ошибочен. Суверенитет — необходимое условие любой стабильной архитектуры глобальной безопасности. Это вовсе не означает, что суверенитет гарантирует стабильность — действия всякой суверенной страны могут влиять на безопасность других. Но без него такая архитектура невозможна в принципе. Прочный мир не может быть заключен с ходатаем, потому что ни один проситель на самом деле не несет ответственности за свои решения. Соглашение, заключенное на таких условиях, не приведет к постоянному миру — лишь к временной паузе между различными фазами конфликта. На Западе обсуждаются четыре сценария развития будущей России. При всех различиях в политическом оформлении, каждый из них влечет за собой полную утрату или серьезное ограничение суверенитета и, таким образом, разрушает единственный механизм, который наделяет государство ответственностью. Первый рисует униженную Россию на периферии Запада. В долгосрочной перспективе это породит лишь агрессивный реваншизм. Версальский мир не установил порядка, а привел лишь к накоплению задавленной энергии. Россия — не Веймарская Германия, и современный мир не точная копия мира 1920-х, однако основополагающая логика верна: если суверенитет крупной исторической нации нарушается, он редко когда исчезает полностью — а возвращается в более опасной форме. Во втором сценарии Россия втягивается на орбиту Китая. На первый взгляд, китайский путь выглядит как простая замена западному: Россия внедряется в китайские цепочки поставок и получает доступ к рынкам, технологиям и финансированию, а взамен предоставляет сырье, географию и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это напоминает рациональный компромисс. В долгосрочной — меняет вектор зависимости. Россия на первый взгляд сохранит атрибуты великой державы, но на деле станет лишь внешним контуром китайской стратегии: рынком сбыта для китайских товаров, источником ресурсов, транзитным коридором и буфером, поглощающим давление на Пекин. Россия рискует занять положение, структурно схожее с тем, что Запад уготовал Украине: это спорная зона, где делают ходы более крупные игроки. Это не равноправие стран — а логика использования пограничного пространства в интересах внешнего центра. Однако ценность зависимой России для Китая была бы крайне сомнительной. Очевидная асимметрия такой связи будет пагубной: на ее основе легко создать антикитайскую коалицию, соседи Китая будут волноваться, а внутри России в итоге сформируется четкое стремление выйти из подчиненного положения. Поведение Китая уже показывает, что он это сознает. Он охотно пользуется преимуществом, но не стремится довести его до формального вассалитета. А недавний болезненный опыт технологической зависимости от Запада, о котором свежо предание, — гарантия того, что Россия добровольно не согласится на аналогичное положение с Китаем. Третий сценарий — это раскол и расчленение России, которая очень скоро станет неуправляемой. Разгорится борьба за ядерный арсенал, ресурсы, границы и историю. Этот сценарий подрывает сплоченность, на которой зиждется ядерное сдерживание. Цена, уплаченная в ходе постсоветских конфликтов, включая трагедию на Украине, делает такой исход, на мой взгляд, невозможным. Наконец, последний вариант для России — превратиться в крепость: неприступную, мобилизованную и пребывающую в постоянной осаде. Технологии, наука, капитал и доверие граждан не крепнут в условиях постоянного чрезвычайного положения. Такой порядок не прекращает боевых действий — он лишь превращает конфликт из отдельно взятого события в способ организации государства. Формы различаются, однако системный результат один и тот же. Почему истощение не может служить стратегией Переговоры работают, когда обе стороны убеждены, что противник может и хочет отстаивать свою позицию до конца. Когда одна из сторон приходит к выводу, что другая блефует или в принципе не способна довершить начатое, она прекращает искать решение за столом переговоров. Это не оправдание того или иного применения силы. Это описание дипломатического провала: это происходит не только из-за недобросовестности, но и из-за утраты доверия с обеих сторон. А понимать этот механизм — вовсе не значит одобрять его последствия. В глазах России конфликт на Украине ведется против всего Запада — с использованием западных денег, оружия и технологий. И такое восприятие предопределяет всякое решение Москвы. Корни конфликта отчасти кроются в структурном дисбалансе, образовавшемся в Европе по окончании холодной войны: опасения Москвы по поводу безопасности были услышаны, но никогда всерьез не рассматривались. После политических потрясений на Украине в 2014 году Россия заключила, что дипломатия себя исчерпала, и перешла от слов к действиям — сначала в Крыму, а затем, восемь лет спустя, в четырех восточных и южных областях Украины. Первоначальных целей Москве достичь не удалось. По мере затягивания конфликта Россия пересмотрела приемлемый для себя исход. Заявленные во всеуслышание условия сузились до трех: признание территорий, вписанные в российскую конституцию; правовая защита русскоязычного населения; и официальное обязательство Украины соблюдать нейтралитет. Запад, тем временем, пересмотрел собственные устремления. На смену дискуссиям о будущей архитектуре безопасности Европы, так толком и не начавшимся, пришла новая оперативная цель: истощение. Точное значение этого слова зависит от конкретной столицы: одни рассуждают об ослаблении военного потенциала России, другие — о сдерживании ревизионизма, третьи — о сигнале потенциальным агрессорам в других местах. На деле же опосредованная война стала инструментом долгосрочного давления на Москву. Формула "поддерживать Украину столько, сколько потребуется" удобна тем, что отодвигает решение сложного вопроса: какой порядок безопасности в итоге должен установиться в Европе и какое место в нем займет Россия? Географически боевые действия развернулись на украинской земле, формально воюют украинцы. Это полностью устраивает Запад: самые тяжелые человеческие и экономические потери несут Украина и Россия, тогда как опосредованное влияние на западную экономику ощутимо, но оценивается как приемлемое. Однако у этого формата есть стратегический недостаток, о котором редко говорят вслух. Вывод Москвы из всего этого весьма однозначен: в сложившихся условиях первоначальная цель России — создание нового европейского порядка безопасности, в котором она станет участником, а не управляемым объектом, — недостижима в принципе. Отдельные сражения можно выиграть или проиграть, в войне же на истощение победа невозможна в принципе. Это скорее увековечивает проблему, чем решает ее. Нынешний формат не может длиться вечно. Экономически и технологически превосходящая коалиция, поддерживающая армию противника, сдерживая при этом свое непосредственное участие, в итоге сменится чем-то еще: либо иной, более прямой формой противостояния, либо политическим урегулированием. Вопрос не в том, произойдет ли этот переход или нет, а в том, когда и на каких условиях. Ядерное оружие переводит этот вопрос в экзистенциальную плоскость. Сдерживание работает не потому, что это оружие существует, а потому, что есть рациональные центры принятия решений, открыты каналы связи и обе стороны понимают, где проходят границы возможного. Когда доверие рушится и эмоции вытесняют холодный расчет, ядерное оружие перестает быть инструментом сдерживания и из последнего средства превращается в источник постоянного риска. Всякая стратегия, которая рассматривает ядерную эскалацию как управляемое расширение обычного давления, зиждется на ложном постулате: что сложную систему можно довести до предела и остановить именно там, где это политически удобно. Реальные системы работают иначе. Ни суверенитет, ни взаимное признание необходимости соглашения еще не гарантируют, что оно будет достигнуто. Не менее важен вектор приложения суверенитета. Поддерживает ли он общие рамки или разрушает их — это определяется, прежде всего, внутренней политикой страны. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории России не может быть решен извне. То, как Россия ведет свой политический процесс и на какие цели она направляет свой суверенитет — этот вопрос может быть решен лишь внутри ее самой, без оглядки на сторонние предпочтения. Всякая попытка управлять этим процессом извне не только заранее обречена, но и в принципе контрпродуктивна: она разрушает само предварительное условие — суверенитет, без которого прочный мир в принципе невозможен. Это нужно принять не из приязни к России, а из понимания того, что альтернативы этому признанию попросту не существует. У меня есть основания полагать, что осознание наступит, и понять их можно, лишь объяснив, почему оно не наступило раньше. Строители новой России — предприниматели, ученые, художники, спортсмены; профессионалы, создававшие ее экономику, наделявшие ее смыслом, выстраивавшие ее репутацию в мире, — считали себя преимущественно интернационалистами. Это не было ни слабостью, ни наивностью. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука придерживается международных стандартов, технологии поступают из лучших источников, права и обязанности регулируются западным законодательством в западных судах, дети учатся в лучших университетах мира, капитал размещается там, где он защищен. Этот выбор означал, осознанно или нет, передачу значительной части суверенитета внешним системам. И не потому, что таков был изначальный замысел. Просто казалось, что правила нейтральны и доступ открыт для всех. Долгие годы российские власти предупреждали, что это ошибка. Сторонники глобальной интеграции возражали, что это пережиток советского мышления. Время доказало, что они ошибались — но не потому, что никакой глобализации не было, а потому, что она никогда не была нейтральной. Санкции явственно это показали. Их ввели одни люди в интересах других — и могут пересмотреть их под воздействием политических решений. Мой собственный опыт жизни под западными санкциями показателен не с точки зрения личной обиды, а как свидетельство того, что сама инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы замораживаются. А права, некогда считавшиеся неприкосновенными, отменяются политической волей. Системный эффект санкций оказался шире их первоначальной цели. Оторванность от глобальных систем — финансовой, технологической, правовой, образовательной — поставила российский творческий класс перед выбором, которого он никак не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, которого он тщательно избегал в течение трех десятилетий: как выстроить свой мир внутри России, по собственным правилам и стандартам. Этот процесс не быстр и не прост. Однако же неизбежен, поскольку глобального мира в прежнем понимании больше не существует. Тем, кто умеет творить, приходится выбирать не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и расколотым миром, где каждый блок устанавливает собственные правила. В этих условиях логика созидания направлена внутрь: построить нечто привлекательное — для тех, кто уехал давным-давно с распадом СССР, для тех, кто уехал недавно, и для русскоязычного мира в целом. Жесткие ограничения — военное давление, экономические санкции, информационная война — требуют эффективности. А эффективность возможна лишь когда все слои общества работают сообща. В каждом из них достаточно мыслящих людей, чтобы признать, что минимальный общий интерес — сохранение суверенитета — совпадает. Об остальном можно договориться. Суверенитет — это вопрос не только государства. Это важнейший вопрос для всех, кто живет и работает в стране: граждан, предприятий и учреждений. Для граждан величие страны измеряется не помпезностью ее лозунгов, а тем, насколько она защищает интересы народа. Люди голосуют ногами и жизненными стратегиями. Если стране не хватает суверенитета, она рано или поздно теряет тех, кто способен служить ценным ресурсом, а не обузой. Компаниям, представленным на международном рынке, суверенитет нужен ничуть не меньше. Можно создавать прихотливые структуры собственности и составлять контракты в самых сложных юрисдикциях. Но, в конечном счете, оптимальную защиту контрактов и инвестиций обеспечивает сильное государство за твоей спиной. Неамериканские и некитайские компании ждет неприятный выбор: предоставлять крупным игрокам ресурсы и рынки в обмен на защиту или соглашаться на роль местного игрока, над которым довлеет постоянная угроза навязанных извне решений. Суверенная альтернатива — согласовать стратегию с государством, для которого крупный бизнес — неотъемлемая часть стратегического потенциала, — единственная, которая не требует отказа от будущего. В XXI веке суверенитет государства приобрел явное экономическое измерение: способность создавать добавленную стоимость в пределах собственной юрисдикции и направлять ее на укрепление собственного суверенитета — а не чьего-либо еще. Российское деловое сообщество состоит из людей, способных не просто выживать в рамках заданных правил, но и менять саму среду: разрабатывать и строить новые рынки, целые отрасли и системы управления. В последние десятилетия их отбор происходил не по идеологическим соображениям, а через конкуренцию, кризисы и реструктуризацию — его проходили те, кто умеет просчитывать последствия, считаться с интересами других и находить приемлемые компромиссы. Их роль в дискуссии о направлении развития российского суверенитета не политическая, а творческая: вопрос не в том, кто правит, а в том, что строится. Крупный российский бизнес, инвестирующий в суверенную Россию, со временем станет ее неотъемлемой частью. То же самое коснется и других важных институтов. Как следствие, сама Россия преобразится. Если мы будем стремиться к суверенитету, который создает единство между гражданами и институтами, надеюсь, что со временем мы исправим все внутренние перекосы, в которых тоже повинны в силу того, что когда-то столь охотно самоустранились. Привлекательность предсказуемости Суверенная Россия устроит не всех. Но в долгосрочной перспективе это будет выгоднее любых других вариантов. Внешние игроки должны выбирать не между дружественной Россией и враждебной. Это выбор между Россией, чье поведение предсказуемо, и Россией, чья траектория неизвестна. В формирующемся мире предсказуемость важнее симпатий. Внутренняя дискуссия о том, какой должна быть Россия, неизбежна. Но этот разговор состоится после конфликта и внутри страны. Миру предстоит выбирать не между любовью к России и ненавистью к ней, не между наказанием и прощением и не между моральной чистотой и политическим цинизмом. Мы стоим перед двумя вариантами будущего: одним, где крупные державы снова научатся уважать суверенитет друг друга, и другим, где каждая попытается превратить других в объекты пользования. Именно второй путь уже привел нас туда, где мы оказались. Главное — это отойти от пропасти. Лишь тогда мы сможем задаться вопросом, как мы сюда попали и как обустроить мир иначе. Эта задача для следующего поколения. Наша роль — обеспечить, чтобы им было с чем работать. Андрей Мельниченко — крупный российский промышленник, находящийся под западными санкциями