Источник epub pdf Оригинал: 9МбСодержание№ 36. Сентября 1-гоПастырская осторожность и воздержанность в слове // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 1–7.Миронович Иоанн, свящ. Новая плодотворная сторона пастырской деятельности // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 7–11.Житейские отношения священника // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 11–21.В области вопросов из церковной практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 21–28.№ 37. Сентября 8-гоГ.Б. Правила св. Василия Великого для проповедников // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 29–50.Соколов Михаил, свящ. Достойное сожаления положение священника при устройстве церковно-приходской школы // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 50–56.Качества иерархических лиц, по указанию ап. Павла в послании к Титу // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 56–65.Из письма к новорукоположенному священнику // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 65–68.№ 38. Сентября 15-гоЖитейския отношения священника // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 69–79.Б. Письма к сомневающемуся в вере. Письмо 9-е. Христианское смирение не есть самообман // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 79–87.Почему епископы и пресвитеры называются пастырями // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 88–90.Бухарев И., свящ. Заметка священнослужителя // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 90–91.Одна из причин религиозно-нравственного упадка в простом народе // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 90–91.№ 39. Сентября 22-гоПостановления Преосвященных Югозападного края, собиравшихся в г. Киеве в сентябре 1884 г., утвержденные Святейшим Синодом и содержащие меры // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 93–102.Платон, митр. Киевский и Галицкий. Пастырское вразумление посылающим безыменные письма // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 102–106.Постоянное проповедывание пастырями слова Божия // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 107–110.Певницкий В. Житейские отношения священника // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 111–123.Программа церковно-приходской летописи // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 124.№ 40. Сентября 29-гоН.Д. О форме проповеди // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 125–132.Сельский Священник. Братский совет новорукоположенному в сельский приход священнику относительно таинства Елеосвящения // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 132–142.В чем заключается сущность псаломщического служения // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 143–145.Н.Д. К вопросу о взаимных отношениях между молодыми и старыми священниками // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 145–150.Руновский Павел, свящ. Исповедь // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 150–159.Что читать народу? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 159–160.№ 41. Октября 6-гоН.Д. О настроении при совершении пастырских обязанностей // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 161–166.Лакербай В. Должно ли молиться об усопших крещенных младенцах? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 161–177.В дополнение к вопросу о заупокойном молении об усопших крещенных младенцах // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 177–178.Брояковский Серапион, свящ. Картинки современного нравственного состояния народа и причины, способствующие упадку его // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 178–186.Мысли св. Тихона Задонского о пастырстве // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 186–188.№ 42. Октября 13-гоПастырская твердость в учении // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 189–192.Пригоровский А., свящ. Хлеб-соль при требах // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 193–194.В области вопросов из церковной практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 195–213.Зверев Петр, свящ. В защиту диаконства // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 213–215.О раскольнических укоризнах троеперстию // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 216.№ 43. Октября 20-гоПастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 43. С. 217–230.В-ский И., свящ. Тяжелые дни в жизни пастыря // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 43. С. 230–234.З. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 43. С. 234–238.№ 44. Октября 27-гоО продолжении издания «Руководства для сельских пастырей» в 1886 году. // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 239–240.Дмитриевский А. 5 сентября. Служба (и҆́на) святаго пророка Захарии и святыя праведныя Елизаветы // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 241–252.Пастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 252–262.З. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 262–268.№ 45. Ноября 3-гоЗарницкий Николай. Дмитревская суббота // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 269–272.Пастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 272–283.Б. Письма к сомневающемуся в вере Письмо 10-е (В ответ на недоумения: как возможны противоречия между религией и жизнию, и имеет ли какое влияние религия на жизнь человека?) // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 272–283.Должно ли совершать литургию в пяток пред Рождеством Христовым и пред Крещением Господним, на который переносятся царские часы, по случаю навечерия этих праздников в субботу и в воскресенье? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 296–297.Соображения по поводу диаконской реформы // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 297–299.Афонский Василий, свящ. Что читает наше духовенство // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 299–300.№ 46. Ноября 10-гоИсидор, митр. Новгородский и С.-Петербургский. Архипастырское воззвание к духовенству Новгородской епархии // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 301–310.Дмитриевский А. Праздник в честь Покрова Пресвятыя Богородицы и величание для него // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 311–316.Гр. Смирнов. Пастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 316–329.Преображение Господне // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 329–337.Участие священников в составлении духовных завещаний неграмотным прихожанам // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 338–340.№ 47. Ноября 17-гоЦерковная иерархия в творениях мужей апостольских // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 341–348.Исцеление бесноватого // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 348–354.Пастырские мытарства // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 354–365.К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 365–371.Из записок священника // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 371–375.Форма присяги, или клятвенное обещание при приводе церковных старост к присяге // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 375–367.Архипастырское внушение // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 376.№ 48. Ноября 24-гоНедельский А., свящ. Братский совет новорукоположенному в сельский приход священнику относительно совершения погребений// Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 48. С. 377–390.Б. Письма к сомневающемуся в вере. Письмо 11-е. О судьбе младенцев, умирающих без крещения // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 48. С. 395–400.№ 49. Декабря 1-гоСофронович Иларион, свящ. Чтецам и певцам // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 403–409.Д-ский А. Кто виноват? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 409–422.Священник. Еще несколько слов по поводу статьи «Торжествующее диаконство» // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 428–429.№50. Декабря 8-гоН. Д. Пастырская деятельность по отношению к предупреждению преступлений// Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 435–441.Д-ский А. Кто виноват? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 441–450.Притча о царе, считающемся с рабами // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 451–453.Значение особенностей похоронных обедов // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 454–456.Архагельский Д., свящ. Несколько вопросов с ответами относительно прав священно-церковно-служителей, их жен и детей на пользование церковною землею // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 457–472.№ 51. Декабря 15-гоПастырь – общий пример добродетели // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 483–484.Учение Иисуса Христа о нерасторжимости брака и о безбрачии // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 485–490.№52 и 53. Декабря 22–29-гоХойнацкий А., прот. Об исповеди пред так называемыми привиллегированными духовниками // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 505–526.Л-ин М.А. Языческие обряды в праздновании русским простонародьем Рождества Христова и Нового года // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 526–537.Беседа иисуса христа с богатым юношею и с учениками об опасностях богатства // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 504–505.Недельский А., свящ. Ответ брату-сослужителю на вопрос: следует ли при Елеосвящении помазывать ноги больного? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 546–549.Меры к возбуждению в пастырях энергии к ведению внебогослужебных духовных бесед // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 550–551.Почему не совершается литургия в пятницу пред Богоявлением если этот праздник случится в воскресенье или в понедельник? Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 552–551.В области вопросов из церковной практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 556–571.Заупокойная ектения по Афонскому диптиху // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 572.№ 36. Сентября 1-гоПастырская осторожность и воздержанность в слове // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 1–7.«Сия воспоминай, свидетельствуя пред Господом, не словопрестися, ни на куюже потребу, на разорение слышащих» (2Тим.2:14–26). Этот совет Апостола имеет великую важность для пастырей и указывает на некоторые особенности евангельского учения. Христианский проповедник – не витийствующий ритор, не диспутирующий софист: – это посланник Божий, обращающий людей, свидетель истины, утверждающий се свидетельством Божиим, как самым верным ручательством ее неприложности. Нет ничего более противного духу апостольского служения и ничто так сильно не вредит успеху торжества истины, как страсть к спорам. Чтобы понять и усвоить божественную истину, требуется душевное внимание, тихое и бескорыстное. Когда душа взволнована, когда действуют интересы самолюбия, тогда все силы разума направляются к тому, чтобы одолеть противника, отвергнуть его доказательства или спутать их силою диалектики. В таком случае душа мало бывает открыта для принятия божественного света. Впрочем, иногда и споры бывают необходимы или для научения, или для вразумления заблуждающихся. Но не следует допускать, чтобы страсть к спору господствовала, чтобы противники основывались только на силе разума и превосходстве своей диалектики. К истине приводят души людей, только располагая их к ней, а располагают их к принятию ее только бескорыстным милосердием и кротостью, но сильною любовью к истине. Совет ап. Павла своему ученику относительно споров должен постоянно руководить действиями служителей Евангелия. Его не должны забывать в собраниях, учреждаемых иногда для возбуждения общественного внимания к истине или для разъяснения ее. В подобных случаях следует избегать двух опасностей: во-первых – опасности унизить достоинство истины, выражая ее под предлогом популярного изложения, языком грубым, тривиальным; во-вторых – опасности компрометировать истину, раскрывая те трудные, непонятные стороны ее, которые возбуждают сомнения в ней и еще не известны народу. Возражения, нападки на истину и утверждения ее, и сомнение в ней легче понимаются, чем утверждения в ее непроложности. Итак, возражения, грубые нападки на истину можно указывать только тогда, когда они встречают должное опровержение, которым изглаживается дурное впечатление их на души слушателей. Уклонение или несоблюдение этих условий ведет к дурному концу: вместо того, чтобы подкрепить убеждения, – этим они только подрываются и колеблются.«Потщися себе искушена поставити пред Богом, делателя непостыдна, право правяща слово истины». Апостольское служение столь высоко, а его обязанности столь трудны, что необходимо возбуждают в нас заботливое внимание к ним. Внимание это поддерживается еще тою мыслью, что когда-нибудь мы должны будем дать пред Богом отчет во всех своих действиях, и следовательно должны всегда действовать сообразно с достоинством данной нам свободной воли. Служитель Евангелия не должен, разумеется, жертвовать свободным расположением людей. Эту мысль выражает св. Павел в приведенном стихе, да и везде он учит нас делать добро не пред Богом только, но и пред людьми, если хотим быть полезными другим. Но если мы должны ценить расположение людей, то особенно должны искать и заслуживать благоволения Божия. В сущности мы, ведь, только то, каковыми являемся пред Богом. Мало казаться достойным служителем Евангелия: нужно быть им в действительности. «Не тот Иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти; но тот Иудей, кто внутренно таков, и то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога» (Рим.2:28–29). Эта забота о внутреннем достоинстве, а особенно забота о распространении слова Божия должны руководить, должны быть целью всех действий святого служения Евангелию. Все в действиях служителя Евангелия должно сводиться к двум целям: одна определяет отношение его к самому себе, а другая касается способа распространения слова истины. Проповедник должен быть безупречен: он – работник, которому нечего стыдиться за свои действия. Известно, что еще языческая древность так смотрела на оратора; насколько же справедливее эта мысль относительно христианского проповедника! В самом деле, может ли проповедник заставить других делать то, чего сам не делает? Право править слово истины – значит распространять истину со всею искренностью и правотою, не искажая ее по своему невежеству или из трусливого страха за последствия. То же значит распространять истину мудро. Слово Божие есть хлеб жизни. Хорошо, справедливо разделять его значит разделять так, чтобы его достало всем нуждающимся. Наконец, нужно распространять слово Божие с уважением со стороны проповедывающего и слушающих его. Таковы мысли, содержащиеся в нескольких словах Апостола в указанном стихе.«Скверных же тщегласий отметайся: наипаче бо преспевают в нечестие». К советам о пастырском служении ап. Павел часто присоединяет наставления относительно цели жизни человеческой и, следовательно, самого важного в жизни служителя Евангелия. Под скверными тщегласиями, избегать которых учит Апостол, можно разуметь потребные, вредные пустословия. Бесполезные прения ослабляют власть души над самою собою и делают ее беспочвенною относительно врагов. Пустые споры ведут за собою душевное распутство, которое, в свою очередь, приводит на путь нечестия. Естественные последствия таких споров изображены в дальнейших стихах. Служитель Божий должен или отвращаться от нечестивых и бессмысленных споров и бесед, куда относятся: таинственные, лживые мудрования, под которыми лжеучители скрывают свои заблуждения, содействуя тем распространению их в народе.«Буих и ненаказанных стязаний отрицайся, ведый, яко рождают свары». На первый взгляд может показаться странным, что Апостол так часто повторяет такой элементарный совет, который достаточно дать однажды. Но на самом деле это повторение окажется весьма естественным, если обратить внимание на время и место, когда и где жил Тимофей. То было время нечестивых стремлений все знать, и сильных смут, особенно религиозных. Никогда не было столько смелых вопросов, безрассудных гипотез, странных систем, волновавших ум человеческий, и нигде волнения не производили столь сильного действия, как в Малой Азии. Те, которые были призваны учить в этих странах, рисковали более, нежели где-нибудь в другом месте, или вмешаться в бесполезные и нескончаемые споры, или нарушить требования христианской мудрости. Чтобы предохранить от такой двойной опасности или приготовить к двояким затруднениям, ап. Павел дает своему ученику два совета: один относится к свойству споров, могущих возникнуть, другой касается способа отношения к заблуждающимся и тем спорам, которые могут быть полезны. Советы эти, необходимые Ефесскому пастырю, важны и для нас, в виду повторяющихся у нас явлений, однородных с явлениями того времени. Избегать, устранять бессмысленные, бесполезные и неразрешимые вопросы – обязанность всякого служителя Евангелия, потому что на такие вопросы бесполезно тратится время и особенно потому, что от них рождаются несогласия. Но преимущественно обязанность эта лежит на пастыре мира и любви Иисуса Христа. Будут ли эти вопросы относиться к области, чуждой нашему служению, идет ли в них дело о предметах, предоставленных Богом человеческому рассуждению, будут ли они способны возбудить страсти в слушателях, – во всяком случае к ним нужно относиться весьма благоразумно, чаще всего, лучше совсем не касаться их. Таковы вопросы политические. Служитель Евангелия не должен, конечно, быть чуждым всему, что делается вокруг него и возвышает благоденствие и честь его отечества. Есть обязанности пастыря и есть обязанности гражданина. Он не должен увлекаться политическими мнениями. Никакие другие вопросы не приводят к таким важным ошибкам и не порождают столько споров, как политические.«Рабу Господню не подобает сваритися, но тиху быти ко всем, учительну, не злобиву». Советуя служителю Евангелия воздерживаться от всяких споров, Апостол не без основания называет его рабом Господним. Это самое название прор. Исаия дал Иисусу Христу – в пророчестве, относимом одним из евангелистов к Спасителю, «Се отрок (раб) Мой, которого Я избрал, возлюбленный Мой, к которому благоволит душа Моя. Не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его. Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит» (Мф.12:18–20). По примеру Иисуса Христа, пастырь Церкви должен быть кротким со всеми: с теми, которые слушают слово его с почтением и пользою, а равно и с теми, которые не хотят ни слушать его слова, ни пользоваться им. Впрочем, кротость эта не исключает решительности в исполнении обязанности, ни справедливой строгости к грешникам; но она умеряет то и другое, заставляет действовать преимущественно убеждениями и мерами справедливости. Пастырь, сверх того, должен быть учителен, т. е. должен иметь способность и готовность учить верующих. Убедить он их, или нет, но он должен быть незлобив, терпелив в бедствиях жизни, постигающих его, и особенно должен терпеливо переносить неприятности и несправедливость от людей. Этот род терпения необходим пастырю, хотя исполнение этой обязанности для него трудно, чем для других, потому что самое дорогое, самое важное для него – любовь к спасению души сталкивается с естественным чувством гордости и самоуважения. Тот обладает истинным и твердым терпением, кто переносит зло, если нельзя исправить его, кто сносит людские неправды с верою и любовью, а не по бессилию и не по озлоблению. В противном случае страдание не возбуждает уважения к себе.«С кротостию наказующу противныя: еда како даст им Бог покаяние в разум истинный». Пастырь должен быть кротким ко всем, учить верующих, быть снисходительным и терпеливым к злым, исправлять заблуждающихся и сопротивляющихся истине. Молчать пред заблуждением, значит соглашаться с ним. Но вразумлять противящихся истине значит показывать равнодушие к торжеству истины или спасению людей одною истиною. Но вразумлять или наказывать не признающих или отвергающих истину должно с непритворною кротостью. Божественная истина, спасающая нас, есть дар Божий – драгоценный, а равно и не заслуженный нами. Бог вправе дать и не дать его. А потому никто не имеет права гордиться им, как бы ему одному принадлежащим. Его нужно хранить со смирением и страхом, а, следовательно, не должно обращаться гордо и сурово с теми, кто лишился его. Апостол указывает и другое побуждение к кроткому обращению с неведущими истины. Мы не знаем, даст ли Бог заблуждающимся благодать покаяния и не приведет ли их к истине. Между заблуждающимися и видимо упорствующими в своих заблуждениях есть и такие, которым суждено когда-нибудь возвратиться к полному познанию истины. И если Богу угодно употребить нас орудиями этого возвращения, то не должны ли мы быть орудиями кроткими и снисходительными.Миронович Иоанн, свящ. Новая плодотворная сторона пастырской деятельности // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 7–11.В настоящее время стоит на очереди вопрос, успешное решение коего многое обещает нашему Православию, – вопрос о введении общецерковного общенародного пения в сельских церквах. По своей неоспоримой важности, он не может остаться только вопросом для православного пастыря, радеющего о религиозно-нравственном просвещении своей богодарованной паствы. Для него, это новая сторона плодотворной просветительной деятельности, на которую он употребит всю свою пастырскую ревность для вящего просвещения и утверждения в вере и благочестии вверенных ему православных чад.«Говорил и повторяю, настаивал везде и здесь настаиваю, противопоставьте общенародному молитвенному пению штунды и великих наших сектантов общенародное же пение и в наших церквах, в наших церковных молитвенных собраниях. Народ не знает веры, мало знает, или вовсе не знает молитв, но он умеет петь их, он разумеет их, разумеет если не умом, то сердцем, то цельным своим христолюбивым духом. Поучите только, пастойте, привлеките, поощрите. Народ быстро поймет это дело, да и понимает, быстро полюбят его, да и любит»1. Приведенное глубоко убедительное увещание возбудило во мне полную готовность и решимость посвятить себя новой деятельности на пользу вверенных мне сынов и дщерей Христовой Церкви. В первое же воскресение, после заутрени, призвав Божие благословение на предлежащий подвиг, сказав народу несколько кратких убедительных слов о пользе и важности пения, я предложил всем молящимся во храме пропеть вместе с давними 10-ю не хитрыми певцами: Царю небесный… Отче наш… Верую во единого Бога… и Достойно есть… Господи помилуй протяжное и тройное; но опыт – как и следовало ожидать – вышел не совсем удачный. Понял, что начинать спроста это великое дело не приходится; необходима и в этом, как и во всяком деле, – постепенность. В следующее воскресение, 3-го марта, опять пели все общеупотребительные священные песнопения. Новизна привлекла массу молящихся. Во время пения я обратил особенное внимание на молодых людей обоего пола. Окончив пение, на этот раз удачнее, я отделил 26 девиц от 10 до 18 лет, 6-ть замужних женщин и 12-ти мужчин для образования нового хора. Новоизбранные певцы, вместе со знающими свое дело, довольно стройно пропели: Господи помилуй, Царю небесный… и проч.2, а отцы и матери, глядя на своих детей, не отставали от них и старались петь вместе с ними. В следующее воскресение точно так же поступил и в приписной церкви. Результаты – одни и те же. Все рады «доброй новой науке». Но большинство поселян неграмотны. Чтобы петь литургию и прочие службы, необходимо знать на память богослужебные песнопения; немедленно стал учить со слов свой импровизированный хор и всех предстоящих во храме богослужебным песнопениям, по частям, в церкви после утрени, и в сборной избе на воскресных и праздничных собеседованиях. Стали петь заученные песнопения. После утрени прихожане не выходят из церкви (хотя их никто не удерживает), а со вниманием слушают пение, ожидая, когда им всем можно будет петь. Святой Боже, Верую… и проч. Теперь в обеих моих церквах образовался прекрасный хор – из 120 душ обоего пола3. Из них три четверти неграмотны с приятными чистыми голосами, поющие просто безыскуственно, стройно всенощную, утреню, всю литургию, молебны, чин освящения воды, кроме трудных песнопений, как-то: стихир на литии, песней канона, слава в вышних Богу… и всех тропарей праздничных и воскресных, за исключением тропарей на день Св. Троицы, святителей Кирилла и Мефодия и спаси Господи люди Твоя… Присоедините к сему общее стройное пение на литургии всеми предстоящими: Святой Боже, Верую во единого Бога, Достойно есть, Отче наш, и на молебнах: Царю небесный, спаси Господи люди Твоя с припевами: Иисусе Сладчайший, спаси нас,… Пресвятая Богородице, спаси нас,… Святителю Христов, отче Николае, моли Бога о нас и проч.; тогда услышавший сие действительно признает неоспоримое достоинство общецерковного общенародного хорового пения, и с благоговейным восторгом скажет: «великое сокровище духовного наслаждения сокрыто в общенародном общецерковном пении». Факт несомненный, что пение оказывает самое благотворное влияние на жизнь и на самый дух поселян. Нередко приходится слышать в домах поющих знакомые богослужебные песнопения и в поле пастушков и пастушек поющих, вместо мирских срамных песней, Господи помилуй, Царю небесный. Картина умилительная. От одной старухи лично слышал такое сожаление: «жаль что голова моя стара и слаба, да и голос уже»… слаб, сказал я. Да! «народ быстро поймет это дело, да и понимает, быстро полюбить его да и любит». Быстро разнеслась молва по соседним приходам о нововведении в моих приходах. Часто по воскресным и праздничным дням приходят в церковь любопытные из чужих приходов послушать новое народное пение и все «хвалят добрую новую науку». Надеюсь, что при помощи Божией, все мои прихожане, а особенно неупустительно посещающие церковь и внебогослужебные собеседования, через некоторое время будут петь все божественные службы, – будут единодушно едиными устами и единым сердцем славить Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа (Рим.15:6).В печати уже появились известия о введении общецерковного общенародного пения сельскими священниками, близко стоящими к делу религиозно-нравственного просвещения нашего простого народа. Но пока нам известны (кроме Херсонской епархии) единичные примеры такого отрадного явления. В Московской епархии в с. Борисове, Подольской в м. Загниткове, а еще раньше в 1869 г. в Самарской епархии в селе Бариновьи4. Интересно было бы знать результаты этого дела, так давно начатого. Будем надеяться, что о. Николай Лавровский сообщит могущее заинтересовать каждого известие. Весьма приятно отметить новый труд православных пастырей. Желательно, чтобы более появилось деятелей и подражателей этого нового и полезного дела с твердой верой в успех, ничтоже сумняся, ибо при помощи Божией вся возможна верующему; сила божия в немощах совершается (2Кор.12:9). На наверный и несомненный успех мы тогда только можем надеяться, когда употребим самоотверженный труд и старание, когда мы, как служители Божии будем иметь великое терпение (Кор.6:3), и делая добро, в затруднительных обстоятельствах, не избежных при всяком новом деле, да не унываем; ибо в свое время пожнем, если не ослабеем (Гал.6:9). Труд наш не останется тощим и бесплодным, если при благодатной помощи Божией мы не ослабеем ревностию, помня слова св. Апостола: кийждо приимет мзду по своему труду (1Кор.3:8).«Света, света подайте народной темени. Докажите, что и мы не во тьме ходим».Священник Иоанн Миронович.Подольск. губ. Проскур. уезд. с. Гречаппа.Житейские отношения священника5 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 11–21.Были проекты и ныне высказываются желания случайные доброхотные подаяния прихожан за требы церковному причту заменить не казенным жалованьем, а определенным годичным взносом, назначаемым приходскою общиною и собираемым со всех членов этой общины в известном размере не зависимо от того, сколько раз и для каких треб является священник в тот или другой дом. Обеспеченные условленным содержанием, доставляемым в назначенные сроки, священники, при таком порядке вещей, уже безмездно исполняли бы все требы и не видели бы надобности брать поручную, часто копеечную, плату за святое дело, совершаемое им для прихожан. Еще в Духовном регламенте проектировалась такая мера. В 22 пункте Прибавления к регламенту о правилах причта церковного мы читаем: «Намерение есть Его Императорского Величества так церкви распорядить, чтоб довольное ко всякой число прихожан было приписано, и определить, что всякой приходской человек должен в год причту своея церкве, так чтоб подаяния тех весь причет тот мог иметь довольный трактамент. Того ради по Его Императорского Величества Указу Святейший Правительствующий Синод, согласясь с мирскими частными властями, сочинить совет, и намеренное определение установить. И когда сие станется, то священники должны будут я малейшаго за службы своя, им определенныя, награждения не искать, разве кто с доброхотства своего похощет нечто подарить, но и то, чтоб не в то время, когда священник потребу какую исправляет, но несколько недель спустя». Как видит читатель, более полутора веков назад в правительственных сферах проводилась мысль о замене случайных плат за требы священнику определенным годичным вознаграждением от приходской общины. Но долгое время, протекшее от составления регламента, нисколько не приблизило осуществления этой мысли, несмотря на то, что в инославных обществах есть примеры такого вознаграждения духовенству за его служение, и наши священники по-прежнему не могут избегнуть необходимости брать деньги от прихожан, когда совершают для них ту или другую церковно-религиозную требу. Попадаются по временам в газетах известия, что там или сям земства или общества постановили обеспечить церковные причты, вместо поручной платы за требы, достаточным годичным содержанием, и такие известия обыкновенно сопровождаются панегирическими комментариями и пожеланиями, чтобы пример, данный тем или другим обществом, нашел себе как можно больше подражателей. Но мы не видим и не слышим, чтобы такой порядок вознаграждения причтам входил в общее употребление, и случаи переложения доброхотных случайных поданий на постоянное определенное годичное вознаграждение от общины остаются явлениями единичными и исключительными. Да если бы и утвердился в жизни такой порядок вещей, едва ли бы он освободил окончательно наших священников от всякого ропота на поборы и удалил от них всякую тень неудовольствия, возбуждаемого в прихожанах долгом вознаграждать священника за его служение. С крестьян или с прихожан стала бы собираться сумма, которая должна идти на содержание и вознаграждение причта. Всякий раз, когда потребовали бы назначенной платы с того или другого прихожанина на жалованье причту, этим требованием так же могли бы быть недовольны те, которые ныне тяготятся долгом вознаграждения священника за требы, и так же, как и ныне, могли бы роптать на священника. И если бы это дело, т. е. определение годичного вознаграждения священникам, предоставлено было всецело воле общины, разве нельзя ожидать того, что они по возможности стремились бы к сокращению и уменьшению этого вознаграждения?Таким образом доброхотные даяния прихожан священнику за его требы до сих пор остаются необходимостью, которой должен подчиняться священник в видах обеспечения содержания своего семейства, и этой необходимости не устранили никакие проекты, составлявшиеся в разные времена, и никакие меры, преднимавшиеся правительственными лицами или общественными деятелями. Нужно думать, что и в будущие века эти доброхотныя даяния останутся одним из средств, пожалуй, и главных, к обеспечению причтов церковных, и в речи об урегулировании отношений пастыря к своим прихожанам неизбежно наталкивается вопрос об этом предмете.Нет надобности стыдиться и сторониться этого способа вознаграждения священнику за его служение, и видеть в нем унижение священнического сана. Это будет уже излишнею щепетильностью со стороны человека, не желающего мириться с принятыми условиями жизни. В обществе есть целые классы лиц, поставленные довольно высоко на иерархической лестнице, например, доктора или врачи, которые за свои врачебные советы или за свои визиты получают известную плату со своих пациентов, живут этою платою и ею составляют состояние. И они не стыдятся этого, и никто не видит в этом унижения их звания и профессии, никто не отказывает им за это в том уважении, какого они заслуживают. Почему же то же самое не может иметь места в быту духовенства и в отношениях его к обществу, пользующемуся его услугами? Издавна, практикою многих веков утвержден этот способ содержания духовенства, и он имеет за себя основание в самом Священном Писании. Еще Господь сказал: достоин есть делатель мзды своея, когда посылал своих учеников с проповедью по городам и весям израильским, и когда при этом не велел им брать с собою ни золота, ни серебра, ни меди, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, а разрешал им есть и пить то, что найдется и что предложат им в тех домах, в какие они принесут слово благовестия (Лк.10:7–8; Мф.10:9–10). То содержание, какое они будут получать от принимающих их, будет, по указанию Спасителя, законным вознаграждением их за тот труд, какой они несут для них. Апостол Павел любил своими руками добывать себе пропитание во время своего служения апостольского, чтобы не быть в тягость другим (2Фес.3:8–9; Деян.20:33–34); но он утверждает за служителями церкви законное право пользоваться пропитанием и содержанием от тех, для которых они поставлены служителями. Или мы не имеем власти (говорит он) есть и пить (т. е. получать от других нужное для пропитания)?.. Какой воин служит когда-либо на своем содержании? Кто, насадив виноград, не ест плодов его? Кто, пася стадо, не ест молока от стада? По человеческому ли только рассуждению я это говорю? Не то же ли говорит и закон? Ибо в Моисеевом законе написано: не заграждай уст вола молотящего (Втор. 25:4). О волах ли печется Бог? Или, конечно, для нас говорится? Так, для нас сие написано; ибо кто пашет, должен пахать с надеждою, и кто молотит, с надеждою получить ожидаемое. Если мы посеяли в вас духовное, велико ли то, если пожнем у вас телесное?.. Разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища? что служащие жертвеннику берут долю от жертвенника? Так и Господь повелел проповедующим евангелие жить от благовествования (1Кор. 9:4, 7–14). И наша руководствованная Книга о должностях пресвитеров приходских, ссылаясь на приведенные нами места Писания, замечает, что доброхотному подаянию всячески должно быть, по словеси Господню… То же (прибавляет он) и Монаршим указом 1723 года повелено.Но пользуясь доброхотными подаяниями, утвержденными обычаем и дозволенными законом, священник в этом случае должен быть крайне осторожен, чтобы не подать повода к неудовольствиям со стороны прихожан и не вызвать нарекания и обвинений в корыстолюбии. Нужно, чтобы доброхотные подаяния были в полном смысле доброхотными. Требование большого от прихожан, чем сколько дают или могут дать они, торг c ними из-за платы за совершение какой-либо требы, отказ совершить для них то или другое богослужебное действие в случае неуплаты ими такой или иной суммы вознаграждения, – вообще всякий вид вымогательства – дело, в высшей степени недостойное священника, могущее и унизить его в глазах прихожан и расстроить те добрые отношения, какие должны быть у пастыря с пасомыми. Даже обнаружение легкого неудовольствия со стороны священника пред прихожанином, если он не даст ему обычного вознаграждения или даст слишком ничтожное, набрасывает на него тень и в душе прихожанина поселяет не доброе чувство по отношению к своему пастырю. В особенности не уместна и даже прямо преступна притязательность священника, когда ему известна бедность человека, обращающегося к священнику за удовлетворением какой-либо религиозной нужды: в этом случае мало того, чтобы не требовать платы за свой труд, – нужно отклонять усердие доброго прихожанина, если он старается возблагодарить священника, наравне с другими более достаточными лицами, выше сил своих.Соблюдая возможную осторожность при принятии обычного вознаграждения церковному причту за его труд, и избегая при этом всякого вида корыстолюбия, священник обязан показывать полное бескорыстие, когда преподает какую либо тайну своим прихожанам. Он может принять от них вознаграждение, если оно помимо его воли, предлагается ему усердием прихожанина. Но требовать какой либо платы за совершение таинства и сообщение таинственной благодати – это и грешно, оскорбительно для святыни таинства, и противно канонам церковным, и может подвергнуть его законному взысканию за симонию. Никто из епископов, или пресвитеров или диаконов (читаем мы в 23 правиле VI вселенского собора), преподавая пречистое причастие, да не требует от причащающегося за таковое причащение денег, или чего иного. Ибо благодать не продаема: и мы не за деньги преподаем освящение Духа, по неухищренно должно преподавать оное достойным сего дара. Аще же кто из числящихся в клире усмотрен будет требующим какого-либо рода воздаяния от того, кому преподает пречистое причастие: да будет извержен, яко ревнитель Симонова заблуждения и коварства. Имея в виду это правило, Книга о должностях пресвитеров приходских, дает священнику такое наставление: «При подаянии таин должно и то пресвитеру помнить, что если святая продавать так запрещенно, что причащаяй телу и крови Христовой священник, аще медницы единой воспросит, извержению подлежит, то конечно следует крепко берещись, чтобы не истязывать ничего за совершение таин, по словеси Господню: туне приясте, туне дадите (Мф.10:8), а довольствоваться доброхотным подаянием»… «Если (продолжает эта Книга, отвечая на возможное возражение) священник с причтом так убог, что к содержанию своему лишится нужных, то может в другое время, кроме подаяния таинств, требовать от прихожан вспомоществования, по силе учения апостольского: кто воинствует своими оброки когда?»…Но, может быть, оскудеет содержание и слишком сократятся доходы священника, если не заявлять никакой требовательности касательно вознаграждения за исправление треб церковных? Едва ли может быть состоятельно подобное опасение. Скорее можно ожидать, что притязательный священник получить менее, чем священник, всегда довольствующийся тем, что ему предлагают. Притязательность священника располагает прихожан не к увеличению ему обычных даяний, а к возможному сокращению их: по естественному закону, усиленное требование с одной стороны всегда вызывает с другой соответственный отпор. В этом случае имеют приложение условия торга, хотя вовсе неуместного в деле служения священнического: чем больше просит один, тем меньше хотят дать ему другие. И если сойдутся в количестве вознаграждения, в существе дела дают священнику по его требованию такую же плату, какую дали бы и без его запросов, только после запросов дают неохотно и с неудовольствием, и доброхотное подаяние превращается в неприятное и тяжелое вынужденное даяние. Но если священник всегда и везде руководится духом бескорыстия, с готовностию идет на зов прихожанина совершать для него какую-либо церковную требу, не рассчитывая на то, много ли вознаградят его за это, и всегда довольствуется тем, что предлагают ему, тогда он приобретет себе в приходе нелицемерное расположение, и после этого усердие прихожан будет предупреждать его желания. Довольные своим священником и любящие его прихожане окружат его своими попечениями и на его нужды будут доставлять ему больше, чем сколько он может требовать, и если увидят его в крайности, они будут готовы делиться с ним всем, что имеют. Нельзя думать, что в приходской общине, если не будет внешних возбуждений, утвердится уклонение от обязанности поддерживать свой причт церковный посильными приношениями. Основываясь на данных доступного нам опыта, мы полагаем, что в большинстве ее членов одно чувство долга в силу прежних преданий, без всяких запрашиваний со стороны священника, представляет довольно сильное побуждение к доставлению ему приличного вознаграждения по всяком случае, когда священник служит чем-либо для своих прихожан, и исполняет для них какую-либо требу.Некоторые священники из новых стесняются совершать установленные обычаем хождения с крестом и молитвословием по домам прихожан в известные общие или местные праздники церковные, – и не по лености и небрежности, а по излишней деликатности, чтобы этим не подать повода прихожанам к лишним подаяниям притчу и не быть для них в тягость. Не может быть оправдано подобное уклонение от стародавних обычаев, хотя нельзя не признать некоторой доли благородства за чувствами, руководящими подобными священниками. Нужно поддерживать добрые религиозные обычаи, где они существуют. На них опирается и ими хранится существующая в нашем народе привязанность к вере и церкви и отеческое благочестие. Если священник, по каким бы то ни было побуждениям, не будет блюсти этих обычаев и даст им заглохнуть в народе, он тем самым будет способствовать умалению в нем духа благочестия и охлаждению его к церкви. Пусть тяжело человеку с деликатною душою ходить из дома в дом и принимать часто копеечные подаяния. Что же делать? Чего требует долг или обычай, утвержденный временем и одобряемый Церковью, то нужно выполнять. Если требуется при этом жертва какая либо, ее нужно принесть, нужно подавить в себе всякое смущение, какое может происходить от щепетильно-деликатного чувства, при сознании неловкости положения, создаваемого обычаем. При том едва ли справедливо, при исполнении этого обычая, на первом месте ставить денежный прибыток причта. Первое, что здесь имеется в виду и что достигается явлением священника в известный праздник в дом прихожанина с знамением нашего спасения, – это освящение дома, принесение в семейство благословения Церкви, придание празднеству религиозного характера. Денежный прибыток для священника при этом вещь более чем второстепенная. Так смотрит на это дело большинство православных христиан. Потому священник уклонением от исполнения этого обычая не столько доставит удовольствия прихожанам освобождением их от обычной платы за его праздничное посещение, сколько оскорбить их в их религиозном чувстве. Из сотен и тысяч в приходе разве единицы, потерявшие веру, будут довольны тем, что не видели в своих домах в известный праздник священника, которому нужно что-либо платить за это, а огромное большинство будет чувствовать горечь и досаду, что священник, уклонившись от прежнего обычая, лишил их дом того освящения и благословения, к какому в известные дни привыкли они, по преданиям отцов и дедов.Хорошо ли сделает священник, если будет совершенно отказываться от принятия так называемых доброхотных подаяний со стороны своих прихожан, и будет настаивать, чтобы ему никогда не платили за те требы, какие он исполняет для них? Это может позволять себе человек обеспеченный, имеющий независимое состояние или получающий достаточное содержание от других должностей, например, учительских или законоучительских, соединяемых нередко со званием священника. Но там, где доброхотные подаяния существуют, как узаконенные средства к обеспечению церковного причта, и где они не заменены определенным годичным вознаграждением, там и такой обеспеченный священник не должен бы делать этого. Положим, он сам не нуждается в случайных доходах, имеющих неблаговидную форму подаяний, и легко может обойтись без них. Но он не себя только должен иметь в виду, должен блюсти не один свой личный интерес, а общий интерес своих братий и сослужителей. Отказываясь от всякого вознаграждения со стороны прихожан, он может приобрести себе славу бескорыстия, и молва о нем пойдет из одного прихода в другой. Но рядом с ним стоит другой священник, не имеющий никакого обеспечения, нуждающийся и многосемейный, который, если бы и хотел, никак не может отказаться от принятия доброхотных подаяний. Молва о бескорыстии его соседа, для которого это бескорыстие ничего не стоит, не будет ли ложиться тенью на его имени потому только, что он не может подражать примеру своего собрата? Не будут ли его прихожане, указывая на известный им пример бескорыстия чужого священника, пенять на своего духовного отца за то, что он не такой, как этот, и хваля того, нарекать на него за то, что в существе дела не может заслуживать нарекания? Не хорошо, если священник, приобретая лестную славу себе и тем угождая своему самолюбию, вредит чрез то другим, несущим одинаковое с ним звание, но поставленным в менее благоприятные жизненные условия. Кроме соседей хорошо обставленному священнику не следует опускать из вида и интереса своего преемника. Он не берет сам подаяний от прихожан и отучит их от платы священнику за требы. Но его место займет другой священник со скудными достатками, для которого доходы от прихожан существенно необходимы. Легко ли ему будет снова вводить то, что вывел его предшественник? И как отнесутся к этому прихожане, уже забывшие о той повинности, какая лежит на них по отношению к своему духовному отцу? Они будут тяготиться теми, хотя и скудными, взносами, от каких отвыкли и какие снова принуждены будут делать. Сравнение невольно заставит их унижать преемника пред предшественником, и первый, по вине последнего, сразу ставить себя в неловкие отношения к прихожанам, которые не так легко исправляются.(Продолжение будет).В области вопросов из церковной практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 36. С. 21–28.Ответы Редакции.1) «Как правильнее совершать крестное знамение? Одни, по словам вопрошающего, делают это так, что положив руку, троеперстно сложенную, с призыванием имени «Отца» на чело, и потом ту же руку на перси с призыванием «и Сына», затем возлагают троеперстие на правое плечо, говоря: «и Святаго», и потом на левое, продолжая: «Духа», и опуская руку, оканчивают словом: «аминь». Есть и такие, говорит тот же священник, которые «и Святаго Духа» произносят, возлагая троеперстие на правое плечо, а «аминь» на левое»… Последняя форма, по замечанию вопрошающего в особенности распространена в народе, в той местности, где он священнодействует. «Еще и третья форма, продолжает он, была указана одним из усопших благочинных при ревизии прихода, который (благочинный) учил детей, что на правом плече кладя руку, надо произносить: «и Святаго», и на левом «Духа», а при «аминь» то же троеперстие снова возлагать на грудь, только несколько выше, чем при словах: «и Сына», и т. д.Явно, что предложенный вопрос происходит от того, что большинство верующих у нас не уяснило себе, как должно, смысла и значения самого «крестного знамения», возлагаемого нами на себя рукою с произнесением имени «Отца и Сына и Святаго Духа»… Известно, что, по установившемуся от времен апостольских обычаю, верующий, возлагая троеперстие на чело с призыванием имени Отца, как первого лица Св. Троицы, этим самым освящает первую и самую существеннейшую часть своего естества, именно голову, как седалище мыслей; затем, возлагая троеперстие на перси с призыванием имени Сына, как носителя и совершителя величайшей любви Божией к человечеству, явленной в Его воплощении и страданиях за нас грешных, этим самым освящает свое сердце, как седалище и источник любви. Подобно этому и возлагая троеперстие на правое и левое плечо, с произнесением на правом «и Святаго» и на левом «Духа», каждый из нас освящает все свои силы, так как Дух Святый есть носитель и источник силы Божией, которою совершается наше спасение по заслугам Господа нашего Иисуса Христа, а плечи, по самому существу природы человека, всегда служат у нас главным источником и проявителем силы нашей. Таким образом самым верным и правильным способом совершения крестного знамения будет то, которое указано автором в первом пункте его вопроса. Говорить же после этого о каком бы то ни было произнесения: «аминь» на левом плече, или на персях, где-то повыше места, на котором произносится слова: «и Сына», само собою разумеется, и не уместно, и если угодно, то и не разумно. Слово «аминь» в составе крестного знамения, совершаемого христианином, значит то же самое, что всегда и везде значит аминь, т. е. истинно, да будет так, и в частности в приложении к самому крестному знамению означает: «да будут именно освящены именем и силою Отца и Сына и св. Духа наши мысли, чувства и силы»… А потому, само собою, это слово ни в каком случае не должно быть соединяемо с каким бы то ни было движением руки, тем паче с возложением троеперстия на том или другом месте груди – а его просто следует произносить, как заключение, опуская руку с окончанием крестного знамения, – тем более, что самое это крестное знамение должно совершаться и совершается в знамение креста Христова. Какое же такое выйдет знамение креста, когда я в пятый раз стану тыкать себя пальцем в перси без всякого толку и смысле? И священники всеми средствами должны уничтожить это тыкание, где только оно в обычае, объясняя, что только четверочастным положением троеперстия на чело, перси и плечи совершается настоящий образ креста на человеке, и что только с указанным выше произнесением имени Отца на челе, Сына на персях и Духа святого на плечах крестное знамение получает настоящий смысл и значение для человека. В противном случае, о всех, иначе совершающих крестное знамение, можно сказать словами св. Златоуста: «Мнози убо невегласи, махающие по лицу своему рукою, творящие крест, всуе труждаются; зане же не исправляют истово креста на лице своем», и т. д. (Слово св. Иоанна Златоустаго о страсте Божии, и о еже како во святой Божией Церкви стоять со страхом и благочинием и лице свое крестити крестообразно, издаваемое на особых листах). К этому впрочем следует заметить, что как в означенном «Слове», так и в известном «Кратком изъявлении о еже како православному христианину по древнему преданию святых апостолов и святых отец, на изображение знамения креста святаго на лице своем, подобает руки своея персты и кия слагати», – печатаемом при наших Псалтирях учебных и церковно-богослужебных, вместо возложения троеперстия с произнесением имени «и Сына» на персях, говорится о таковом же возложении онаго «на чреве нашем, его же, как говорится в кратком изъявлении, достигает нижний рог креста», в соответствие первому возложению на челе, «его же, как говорится в том же изъявлении, касается вышний рог креста», и т. д. Несомненно, это тоже древний обычай, имеющий в основе своей то великое значение, какое чрево занимает в домостроительстве нашего тела, как вместилище и лаборатория пищи, от коей зависит земная жизнь человека, подобно тому как страдания и смерть Спасителя имеют значение в домостроительстве нашего спасения, – от коего зависит духовная жизнь наша, дабы освященное именем Сына чрево наше правильно служило нам и, питаясь с должным воздержанием, по установлению Господню, было для нас источником здоровой жизни, ведущей купно в жизнь вечную, и т. д. Нечего и говорить, конечно, что возложением троеперстия на чрево не исключается и освящение персей, как седалища чувства, потому что, низводя руку на чрево, христианин с этим вместе непреложно должен проводить ее и по персях. А потому, как ни желательно единообразие в образе крестного знамения, нельзя осуждать и тех, кои вместо персей кладут троеперсие на чрево, лишь бы только это совершаемо было правильно в других отношениях, тем более, что обычай этот утверждается на таких авторитетных источниках, как «Краткое изъявление», печатаемое при псалтири, и «Слово св. Иоанна Златоустаго», нарочито печатаемое на особых листах, для распространения в народе, и по этой причине для сего последнего несравненно более известных, чем другие объяснения, излагаемые в наших учебниках и других книгах.2) «Какие именно награды и знаки отличия дают священникам право на первенство при соборном служении?» Священник, предложивший этот вопрос, в разъяснение его говорит далее: «Есть священники, имеющие знаки отличия: обыкновенный наперстный крест от Св. Синода, или крест из кабинета Его Величества, и мелкие ордена, но не имеющие скуфьи и камилавки, и наоборот имеющую скуфью и камилавку, но не имеющие креста или орденов, или же не имеющие вовсе никаких знаков отличия, но состоящие в должности благочинных, окружных духовников, и т. п. Кто из таковых должен занимать первое место, и кто последнее, когда соберется их несколько для совместного служения на литургии, молебнах»? и т. п.В ответ на это вопрошающему, равно как и всем вообще священникам, занятым подобного рода вопросами, мы прежде всего и паче всего должны сказать, словами Господа: не вместе, какого духа есте… И по истине, ничего нет, и не могут быть печальнее и достойнее самого искреннего сожаления и порицания, как эти местнические споры у служителей Церкви, – и где же? – у престола Господня, пред лицем Самого Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, Который во все течение земной жизни своей, и наипаче пред своими крестными страданиями и во имя этих страданий, в лице святых апостолов, всем своим последователям, не только священникам, но и мирянам, положительно заповедал, чтобы болий между нами был яко мний, и старый, яко служай, и пр. и пр. И как будто бы в самом деле с меня спадет моя голова или умалится мое достоинство, когда у алтаря смирения и страшной жертвы Христовой я стану более или менее ниже другого. Или, служа с другими и стою ниже их, я буду совершать не ту же службу, и не тому же Господу, что и они? С какою же целию стану я добиваться именно первого или старшего места? – Ради людей? – Но эти люди, как ни падки они на всякие пересуды, скорее осудят меня за гордость, чем за смирение. А что до Господа, то о Нем слово же Его святое прямо свидетельствует: Господь гордым противится, смиренным же дает благодать; и в другом месте: на кого воззрю, токмо на кроткого и смиренного сердцем и послушающаго словес моих? и т. д. А где же всего более нам необходима благодать Божия, «немощная врачующая и оскудевающая восполняющая», где всего дороже для нас милостивый взор всевидящего ока Божия, просвещающий и наставляющий человека на всяку истину, как не во храме, при совершении безкровной жертвы и других священнодействий и служб церковных? Кто же будет столь жесток и неразумен, чтобы все это отгонять от себя своею гордостию и пренебрежением к другим? Во-вторых, что до орденов и других светских отличий, то вопрос о церковном значении их, как известно, в настоящем году, решен августейшею волею Его Величества Государя Императора Александра Александровича, во исполнение коей никто из священнослужителей не имеет права надевать их во время богослужения. Значит все орденские отличия не могут и не должны иметь никакого значения и в иерархическом положении священнослужителей во храме Божием при богослужении. Известно между прочим, что еще до помянутого выше Высочайшего повеления о неупотреблении священнослужителями орденов в церкви, преосвященным при соборном служении положено занимать места, как и теперь они всякий раз занимают, не по превосходству тех или других орденов, имеющихся у них, а по времени их рукоположения, с тем только, что это правило должны наблюдать архиепископы в сослужении с архиепископами, потом правящие епископы с такими же другими епископами, и викарные архиереи с викарными. Тем паче, само собою следует, что это правило должно иметь обязательное значение для иереев, когда употребление орденов в Церкви вовсе не полагается. За сим остаются следующие условия для определения мест священникам при соборном служении: 1) условия иерархические, в силу которых простой иерей должен безусловно уступать место протоиерею, за тем не имеющий набедренника должен уступать место священнику, награжденному набедренником, и т. д. до скуфьи, камилавки, синодального наперсного креста, креста из кабинета Его Величества, и пр. и пр. 2) условия служебные, в силу которых благочинные из священников уступают место только протоиереям, а в остальных случаях первенствуют даже в среде более заслуженных, но подчиненных им священников и при том не только в церкви, во время богослужения, но и во всех других местах, как прямо напр. сказано в Инструкции Благочинных, что «священники и диаконы должны оказывать благочинному всякое почтение и послушание; но приезд его встречать его у церкви, и без его дозволения пред ним не садиться, и главы не накрывать», и пр. (§ 61). То же самое, само собою разумеется, должно сказать и об окружных духовниках, которые, будучи избираемы самими же священниками, должны первенствовать пред ними, яко отцы их духовные. Сюда же 3) надобно отнести и те преимущества, какие искони в нашей Церкви дают священникам при богослужении отличия ученыя, в силу которых священник или протоиерей из окончивших академию или другое высшее учебное заведение всегда должен первенствовать – священник пред священниками или протоиереями из простых семинаристов, хотя бы первые и не имели других отличий, кроме своего образования, а последние и награждены были набедренниками, скуфьями, камилавками, и т. д.Наконец, если случится служить вместе священникам или протоиереям, состоящим на равной степени иерархического или служебного, или учебного положения, то вопрос о первенстве между ними должно решить 1) время рукоположения их во священники, или 2) время получения ими той или другой награды, или время производства в сан протоиерея, и т. п. Кто прежде рукоположен, или прежде получил какую-либо награду, или прежде произведен в сан протоиерея, тот пусть и первенствует, ничто же сумняся, во славу Божию. И другие должны уступать ему первенство с братскою любовью, да не будут распри или свары между служителями Божиими. Еще же и еще, повторяем, священнослужители наши сделали бы всего лучше, если бы вместо вопросов о местничестве проникались духом любви и кротости Христовой. Тогда, кто где стал, там и молись, помня, что Господь принял молитву мытаря, стоявшего у порога церковного, и отверг фарисея, хвалящегося своими преимуществами пред лицем самого жертвенника, яко всяк, возносяяйся смирится, смиряй же себе вознесетеся. Так сказал Господь. Имеяй уши слышати, да слышит…№ 37. Сентября 8-гоГ.Б. Правила св. Василия Великого для проповедников // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 29–50.«Тот, кому поручено заботиться о всех, будучи обязан дать отчет за каждого, так и должен располагать себя, зная, что если один из братий впадет в грех потому, что он ему не сказал предварительно оправданий Божиих, или впадши в грех пребывает в нем, не наученный, как исправиться: то кровь брата, по написанному, от рук его взыщется» (Иез.3:20).Из «Правил, кратко изложенных» св. Василия Великого.Если когда, то «в наше время» в особенности пастырю церкви нужно зорко присматриваться ко всем явлениям текущей действительности и в высшей степени внимательно прислушиваться к толкам мудрых и мнящих себя быть мудрыми века сего, чтобы всегда быть готовым дать ответ всякому вопрошающему, всегда во время предотвратить зарождающееся зло, во всеоружии выступить, если того требуют обстоятельства, на защиту интересов св. Церкви и веры православной. Служение слову в наше время должно быть признано наиглавнейшею обязанностью пастыря, – и при том – служение самое беззаветное, бескорыстное, ревностное и самоотверженное. В виду этого, ни одна новая строка о такой или иной постановке проповеднического дела не может быть признана ни несвоевременною, ни тем более хотя сколько-нибудь излишнею. Напротив, все должны делиться друг с другом и с обществом как личными взглядами на дело проповедничества, так и опытами из своей проповеднической практики, или как говорит св. Василий Великий о проповедниках: «добрые дела, по благодати Божией совершенные» ими, они «должны делать и для других известными в славу Божию: и возвращашеся апостоли поведаша Ему (Спасителю), елика сотвориша» (Лк.9:10), говорится в Слове Божием. И в другом месте: Павел и Варнава «пришедши» в Антиохию «и собрание церковь, сказаша, елика сотвори Бог с ними» (Деян.14:27). Подобное же, наконец, находим и в послании св. ап. Павла к ефесянам: «да увесте же и вы, яже о мне, – говорит он ефесянам, – что делаю, вся скажет вам Тихик возлюбленный брат и верный служитель о Господе: егоже послах к вам на сие истое, да увесте, яже о нас» (Еф.6:21–22)6. В настоящей своей краткой заметке мы имеем в виду предложить вниманию читателей некоторые из гомилетических правил великого и славного учителя вселенского св. Василия, архиепископа Кесарии Каппадокийской. Говорим: некоторые потому, что правила эти извлечены нами не из всех творений его, а только из «Нравственных правил», в свое время переведенных и напечатанных в журнале: «Творения святых отцов в русском переводе, издаваемые при Московской духовной академии»7. Правила довольно кратки, сжаты и определенны. После каждого из них св. отец приводит в подтверждение и доказательство целую симфонию текстов из Св. Писания, так что для каждого сразу же становится ясною и очевидною основательность того или другого правила, твердо и незыблемо опирающегося на Слове Божием и представляющего лишь простой вывод из нескольких частных изречений его. Вместе и рядом с правилами собственно для проповедников приведем также и правила для слушателей, как необходимое дополнение первых правил, сообщивши при этом всем им, по возможности, и известную, определенную систему. Вот эти правила.А. Каковы, по требованию Слова Божия, должны быть те, которым вверена проповедь евангелия?Они должны быть:1) Как апостолы и служители Христовы и верные домостроители таин Божиих, которые делом и словом неослабно исполняют единственно Господни постановления: «се Аз посылаю вас яко овцы посреди волков» (Мф.10:16); «шедше научите все языки» (Мф.28:19); «тако нас да непщует человек, яко слуг Христовых и строителей таин Божиих: а еже прочее ищется в строителях, да верен кто обрящется» (1Кор.4:1–2).2) Как проповедники царства небесного, к сокрушению имеющего державу смерти в грехах: «ходяще же проповедуйте глаголюще, яко приближися царствие небесное» (Мф.10:7); «засвидетельствую аз пред Богом и Иисус Христом, хотящим судить живым и мертвым в явлении Его и царствии Его: проповедуй слово Божие» (2Тим.4:1–2).3) Как образец и правило благочестия, чтобы в последующих Господу производить во всем прямизну, а в непокоряющихся чему бы то ни было обличать уклонение: «задняя убо забывая, в предняя же престираяся, к намеренному гоню, к почести вышняго звания Божия о Христе Иисусе. Елицы убо совершении, сию да мудрствуим: и еже аще ино что мыслимо, и сие Бог вам открыет. Обаче в неже достигохом, то же да мудрствуем, и тем же правилом жительствуем» (Флп.3:13–16); «образ буди верным словом, житием, любовью, верою, чистотою» (1Тим.4:12); «потщися себе искусна поставити пред Богом, делатель непостыдна, право правяща слово истины» (2Тим.2:15).4) Как глаз в теле, чтобы различать доброе и лукавое и направлять членов Христовых, к чему каждый обязан: «светильник телу есть око: аще убо будет око твое просто, все тело твое светло будет» (Мф.6:22).5) Как пастыри овец Христовых, которые не отрекаются при времени положить за них душу, только бы сообщить им Евангелие Божие: «Пастырь добрый душу свою полагает за овцы» (Ин.10:11); «внимайте себе и всему стаду, в немже вас Дух Святый постави епископы, пасти Церковь Божию» (Деян.20:28).6) Как врачи, чтобы с великою сострадательностию, сообразно с знанием учения Господня, врачевать душевные немощи и приводить к здравию и постоянной жизни по Христе: «не требуют здравия врача, но болящии» (Мф.9:12); «должни есмы сильные немощи немощных носити» (Рим.15:1).7) Как отцы и воспитатели собственных своих чад, с великою горячностию любви о Христе готовые передать им не только благовестие Божие, но и душу свою: «чадца, еще с вами мало есмь» (Ин.13:33); «о Христе бо Иисусе благовествованием аз вы родих» (1Кор.4:15); «якоже доилица греет своя чада, тако желающе вас, благоволим подати вам не точию благовествование Божие, но и души своя, занеже возлюблен бысте нам» (1Фес.2:7–8).8) Как Божии споспешники, всецело посвятившие себя для Церкви единственно делам достойным Бога: «Богу бо есмы споспешницы: Божие тяжание, Божие здание есте» (1Кор.3:9).9) Как насадители Божиих розг, которые не насаждают ничего чуждого виноградной лозе, то есть Христу, и ничего неплодоносного, но со всяким рачением улучшают, что свойственно сей Лозе и плодоносно: «Аз есмь лоза истинная, и Отец Мой делатель есть. Всякую розгу о Мне не творящую плода, измет ю: и всякую творящую плод, отребит ю, да множайший плод принесет» (Ин.15:1–2); «аз насадих, Аполлос напои, Бог же возрасти» (1Кор.3:6).10) Как строители храма Божия, которые приуготовляют душу каждого, чтобы сделать ее соответственною основанию апостолов и пророков: «по благодати Божией данный мне яко премудрый архитектор основание положих, ин же назидает: кийждо же да блюдет, како назидает: основания бо инаго никтоже может положити паче лежащего, еже есть Иисус Христос» (1Кор.3:10–11); «темже убо ктому несте странни и пришельцы, но сожители святым и приснии Богу, наздани бывше на основании апостол и пророк, сущу краеугольну Самому Иисусу Христу, о Немже всякое создание составляемо растет в Церковь святую о Господе, о Немже и вы созидаетеся в жилище Божие духом» (Еф.2:19–22).Б. Когда, кого, чему и как они должны учить?1) Избранный должен не самовольно приступать к проповеди, но ожидать времени Божия на то благоволения и начинать проповедь, когда велено, а проповедовать тем, к кому он послан: «сия обоянадесять посла Иисус, заповеда им, глаголя: на путь язык не идите, и во град самарянский не внидите. Идите же паче ко овцам погибшим дому Израилева» (Мф.10:5–6); «и се жена хананейская, от пределов тех изшедши, возопи к Нему, глаголющи: помилуй меня, Господи, сыне Давидов: дщи моя зле беснуется. Он же не отвещав ей словесе; и приступльше ученицы Его, моляху Его, глаголюще: отпусти ю, ибо вопиет вслед нас. Он же отвещаврече: несмь послан, толкмо к овцам погибшим дому Израилева» (Мф.15:22–24); «Аз бо от Бога изъидох, и приидох: не о Себе бо приидох, но Той Мя посла» (Ин.8:42); «рассеявшиися убо от скорби бывшия при Стефане, приидоша даже до Финикии, и Кипра и Антиохии, ни единому же глаголюще слово, токмо Иудеям» (Деян.11:19); «Павел раб Иисус Христов, зван апостол, избран в благовестие Божие» (Рим.1:1); «како же услышать без проповедующаго? како же проповедять, аще не послани будут» (Рим.10:14–15)? «Павел посланник Иисус Христов, по изволению Бога Спаса нашего и Иисуса Христа упования нашего» (1Тим.1:1).2) Призванный на проповедь евангельскую должен немедленно повиноваться и не отлагать сего дела: «рече же ко другому. ходи во след Мене. Он же рече: Господи, повели ми, да шед прежде погребу отца моего. Рече же ему Господь: остави мертвыя погребсти своя мертвецы: ты же шед возвещай царствие Божие» (Лк.9:59–60); «егда же благоволи Бог, избравый мя от чрева матере моея, и призвавый мя благодатию Своею, явити Сына Своего во мне, да благовествую Его во языцех: абие не приложихся плоти и крови, ни взыдох во Иерусалим к первейшим мене апостолом, но идох во Аравию, и паки возвратихся в Дамаск» (Гал.1:15–17).3) Не должно учить иному: «аминь, аминь глаголю вам: не входяй дверми во двор овчий, но прелазя инуде, той тать есть и разбойник: а входяй дверми, пастырь есть овцам» (Ин.10:1–2); и несколько ниже: «Аз есмь дверь овцам. Вси елико их прииде, татие суть и разбойницы; но не послушаша их овцы» (—7—8); «но и аще мы, или ангел с небесе благовестит паче, еже благовестихом вам, анафема да будет: якоже предрекохом, и ныне паки глаголю: аще кто вам благовестит паче, еже приясте, анафема да будет» (Гал.1:8–9); «аще ли кто инако учит, и не приступает к здравым словесем Господа нашего Иисуса Христа, и учению, еже по благоверию, разгордеся, ничтоже ведый»… и проч. (1Тим.6:3–4).4) Вверенных должно учить всему тому, что повелено Господом в Евангелии и чрез апостолов, и что с сим сообразно: «шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам» (Мф.28:19–20); «и якоже прохождаху грады, предаяше им хранити уставы сужденныя от апостол и старец, иже во Иерусалиме» (Деян.16:4); «сия учи и моли» (1Тим.6:2); «ты же глаголи, яже подобает здравому учению» (Тит.2:1).5) Если тот, кому вверено слово учения Господня, умолчит что-нибудь из необходимо нужнаго для угождения Богу, то он виновен в крови подвергающихся опасности или сделать что запрещенное, или недостаточно выполнить свои обязанности: «горе вам законникам, яко взясте ключ разумения: сами не внидосте, и входящым возбранисте» (Лк.11:52); «и егда снидоша от Македонии Сила же и Тимофей, нудим был словом Павел, свидетельствуя Иудеом Иисуса быти Христа. Противящимся же им и хотящим, отряс ризы своя, рече к ним: кровь ваша на главах ваших; чист аз отныне во языки иду» (Деян.18:5–6); «темже свидетельствую вам во днешний день, яко чист аз от крове вашей: не обинухся бо сказати вам всю волю Божию» (Деян.20:26–27).6) В рассуждении того, что не определено в Писании ясным повелением, должно увещавать каждого к лучшему: «суть скопцы, иже от чрева матерня родишася тако: и суть скопцы, иже скопишася от человек: и суть скопцы, иже исказиша сами себе, царствия ради небеснаго: могий вместити да вместит» (Мф.19:12); «о девах же повеления Господня не имам: совет же даю, яко помилован от Господа верен быти. Мню убо сие добро быти за настоящую нужду, яко добро человеку тако быти. Привязался ли еси жене? не ищи разрешения. Отрешился ли еси жены? не ищи жены»… и проч. (1Кор.7:25–27).7) Непозволительно вменять в необходимость другим, чего сам не исполняешь: «и вам законником горе, яко накладаете на человеки бремена не удобь носима, и сами единем перстом вашим не прикасаетеся бременам» (Лк.11:46).8) Предстоятель слова должен быть для других образцем всего добраго, сам прежде исполняя, чему учит: «приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое на себе, и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем» (Мф.11:28–29); «егда же умы ноги учеников Своих, и прият ризы Своя, возлег паки, рече им: весте ли, что сотворих вам? Вы глашаете Мя Учителя и Господа: и добре глаголете, есмь бо. Аще убо Аз умых ваши нозе, Господь и Учитель, и вы должны есте друг другу умывати нозе. Образ бо дах вам, да, якоже Аз сотворих вам, и вы творите друг другу» (Ин.13:12–15); «вся сказах вам, яко тако труждающимся подобает заступати немощныя» (Деян.20:35); «подражатели мне бывайте, якоже и аз Христу» (1Кор.11:1); «никтоже о юности своей да не радит, но образ буди верным словом, житием»… и проч. (1Тим.4:12).9) Предстоятель слова должен не своими только добрыми делами ограничивать свою попечительность, но собственным и исключительным делом возложеннаго на него попечения почитать исправление вверенных ему: «вы есте соль земли: аще же соль обуяет, чим осолится? ни во чтоже будет ктому, точию да изсыпана будет вонь, и попираема человеки» (Мф. 5:13): «все, еже дает Мне Отец, ко Мне приидет; и грядущаго ко Мне не изжену вон: яко снидох с небесе, не да творю волю Мою, но волю пославшаго Мя Отца. Се же есть воля Пославшего Мя, да всяк видяй Сына и веруяй в Него имать живот вечный» (Ин.6:37–38, 40); «кто бо нам упование или радость или венец похваления? Не и вы ли, пред Господом нашим Иисус Христом во пришествии Его? Вы бо есте слава наша и радость» (1Фес.2:19–20).10) Предстоятель слова должен обходить все селения и города, ему порученные: «и прохождаше всю Галилею Иисус, уча на сонмищах и проповедуя евангелие царствия, и исцеляя всяк недуг и всяку язю» (Мф.4:23); «и Той прохождаше сквозе грады и веси, проповедуя и благовествуя царствие Божие: и обанадесяте с Ним» (Лк. 8:1).11) Всех должно призывать в послушание Евангелию, со всяким дерзновением возвещать слово и свидетельствовать об истине, хотя иные препятствуют сему и, как бы то ни было, гонят даже до смерти: «еже глаголю вам во тме, рцыте во свете: и еже во уши слышите, проповедите на кровех. И не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити» (Мф. 10:27–28); «брак убо готов есть, званнии же не быша достойни. Идите убо на исходища путей, и елицех аще обрящете, призовите на браки» (Мф. 22:8–9); отвеща ему Иисус: Аз не обинуяся глаголах миру: Аз всегда учах на сонмищах и в церкви, идеже вси Иудее сходятся, и тай не глаголах ничесоже» (Ин. 18:20); «приведше же их поставиша на сонмищи, и вопроси их архиерей, глаголя: не запрещением ли запретихом вам учити о имени сем? И се исполняете Иерусалим учением вашим, и хощете навести на вы кровь Человека сего. Отвещав же Петр и апостоли реша: повиноватися подобает Богови паче, нежели человеком» (Деян. 5:27–29); «точию яко Дух ми Святый по вся грады свидетельствует, глаголя, яко узы мене и скорби ждут. Но ни едино же попечение творю, ниже имам душу мою честную себе, разве еже скончати течении мое с радостию, и службу, неже принях от Господа Иисуса, засвидетельствовати евангелие благодати Божия» (Деян. 20:23–24); «сами бо весте, братие, вход наш, иже к вам, яко не вотще бысть: но предпострадавше и досаждени бывше, якоже весте в Филиппех, дерзнухом о Бозе нашем глаголати к вам благовествование Божие со многим подвигом» (1Фес. 2:1–2).12) Должно молиться о преуспеянии уверовавших и благодарить за оное: «не о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в Мя: да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в Нас едино будут» (Ин. 17:20–21); и еще: «Отче, ихже дал еси Мне, хощу, да идеже есмь Аз, и тии будут со Мною» (Ин. 17:24); «в той час возрадовася духом Иисус и рече: исповедаютися, Отче, Господи небесе и земли, яко утаил еси сия от премудрых и разумных, и открыл еси та младенцем: ей Отче, яко тако бысть благоволение пред Тобою» (Лк. 10:21); «первое убо благодарю Бога моего Иисусом Христом о всех вас, яко вера ваша возвещается во всем мире: свидетель бо ми есть Бог, Ему же служу духом моим во благовествовании Сына Его яко беспрестанни память о вас творю в молитвах моих» (Рим. 1:8–10); «свидетель бо ми есть Бог, яко люблю всех вас утробою Иисус Христовою. И о сем молюся, да любовь ваша еще паче и паче избыточествует в разуме и во всяком чувствии, во еже искушати вам лучшая, да будете чисти и непреткновенни в день Христов, исполнени плодов правды Иисус Христом в славу и похвалу Божию» (Флп. 1:8–11).13) Должно прилагать попечение не только о присутствующих, но и об отсутствующих, и все делать, как требует сего нужда назидания: «и ины овцы имам, яко не суть от двора сего: и тыя Ми подобает привести. И глас Мой услышат: и будет едино стадо, и един Пастырь» (Ин.10:16); «темже уже нетерпяще, благоволихом остатися во Афинех едини, и послахом Тимофеа брата нашего и служителя Божия во благовестии Христове, утвердити вас и утешити о вере вашей» (1Фес.3:1–2).14) Должно внимать тем, которые призывают для благотворения: «сия Ему глаголющу, се князь некий пришед кланяшеся Ему, глаголя, яко дщи моя ныне умре: но пришед возложи на ню руку Твою и оживет. И востав Иисус по нем иде» (Мф.9:18–19); «близ же сущей Лидде Иоппии, ученицы слышавше, яко Петр есть в ней, послаша два мужа к нему, моляще его не обленитися приидти до них. Востав же Петр, иде с нима» (Деян.9:38–39).15) Приемлющих слово истины надобно утверждать в нем своим посещением «по неких же днех рече Павел к Варнаве: возвращеся убо посетим братию нашу во всех градех, в нихже проповедахом слово Господне, како пребывают» (Деян.15:36); «мы же, братие, осиротевше от вас ко времени часа, лицем, а не сердцем, лишше тщахомся лице ваше видети многим желанием. Темже хотехом приити к вам, аз убо Павел единою и дважды, и возбрани нам сатана» (1Фес.2:17–18); и несколько ниже: «темже уже не терпяще, благоволихом остатися во Афинех едини, и послахом Тимофея брата нашего и служителя Божия во благовестии Христове, утвердити вас и утешити о вере вашей, яко ни единому смущатися в скорбех сих: сами бо весте, яко на сие истое учинени есмы» (1Фес.3:1–3).16) Любящему Господа свойственно с великою приверженностию к поучаемым заботиться о них всеми мерами со всяким тщанием, хотя бы, уча и всенародно и наедине, надлежало пребывать в учении до смерти: «пастырь добрый душу свою полагает за овцы» (Ин.10:11); «егда же обедоваше, глагола Симону Петру Иисус: Симоне Ионин, любиши ли Меня паче сих! Глагола Ему: ей Господи, Ты веси, яко люблю Тя. Глагола ему: паси агнцы Моя. Глагола ему паки второе: Симоне Ионин, любиши ли Меня? Глагола Ему: ей Господи, Ты веси, яко люблю Тя. Глагола ему: паси овцы Моя. Глагола ему третие: Симоне Ионин, любишь ли Мя? Оскорбе же Петр, яко рече ему третие, любиши ли Мя? и глагола Ему: Господи, Ты вся веси: Ты веси, яко люблю Тя. Глагола ему Иисус: паси овцы Моя» (Ин.21:15–17); «во едину же от суббот, собравшимся учеником преломити хлеб, Павел беседоваше к ним, хотя изъидти на утрии, простре же слово до полунощи» (Деян.20:7); и вскоре потом: «возшед же и прелом хлеб и вкуш, довольно же беседовав даже до зари, изъиде» (Деян.20:11); яко ни в чесом от полезных обинухся, еже сказати вам и научити вас пред людьми и по домам, засвидетельствуя Иудеем же и Еллином еже к Богу покаяние, и веру, яже в Господа нашего Иисуса» (Деян.20:20–21); «сего ради бдите, поминающе, яко три лета нощь и день не престаях уча со слезами единаго когождо вас» (Деян.20:31); «сами бо весте, братие, труд наш и подвиг: нощь бо и день делающе, да не отяготим ни единаго от вас, проповедахом благовествование Божие»… и проч. (1Фес.2:9).17) Предстоятель слова должен быть милосерд и сострадателен, особливо к страждущим душевно: «и видевше фарисее, реша учеником Его: почто с мытари и грешники Учитель ваш яст? Иисус же слышав рече: не требуют здравии врача, но болящии. Шедше же научитеся, что есть: милости хощу, а не жертвы? Не приидох бо призвати праведники, но грешники на покаяние» (Мф.9:11–13); «Видев же народы, милосердова о них, яко бяху смятени, яко овцы не имущия пастыря » (Мф.9:36).18) К вверенным должно быть сострадательным и в телесных их нуждах и заботиться о них «милосердую о народе, яко уже три дни приседят Мне, и не имут чего ясти. И отпустити их не ядших не хощу, да не како ослабеют на пути (Мф.15:32); «и прииде к Нему прокажен, моля Его, и на колену припадая пред Ним, и глаголя Ему, яко, аще хощеши, можеши мя очистити. Иисус же милосердовав простер руку Свою, коснуся его, и глагола ему: хощу, очистися» (Мк.1:40–41); «во днех же сих умножившымся учеником, быть роптание Еллинов ко Евреем, яко презираеми бываху во вседневнем служении вдовицы их. Призвавше же дванадесять множество ученик, реша: не угодно есть нам оставльшым слово Божие, служити трапезам. Усмотрите, братие, мужи от вас свидетельствованы седмь, исполнены Духа Свята и премудрости, ихже поставим над службою сею» (Деян.6:1–3).19) Предстоятелю слова не должно оскудевать в надлежащем тщании о важнейшем, самолично исполняя с усилием маловажное: «призвавше же дванадесять множество ученик, реша: не угодно есть нам оставльшым слово Божие, служити трапезам» (Деян.6:2); и вскоре потом: «мы же в молитве и служении слова пребудем» (Деян.6:4).20) Не должно величаться, или торговать словом учения, из ласкательства слушателям, в удовлетворение собственному сластолюбию или нуждам своим, но надобно быть такими, какими следует быть говорящим пред Богом и во славу Божию: «вся же дела своя творят, да видимы будут человеки. Расширяют же хранилища своя, и величают воскрылия риз своих: любят же преждевозлегания на вечерях, и преждеседания на сонмищах, и целование на торжищах, и зватися от человек: учителю, учителю. Вы же не нарицайтеся учители: един бо есть ваш Учитель, Христос: вси же вы братия есте. И отца не зовите себе на земли: един бо есть Отец ваш, Иже на небесех. Ниже нарицайтеся наставницы: един бо есть Наставник ваш, Христос» (Мф.23:5–10); «Мое учение несть Мое, но Пославшаго Мя: аще кто волю Его сотворит, разумеет о учении, от Бога ли есть, или Аз от Себе глаголю. Глаголяй от себе, славы своея ищет: а ищай славы пославшаго его, сей истинен есть, и несть неправды в нем» (Ин.7:16–18); «несмы бо, якоже мнози, нечисто проповедующии слово Божие, но яко от чистоты, но яко от Бога, пред Богом, во Христе глаголем» (2Кор.2:17); «утешение бо наше не от прелести, ни от нечистоты, не лестию: но якоже искусихомся от Бога верни быти прияти благовествование, тако глаголем: не аки человеком угождающе, но Богу искушающему сердца наша. Никогда же бо в словеси ласкания быхом к вам, якоже весте: ниже в вине лихоимания, Бог свидетель не ищуще от человек славы, ни от вас, ни от иных, могуще в тяготе быти, якоже Христови апостоли» (1Фес.2:3–7).21) Предстоятель слова не должен употреблять власти своей к оскорблению подчиненных и превозноситься пред ними; а напротив того, степень сана своего обязан более обращать в повод к смиренномудрию пред ними: «кто убо есть верный раб и мудрый, егоже поставит господин над домом своим, еже даяти им пищу во время? Блажен раб той, егоже, пришед господин его, обрящет так творяща. Аминь глаголю вам: яко над всем имением своим поставит его. Аще ли же речет злый раб той в сердцы своем: коснит господин мой приити; и начнет бити клевреты своя, ясти же и пити с пияницами: приидет господин раба того в день, в оньже не чает, и в час, в оньже не весть; и растешет его полма, и часть его с неверными положит: ту будет плач и скрежет зубом» (Мф.24:45–51); «вы глашаете Мя Господа и Учителя: и истинно глаголете: есмь бо. Аще убо Аз умых ваши нозе, Господь и Учитель, и вы должни есте друг другу умывати нозе» (Ин.13:13–14); «бысть же и пря в них, кий мнится их быти болий, Иисус же рече им: царие язык господствуют ими, и обладающии ими благодателе нарицаются. Вы же не тако: но болий в вас да будет яко мний, и начальствующий яко служай. Кто бо болей, возлежай ли, или служай? Не возлежай ли? Аз же посреде вас есмь яко служай» (Лк.22:24–27); «от Милита же послав во Ефес, призва пресвитеры церковныя. И якоже придоша к нему, рече им: вы весте, яко от перваго дня, отнележе приидох во Асию како с вами все время бых, работая Господеви со всяким смиренномудрием, и многими слезами и напастьми, прилучившимися мне от иудейских наветов» (Деян.20:17–19); «любезно бо приемлете безумныя, мудри суще приемлете бо, аще кто вас порабощает, аще кто поядает, аще кто отъемлет, аще кто величается, аще кто по лицу биет вы. По досаждению глаголю, зане аки мы изнемогохом в части сей» (2Кор.11:19–21).22) Не должно проповедовать Евангелия из любопрительности, из зависти и соперничества с кем-нибудь: «се Отрок Мой, егоже изволих: возлюбленный Мой, на Неже благоволи душа Моя: положу Дух Мой на Нем, и суд языком возвестит: не преречет, ни возопиет, ниже услышит кто на распутиих гласа Его» (Мф.12:18–19); «нецыи убо по зависти и ревности, друзии же и за благоволение Христа проповедуют. Они убо от любве, ведяще, яко во ответе благовествования лежу. Они же от рвения Христа возвещают нечисте, мнящие печаль нанести узам моим» (Флп.1:15–17).23) Для евангельской проповеди не должно пользоваться человеческими преимуществами, чтобы ими не затмевалась Божия благодать: «исповедаютися, Отче, Господи небесе и земли, яко утаил еси сия от премудрых и разумных, и открыл еси та младенцем» (Мф.11:25); «не посла бо мене Христос крестити, но благовестити, не в премудрости слова, да не испразднится крест Христов» (1Кор.1:17); «и аз пришед к вам, братие, приидох не по превосходному словеси или премудрости возвещая вам свидетельство Божие. Но судих бо ведети, что в вас, точию Иисуса Христа, и Сего распята. И аз в немощи и в страсе и в трепете мнози бых среди вас. И слово мое и проповедь моя не в препретельных человеческия мудрости словесех, но в явлении Духа и силы: да вера ваша не в мудрости человечестей, но в силе Божией будет» (1Кор.2:1–5).24) Не должно думать, что успех проповеди производится собственными нашими примышлениями, но всю надежду надобно возлагать на Бога: «надеяние же таково имамы Христом к Богу: не яко довольни есмы от себе помыслити что, яко от себе, но довольство наше от Бога, Иже и удоволи нас служители быти нову завету» (2Кор.3:4–6); «имамы же сокровище сие в скудельных сосудех, да премножество силы будет Божия, а не от нас» (2Кор.4:7).25) Кому поручена проповедь евангельская, тот не должен ничего приобретать сверх необходимого для собственной своей потребности: «ни стяжите злата, ни сребра, ни меди при поясех ваших, ни пиры в путь, ни дваю ризу, ни сапог, ни жезла: достоин бо есть делатель пищи своея» (Мф.10:9–10); «ничесоже возьмите на путь: ни жезла, пи пиры, ни хлеба, ни сребра, ни по две ризы имети» (Лк.9:3); «сребра или злата или риз ни единаго возжелах: сами весте» (Деян.20:33); «никтоже воин бывая обязуется куплями житейскими, да воеводе угоден будет» (2Тим.2:4).26) Не должно брать на себя попечения о житейском в угождение людям, которые с пристрастием занимаются этим: «сказал же Ему некто из народа: Учитель, скажи брату моему разделить со мною имение! Он же сказал: человек, кто Меня поставил судьей или делителем над вами?» (Лк.12:13–14); «никто из воинов, будучи на службе, не связывает себя делами житейскими»… и проч. (2Тим.2:4).27) Те, которые в угождение слушателям не с дерзновением возвещают волю Божию, раболепствуя перед теми, кому хотят угодить, не подчиняются уже владычеству Господню: «како вы можете веровати, славу друг от друга приемлюще, и славы яже от единаго Бога, не ищуще» (Ин.5:44)? «аще бых еще человеком угождал, Христов раб не бых убо был» (Гал.1:10).28) Учащий должен предположить себе целию – всех возвести в мужа совершенного, в меру возраста полноты Христовой, и при том каждого в собственном его чине: «будите убо вы совершенны, якоже Отец ваш, Иже на небесех, совершен есть» (Мф.5:48); «но о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в Мя: да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в нас едино будут» (Ин.17:20–21); «и Той дал есть овы убо апостолы, овы же пророки, овы же пастыри и учители, к совершению святых в дело служения, в созидание, тела Христова: дóндеже достигнем вси в соединение веры и познания Сына Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова» (Еф.4:11–13).29) Враждебно расположенных должно вразумлять с незлобием и кротостию, ожидая их покаяния, пока не исполнится мера попечения о них: «ни преречет, ни возопиет, ниже услышит кто на распутиих гласа Его; трости сокрушенны не преломит и лена внемшася не угасит: дóндеже изведет в победу суд» (Мф.12:19–20); «рабу же Господню не подобает сваритися, но тиху быти ко всем, учительну, незлобиву, с кротостию наказающу противныя, еда како даст им Бог покаяние в разум истины, и возникнут от диавольския сети» (2Тим.2:24–26).30) Должно быть уступчивым, а не упорно нападать на тех, которые по страху и богобоязненности отказываются принять к себе проповедующаго слово: «и моли Его весь народ страны Гадарипския отидти от них, яко страхом велиим одержими беху: Он же влез в корабль, возвратися» (Лк.8:37).31) Должно удаляться тех, которые по бесчувствию не приемлют евангельской проповеди, и не пользоваться их благодеяниями даже в необходимых потребностях тела: «и иже аще не приимет вас, ниже послушает словес ваших, исходяще из дому, или из града того, оттрясите прах от ног ваших» (Мф.10:14); «в оньже аще град входите, и не приемлют вас, изшедше на распутия его, рцыте: и прах прилепший нам от града вашего оттрясаем вам. Обаче сие ведите, яко приближися на вы царствие Божие» (Лк.10:10–11); «и егда снидоша от Македонии Сила же и Тимофей, нудим был словом Павел, свидетельствуя Иудеем Иисуса быти Христа. Противящимся же им и хулящым, отряс ризы своя, рече к ним: кровь ваша на главах ваших: чист аз отныне во языки иду» (Деян.18:5–6).32) Должно удаляться людей, которые остаются непокорными по употреблении о них попечений всякого рода: «Иерусалиме, Иерусалиме, избивый пророки и камением побивали посланныя к нему! колькраты восхотех собрати чада твоя, якоже собирает кокош птенцы своя под криле своя, и не восхотесте! се оставляется вам дом ваш пуст» (Мф.23:37–38); «вам бе лепо глаголати слово Божие: а понеже отвергосте е, и недостойны творите себе вечному животу, се обращаемся во языки. Тако бо заповеда нам Господь: положил тя во свет языком, еже быти тебе во спасение даже до последних земли» (Деян.13:46–47); «еретика человека по первом и втором наказании отрицайся, ведый, яко развратися таковый, и согрешает, и есть самосужден» (Тит.3:10–11).33) Со всеми и во всяком деле должно в точности соблюдать глаголы Господни, ничего не делая по пристрастию: «засвидетельствую пред Богом и Иисус Христом, и избранными ангелы, да сия сохраниши без лицемерия, ничесоже творя по уклонению» (1Тим.5:21).34) Предстоятель слова должен все делать и говорить с осмотрительностию и по многом испытании, с целию благоугодить Богу, как человек, имеющий нужду в одобрении и засвидетельствовати даже тех, которые ему вверены: «вы веете от перваго дне, отнелиже приидох во Асию, како с вами все время бых, работая Господеви со всяким смиренномудрием, и многими слезами и напастьми» (Деян.20:18–19); и несколько ниже: «сребра или злата или раз ни единаго возжелах, сами весте, яко требованию моему и сущим со мною послужисте руце сии» (—33—34); «вы свидетели и Бог, яко преподобно и праведно и непорочно вам верующим быхом, якоже вы весте» (1Фес.2:10).В. Как должны относиться слушатели к проповедуемому им учению и к самим проповедникам?1) Слушатели, наставленные в Писании, должны испытывать, что говорят учители, и согласное с Писаниями принимать, а не согласное отметать, и удержащихся таковых учений еще более отвращаться: «горе человеку тому, имже соблазн приходит. И аще око твое соблажняет тя, изми е»: подобно сказано о руке и ноге (Мф.18:7–9); «аминь аминь глаголю вам: не входяй дверми во двор овчий, но прелазя инуде, той тать есть и разбойник» (Ин.10:1); и вскоре потом: «по чуждем же не идут, но бежат от него, яко не знают чуждаго гласа» (–5); «но и аще мы, или ангел с небесе благовестит вам паче, еже приясте, анафема да будет» (Гал.1:8); «пророчествия не унижайте; вся же искушайте; добрая держите; от всякаго вада злаго отгребайтеся» (1Фес.5:20–29).2) Имеющие не много сведения в Писании за отличительный признак святых должны признавать плоды Духа, и у кого есть таковые плоды, того принимать, а у кого нет, того отвращаться: «внемлите же от лживых пророк, иже приходят к вам во одеждех овчих, внутрь же суть волцы хищницы. От плод их познаете их» (Мф.7:15–16); «подобия ми бывайте, братие, и смотряйте тако хотящия, яко имате образ нас» (Флп.3:17).3) Не должно терпеть преподающих новыя учения, хотя они и притворяются, к обольщению и убеждению нетвердых: «блюдите, да никтоже вас прельстит. Мнози бо приидут во имя Мое, глаголюще, яко Аз есмь Христос: и многи прельстят» (Мф.24:4–5); «внемлите себе от книжник, хотящих ходити во одеждах и любящих целования на торжищах и председания на сонмищах, и преждевозлежания на вечерях, иже снедают домы вдовиц и лицемерно надолзе молятся. Сии приимут лишшее осуждение» (Лк.20:46–47); «но и аще мы, или ангел с небесе благовестит вам ныне, еже благовестихом вам, анафема да будет: якоже предрекохом, и ныне паки глаголю: аще кто вам благовестит паче, еже приясте, анафема да будет» (Гал.1:8–9).4) От нравоучащих слову истины должно принимать оное, как от Господа, во славу Самого пославшаго Иисуса Христа Господа нашего: «иже вас приемлет, Мене приемлет» (Мф.10:40); «приемляй, аще кого послю, Мене приемлет» (Ин.13:20); «слушаяй вас, Мене слушает» (Лк.10:16); «и искушения, еже во плоти моей, но уничижисте, ни оплевасте, но якоже ангела Божия приясте мя, яко Христа Иисуса» (Гал.4:14).5) Не покаряющиеся посланным от Господа не их только безчестят, но и Самого Пославшаго, и навлекают на себя суд тягчайший, нежели содомляне и гоморряне: «и иже аще не примет вас, ниже послушает словес ваших, исходяще из града, или из дому того, оттрясите прах ног ваших. Аминь глагалю вам: отраднее будет земли содомстей и гоморрстей в день судный, неже граду тому» (Мф.10:14–15); «отметаяйся вас, Мене отметается» (Лк.10:16); «темже убо отметаяй, не человеки отметает, но Бога, давшаго Духа Своего Святаго в нас» (1Фес.4:8).6) Учение заповедей Господних должно принимать как такое учение, которое доставляет нам жизнь вечную и царство небесное, и с усердием надобно оное исполнять, хотя бы казалось и трудным: «аминь аминь глаголю вам, яко слушаяй словесе Моего, и веруяй Пославшему Мя, имать живот вечный: и на суд не приидет, но прейдет от смерти в живот» (Ин.5:24); «благовествовавше же граду тому и научивше довольни, возвратишася в Листру и Икопию и Антиохию, утверждающе души учеников; моляще пребыти в вере, и яко многими скорбьми подобает нам внити в царствие небесное» (Деян.14:21–22).7) Обличение и выговор принимать должно как врачевство, которым истребляется немощь и возстановляется здравие. Из чего видно, что притворяющиеся кроткими из страсти человекоугодия и не обличающие согрешивших все портят и покушаются на самую жизнь истинную: «аще же согрешит к тебе брат твой, иди и обличи его между тобою и тем единем: аще тебе послушает, приобрел еси брата твоего» (Мф.18:15); «собравшимся вам и моему духу, с силою Господа нашего Иисуса Христа, предати таковаго сатане во измождение плоти, да дух спасется в день Господа Иисуса» (1Кор.5:4–5); «яко послание оно, аще и к часу, оскорби вас. Ныне радуюся, не яко скорбни бысте, но яко оскорбистеся в покаяние; оскорбесте бо по Бозе, да ни в чем же отщетитеся от нас. Печаль бо, яже по Бозе, покаяние нераскаянно во спасение соделовает» (2Кор.7:8–10); «еяже ради вины обличай их нещадно, да здрави будут в вере» (Тит.1:13).Как видят читатели, в сведеных нами здесь гомилетических правилах св. Василия Великаго ясно, строго и определенно очерчен весь обширный круг проповеднической деятельности призванных и избранных на служение слову – от нравственных качеств самого проповедника и до частнейших случаев, могущих иметь место в проповеднической практике каждаго служителя слова. Современная гомилетика мало прибавила чего ко всему этому. Не забыты и слушатели: и им дан надежный ключ разумения проповедуемаго учения, и указаны надлежащие способы и средства для распознания истиннаго учения от учения ложнаго. Нужно ли напоминать при этом, что сведенныя выше гомилетическия правила продуманы, прочувствованы и блистательно оправданы и доказаны собственноличною проповедническою деятельностию такого великаго и славнаго учителя Церкви, под обаянием слова котораго склонялись сердца самыя непокорныя, к голосу котораго прислушивалась вся вселенская Церковь, на проповедях и творениях котораго едва ли не главным образом в течение целых веков воспитывались наши боголюбивые, богобоязненные и благочестивые предки, в обилии почерпая из них вся полезная, яже к животу и благочестию? Нужно ли также говорить и о безусловной авторитетности этих правил для проповедников? «Иди и ты твори такожде» (Лк.10:37), невольно припоминается нам известный ответ Спасителя законнику, который в приложении к проповедникам в даннном случае можно бы перифразировать так: «идите и вы творите такожде» и имети имате сокровище на небеси.Г. Б.Соколов Михаил, свящ. Достойное сожаления положение священника при устройстве церковно-приходской школы // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 50–56.Громко общество заговорило, горячо взялись и писать в периодических изданиях не только духовных, но и светских о церковно-приходских школах. Действительно, церковно-приходская школа есть вопрос животрепещущий, насущный, его и следует обсудить всесторонне, только без всякой льстивой мечтательности о будущем величии их и без всяких предсказаний о их блистательности. Духовенство не радует, а больше пугает то, что ничего еще не видя, а начинают уже некоторые вставлять эту школу в красивые рамки; оно боится, как бы эти же самые предсказатели всесторонней пользы от школы не стали первыми бросать грязью в сии школы. Тягость учительства, а преимущественно постройка и ремонт школ духовенство взвесило уже и нашло, что на рамена его возлагается бремя далеко не легкое. Школы шестидесятых годов не могут входить и в малейшее сравнение с имеющими быть теперешними церковно-приходскими. Тогда и худое шло за хорошее, строгого контроля над школами не было; учи, как знаешь; рады были и тому, что крестьянские ребятишки умеют читать и писать; а теперь-то на успехи и весь школьный комфорт будут смотреть во все глаза, да и сравнивать с училищами то министерскими, то земскими; вот это-то, а преимущественно средства и ставят духовенство в затруднительную позу, оно боится, как бы хорошее начало не свести на узкий конец. Готовность открыть школу, пожалуй, выскажем; а поставить-то ее на благонадежную почву и не хватит силы. Министерским и земским школам можно расти и выситься; там для школы все готово, и здание, и ремонт, и учебники, и жалованье, даже сторожу положено жалованье; а у нас, совершенно из ничего, приходится выстроить школу, пригадать ремонт ей и вести дело обучения удовлетворительно. Школа ведь не гриб, из земли сама не вырастет; а чтобы выросла она, на это нужны средства, ближе сказать, нужны деньги, а где-ж взять-то их?Духовенству укажут, разумеется, на правила о церковно-приходских школах; в § 2 сказано, что церковно-приходские школы открываются на местные средства прихода; но до чего пересохли эти средства, возьмите пожалуйста терпение, я вам расскажу.Лишь только появился в печати говорят о церковно-приходских школах, у меня появилось желание открыть такую школу, как потому 1) что в шестидесятых годах у меня была, хотя и незатейливая школа, но тогдашние ученики и поднес говорят мне русское спасибо за то, что научил их читать, писать и делать арифметические задачи; так и потому 2) что приход наш двухтысячный, а училища нет ни от министерства, ни от земства. Жалко смотреть на косящее в невежестве молодое поколение, притом же во всех соседних селах, либо от министерства, либо от земства училища давно уже существуют. Нам следовательно в своем селе, двум священникам не открыть школ от людей будет стыдно, да и пред Богом грешно. Задавшись такою мыслью я предположил устроить школу непременно в своем селе; предположил, а средств на устройство школы нет нисколько, да и дремать над школою долго нельзя. В семи от нас верстах сводится на продажу строевой лес, и немного уже остается его; если, думаю, здесь не куплю я леса, то со временем вынужден буду ехать за лесом за тридцать верст; затрачу пока свои деньги на лес, а, отыскав средства, и возвращу их опять в свой карман. Как сказал, так и сделал. Купил лес, перевез и нанял плотников срубить девятиаршинную избу. Рублю, да и думаю, где бы ее поставить? Если, предполагаю, поставить школу на церковной земле; то пожалуй мало будет охотников ходить в нашу школу. Полуразутые и полураздетые крестьянские мальчики за версту из села не пойдут. Поставить школу хорошо было бы при церкви, при ней находится и крестьянское селение до 60 домов; но церковь наша со всех четырех сторон окружена крестьянскою землею. Заявляю крестьянам, что вот, братцы, на таком-то пустопорожнем месте я хочу поставить для ваших детей школу и обучать их бесплатно, уступите, пожалуйста, под девятиаршинную избу эту мне местность. Ставьте, батюшка, получаю ответ, она ведь даром пустует. Слава Богу! Думаю, начин сделан хорош, верно радостно будет идти и продолжение. Лишь только обложил я фундамент школы, от прошедшего года 8 июля за № 810, получаю из местного волостного правления отношение, что крестьяне нашего села занимаемый мною под стройку участок земли считают своею собственностью, почему и просят волостное правление воспретить мне производить на нем постройку. Что такое значит, задаюсь вопросом? С чего это появилось у крестьян такое двуязычие? Начинаю распознавать и открываю, что крестьяне дали эту местность прежде беспрекословно, а потом и раскаялись, что отдали мне бесплатно; им пожелалось теперь выявить с меня два ведра водки за эту местность. Это требование некоторые крестьяне не постыдились даже и лично высказать мне. Вот что, братья, отвечаю им: я бы и дал вам водки, если бы строил школу для своих детей, а не для ваших; притом же на мне лежит обязанность сокращать пьянство, а не распространять. Если я поставлю вам два ведра водки, то вы вправе будете называть меня кабатчиком своим, а не пастырем. Мне же и куры насмеются, когда я куплю у вас это место за два ведра. Вместо водки, говорю им в первый же воскресный день поучение, о пользе грамотности среди крестьян и об обязанности каждого христианина содействовать сему распространению, кто чем может; потом в будний день отправляюсь в дома сих крестьян убеждать и просить позволения поставить школу без водки. Выпросил кое-как. Продолжаю постройку, да и думаю: если я встретил неожиданно одно запрещение строить школу на этом месте, то неминуемо встречу и другое, потому что подпольный двигатель противодействия все силы напрягает, чтобы помешать делу постройки; а чтобы отстранить и второе запрещение, то нужно прежде поставить школу не как жилую избу, а как амбар, т. е. без мха и без окон, с одною только дверью. В своем предположении я и не ошибся. Только что постройку свою я довел до кровли, получаю из волостного правления за № 290 запрещение ставить школу на этом месте, так как между школой и соседственным с нею крестьянским домом не выходит надлежащего расстояния (не достает 5 вершков), через что нарушаются правила строительного устава. На это отношение отвечаю им: я строю амбар, а не жилую избу, что может видеть и волостное правление, а эта постройка не подлежит воспрещению, притом же дом соседа сей школы шестнадцатый год пустует и в настоящее время продается на снос. Прошла и эта туча благополучно. Теперь остается амбар переделать на жилую избу, а денег нет ни копейки. Что ж делать тут? Где найти средства? Знаю я, что местное наше волостное правление шестой год собирает по 10 копеек с души муж. пола собственно на училище (по 200 рублей ежегодно); вот я с своим товарищем священником 26 февраля 1885 года и отправился в волостное правление на бывший в тот день волостной сход крестьян просить денежного содействия на устройство школы. Являемся и начинаем просить, убеждать. Все члены схода до 90 человек не ответили нам на это, ни да, ни нет, промолчали, как немые. Выходит один крестьянин на средину правления, заблаговременно настроенный, и говорит: «Вот что, братцы! мы теперь платим на школу по 10 коп. с души, а если теперь уделим, хотя малость, на поповскую школу, то нас обяжут платить по рублю с души, да и подводами замучат нас: то нарядят за дровами, то за тем, то за другим, а все поезжай; не поддадимся на первом разе, скорее отвяжутся от нас». Собрание же на училище, – продолжает говорить Кирилл Афанасьев сей, – деньги будут у нас считаться запасным капиталом. Когда потребуют с нас подати, мы сей капитал и взнесем, а после помаленьку будем выплачивать. «Смотрите, не поддавайтесь, – говорю вам». Мы начинаем разубеждать его, что он безрассудными своими предубеждениями губит молодое поколение, обрекает его гибнуть в невежестве ничем не уронили. На наши увещания крикун сей ответил: «Тогда бы вы были настоящие священники, когда бы сказали нам на сходе: мир православный! Вам пониже печем засеять ярового поля, давайте-ка составим приговор и мы подпишемся, чтобы выдали вам денег на посев, а то вы пришли еще с нас стягивать. Ай да попы, вот и принимай вас в дом после таких речей!» Видя, что все члены схода молчат, говорить у них только один (все молчат потому, что все они наши прихожане, а крикун сей прихожанин соседнего села Баринова) я, в надежде, что не все члены разделяют убеждения сего крикуна, провозглашаю: «Братие! Чтобы легче решить нам свой спорт, вот что сделайте: кто согласен выдать на школу сколько-нибудь денег, перейди на правую сторону, вот к этим окнам; а кто не согласен дать, тот отойди на левую сторону, к печи вот». Все члены 90 человек перебежали на левую сторону, на правой ни одного человека не оказалось. Тот же раз написали приговор в отказ нашему прошению, подписали, печати приложили и нам вручили. Таким образом с приговором в руках и досадою на сердце мы и прибыли домой. Досада эта еще больше стала мучить нас, когда мы, спустя час времени по своем возвращении, увидели, что все члены схода во главе своего начальства из волостного правления отправились полным кагалом в питейный дом, как у них с давних времен принято, и пропили 20 рублей мнимого запасного сего капитала. Волостных сходов в год бывает не менее шести и каждый из них завершается подобною попойкою. Пропиваемой сходами суммы очень достаточно было бы на весь школьный ремонт, да власть не наша распорядиться этим. Глаз видит, да зуб неймет, говорит русская старина. Подал я прошение в уездный училищный совет оказать содействие в устройстве школы, но с марта по июнь не дано ему никакого движения, должно быть и оно окажется гласом вопиющего в пустыне. Вот на сколько надежны местные средства прихода!При таких затруднениях открыть церковно-приходскую школу, можно ли же требовать, чтобы она шла параллельно с министерским или земским училищами? Те основаны на твердом камне, а эти приходится ставить на песке.Не упал я духом и при надежной сей неудаче, все-таки надеюсь, какие бы не пришлось перенести неприятности, открыть школу; но признаюсь и железное терпение подчас приходит в уныние и малодушествует. Не подаст ли кто утешения и совета?Священник Михаил СоколовЮхнов. уезда с. Дубровны.Качества иерархических лиц, по указанию ап. Павла в послании к Титу // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 56–65.Сего ради оставил тя в Крите, да недокончанная исправити, и устроити по всем градом пресвитеры: якожетебе аз повелел (Тит.1:5). Напоминая Титу о поручениях, данных ему в Крите, Апостол указывает при этом главные обязанности начальников церкви. Первая из них – исправлять и усовершенствовать церковную дисциплину, вторая – учреждать пастырей духовных в каждом городе; третья – исполнять то и другое сообразно с правилами и духом апостольским. Как бы точны и мудры ни были правила, положенные в то время в основание церкви, но почти невозможно, чтобы они не требовали некоторого исправления и пополнения. Новообращенные обыкновенно мало способны к выполнению христианского закона во всем его совершенстве: им нужно еще давать молоко, прежде нежели кормить твердою пищею. Иногда – вследствие слабости человеческой, каких-нибудь непредвиденных обстоятельств, по небрежности или бессилию пастырей – в церковь проникают злоупотребления, которые необходимо исправлять. Отсюда двоякая обязанность епископа – исправить зло и восстановить дисциплину, и пополнить или исправить новыми правилами недостающее или несовершенное в прежних. Поддержка учения и правил апостольских, нужды верующих делают необходимым постоянное присутствие между верующими пастырей, могущих учить, управлять ими и раздавать им дары благодати. Христианские общины, только что образовавшиеся, не могли, конечно, в течение некоторого времени иметь среди себя постоянно достаточное число пастырей. Но когда они достаточно сформируются, то должны иметь таковых пастырей для управления. Учреждение это не есть чисто апостольское: оно имеет свое основание в распоряжениях Иисуса Христа. Об этом ясно говорит св. Павел, перечисляя различные дела пастыря, постановленного Иисусом Христом – для образования и сохранения церкви: «Той дал есть овы убо апостолы, овы же пророки, овы же благовестники, овы же пастыри и учители» (Еф.4:11). Очевидно, здесь перечисляются обязанности не одного и того же служителя церкви. Между этими служителями, одни необходимы для основания церкви, другие – для сохранения ее до конца времен. Но тех и других поставил Иисус Христос: Он Сам делает одних пастырями и учителями, других – пророками и апостолами. Вследствие некоторых обстоятельств, апостолы в течение некоторого времени сохраняли за собою управление некоторыми церквами, не учреждая в них особого управителя. Так действовал св. Павел относительно церкви Коринфской, но положение этой церкви было исключительное и не могло долго продолжаться. Вероятно, вначале апостолы ставили или учреждали епископов и священников, чтобы пользоваться их помощью в тех церквах, управление которыми они оставили за собою; но это не было правилом, обязательным для всей Церкви. Обыкновенно же делалось так, как поступили св. Павел и Варнава, которые еще до собора иерусалимского поставляли пресвитеров в каждой церкви (Деян.14:22–23). Это было общим правилом. О нем-то св. Павел и напоминает своему ученику. Но возлагая на Тита эту обязанность поставлять пресвитеров по всем городам, св. Павел несколькими словами опровергает всю протестантскую систему управления церковью, ибо, с одной стороны, он показывает, что власть поставлять пастырей не была властью, принадлежавшею лично апостолам, но должна передаваться их преемникам и в лице их преемственно и постоянно сохраняться в церкви. С другой стороны, источник этой власти не в воле народа, а в поручениях, возложенных апостолами на своих учеников. В послании нигде не видно, чтобы народ должен был советоваться о выборе своих пастырей: он никоим образом не вмешивался в избрание их, которое было во власти ученика апостольского. Впрочем, этот ученик, преемник апостолов, не должен действовать произвольно в установлении дисциплины и поставлении пастырей, а обязан управлять по правилам апостольским и вполне проникнуться их духом.Аще кто есть непорочен, единыя жены муж, чада имый верна, не во укорении блуда, или непокорива. Подобает бо епископу без порока быти, якоже Божию строителю. Продолжение речи ап. Павла показывает, что под именем епископа, разумеются те, или, по крайней мере, некоторые из тех, которые выше были обозначены именем пресвитеров. Отсюда – различныя и даже ошибочныя толкования мысли апостола. Не говоря уже о том значении, какое придавал этому месту послания бл. Иероним или некоторые богословы, – заметим только, что протестанты и рационалисты толкуют его в том смысле, что в первоначальной Церкви не было никакого различия между присвитером и епископом. Нужно знать, что такое заключение лишено основания. Положим даже, что имена епископов и пресвитеров, как родовыя, давались в первенствующей Церкви безразлично; но из этого вовсе не следует, чтобы эти служители Церкви были равны между собою по обязанностям и достоинству. Имена эти не обозначали чина или определенной власти. Имя епископ этимологически обозначает должность, а слово пресвитер само собою напоминает прежде всего тех народных старейшин, которые были начальниками синагоги. Но это не значит, что имена – епископ и пресвитер прилагались первоначально безразлично к одним и тем же лицам, – и этого нельзя доказать из послания к Титу. Сближая ст. 5 и 7, можно выводить только то, что епископом назывался один из тех, которые названы общим именем пресвитеров и что, следовательно, имя пресвитер первоначально принадлежало как епископам, так и пресвитерам. Такое заключение согласно с тем, что мы находим в Деян. Апост. Но, повторяем, ни из чего не видно, чтобы имя епископ было общим, а не принадлежало только епископам. Не естественнее ли заключить отсюда, что под именем пресвитеров Апостол разумеет здесь действительных епископов? В то время было в обычае поставлять епископа в каждом, мало-мальски значительном городе – κατὰ πόλιν. Если Тит обязан был установить в этих городах епископское управление, то кстати ли было ему самому выбирать и назначать клир? Не благоразумнее ли и не справедливее ли было возложить заботу избрания сотрудников на поставленных им епископов? Впрочем, указываемые апостолом качества показывают истинного пастыря, учителя, истинного епископа в том, кому апостол дает это имя. Об этом можно заключить из сближения указанных стихов настоящей главы с соответствующими стихами 3-й главы – первого послания к Тимофею (1Тим.3:1–7). Даже и в настоящей главе есть нечто, ясно определяющее смысл слова – епископ. Прежде всего, побуждая епископа быти без порока, апостол тотчас же объясняет причину, почему он должен быть таким: потому что он – строитель Божий. Но это имя по выражению Самого Иисуса Христа, означает главу христианского семейства, домовладыку, который должен охранять свое семейство и дать в том отчёт (Лк.12:42). Оно указывает также на значение, сходное со значением апостола, ибо видно из важных имён, которые берёт себе Павел, «тако нас да непщует человек, яко слуг Христовых и строителей таин Божиих». (1Кор.4:1–2). Итак, можно думать, что под именем пресвитеров, поставление которых возложено на Тита, Апостол разумел первоначально епископов, людей, стоящих на высшей ступени церковной иерархии, облечённых полнотою священства. Характеризуя в настоящем послании истинного строителя Божьего, Апостол даёт, в несколько иных словах, те же советы и наставления, какие давал на этот счёт Тимофею. В этом отношении оба послания сходны: в обоих указаны те же общие черты характера человека, призванного к епископству, те же пороки, от которых он должен быть свободен, те же добродетели ума, сердца, совести, которыми он должен отличаться, та же любовь к божественной истине, способность и ревность к научению и защищению её. Практические выводы из этого сходства очень просты. Значит, епископ необходимо должен иметь указанные черты, избегать указанных пороков. Указанные качества и добродетели – самые необходимые для служения Церкви, следовательно, ничем не нужно пренебрегать для приобретения их. Наконец, отсюда следует, что обязанность учить и защищать здравое учение – главная обязанность пастыря, и он должен сделать всё, чтобы достойно исполнить её.Аще кто есть непороченъ. Вот общие черты, которые необходимо должен иметь не только епископ, но и стоящие на низшей степени иерархии. Решившись поставить диаконов, апостолы сказали народу: «усмотрите убо братие мужи от вас свидетельствованы седмь» (т. е. безупречной нравственности) (Деян.6:3). Церковь всегда так и понимала это и постоянно требовала и требует от призванных к диаконству и священству известной непорочности. По учению бл. Иеронима и других отцов Церкви, от поставляемого требуется непорочность в обширном смысле. «Не достаточно, говорит блаж. Иероним, чтобы посвящаемый был свободен от всякаго порока в минуту посвящения, хотя бы он загладил потом совершенные пороки новою жизнию, нужно, чтобы он был непорочен от самаго крещения». Очевидно, это требование относится к тому времени, когда часто крестились в юношеском и даже более зрелом возрасте. По требованию этой непорочности, в настоящее время, как и прежде, не допускались к святому служению присужденные к публичному покаянию и совершившие преступление, влекущее за собою бесчестие. Но утверждать, что только тот может быть посвящен, кто сохранил невинность, с какою вышел из купели крещения, значит – выходить из пределов учения Церкви. Если для достижения священства недостаточно искупить великие пороки новым покаянием и получить прощение, то достаточно быть твердым в добродетели довольно долгое время. Представляя это требование, Апостол несколько разъясняет, в чем должна состоять такая непорочность. Во-первых, призванный к священству должен быть женат однажды. Простое подозрение в невоздержности, порождающей второбрачие, лишает священства. Во-вторых, если он имеет детей, то они должны быть верующими, свободными от подозрения в блуде и покорными родителям. Без сомнения, родители часто отвечают за пороки и недостатки детей, если ревностно не укрепляют их в вере, не предохраняют от увлечения дурными страстями, не могут внушить уважения к себе и покорности. Понятно, что Церковь опасается доверить воспитание детей Божиих тому, кто не сумел воспитать своих. Впрочем, как замечает и бл. Иероним, может случиться, что родители нисколько не виновны в дурных привычках детей. Исаак, конечно, хорошо воспитывал двух сыновей своих, а между тем Исав был отвергнут. Самуил, друг Божий, также имел вероломных детей. Но епископство – такая важная обязанность, что недостаточно быть лично святым, чтобы быть достойным его: нужно, чтобы не было ни малейшего подозрения в небрежности или неспособности. Виноваты или нет родители, но пороки детей бросают на родителей дурную тень, с которою не могут мириться честь и интересы Церкви.Не себе угождающу (не дерзу, не напрасливу), не гневливу, не пиянице, не убийце, не скверностяжательну. Пороки несовместные с обязанностями священства, от которых призванный к священству должен быть свободен, суть: гордость, гнев, невоздержность, насилие, скупость. Малейшее подозрение в них навсегда удаляет человека от епископства.Не себе угождающу (не дерзок, не горд). Пастырское служение должно совершаться в духе смирения, как и всякая обязанность. Бог возвышает одних людей над другими не ради их личных интересов, но для общей пользы, а гордый мало способен отдаться служению интересам ближнего, потому что он смотрит на данную ему силу, как на свою собственную, и требует от низших безграничной покорности. В подобном состоянии если человек вникает в желания и нужды низших, то дает чувствовать, что это делается более из снисхождения, нежели по требованию справедливости, и, таким образом, вместо того, чтобы заставить полюбить его власть, сделать обязанность повиновения ей приятною, делает ее ненавистною.Не гневливу. Апостольское служение требует опытности; и священник по сердцу Богу есть человек милосердый. Чтобы привести души людей к Богу, нужно привлечь их, а это возможно только под тем условием, если вникают в их страдания, переносят их недостатки, иногда даже показывают вид, что эти недостатки не так ужасны, чем каковы они на самом деле. Человек гневливый, который раздражается от малейшего противоречия, наклонен к вспыльчивости, отвергает грешников, смущает слабых, а иногда совращает и самых благочестивых. Ему не осмелятся открыть душу, сообщить о том, что он должен бы сделать, или изменить в своем управлении. Доверие, которое должны бы внушать его добродетели, теряется; его влияние в добрую сторону уменьшается, и таким образом оправдывается истина слов св. Иакова: «гнев мужа правды Божия не соделовать» (Иак.1:20).Не пиянице. Состояние священства есть святое служение, требующее достоинства в привычках и поведении, которое внушало бы уважение к нему. Не говоря о более важных неудобствах, происходящих неизбежно от неумеренной любви к вину и так часто упоминаемых в Св. Писании, такая любовь мало-помалу ослабляет умственные способности, лишает душевной свободы, производит легкомыслие в речах, усиливает страсть к спорам, производит затруднения или небрежность в святом служении.Не скверностяжательну. Священник, наконец, должен быть бескорыстен. Первый и главный закон апостольского служения – «туне приясте, туне дадите». Правило, что делатель достоин пользоваться плодами труда своего не ослабляет силы этого закона: оно освящает право жить честно и не дозволяет обогащаться. Быть скупым, жадным к прибыли, пользоваться всем для этого, значит удаляться от первообраза апостольского служения, указанного Иисусом Христом, значит – к возвышенным чувствам и стремлениям этого служения примешивать грубые стремления и инстинкты. Но если корыстолюбивый употребляет к тому же постыдные средства, пользуясь легковерием других, суеверием и слабостью, употребляя лесть, прикрываясь благочестием или ревностью к добрым делам, – это верх постыдства для служителя святыни.Но страннолюбиву, благолюбцу, целомудренну, праведну, преподобну, воздержательну. Положительные качества, необходимые в пастырском служении, – следующие: любовь к гостеприимству, оказываемому не по великодушию, но из уважения к священству и согласно с учением Иисуса Христа; доброта сердца, благосклонность и приветливость ко всем, но главным образом к людям добродетельным; скромность, умеренность в желаниях и действиях, по слову апостола: «хощу вас мудрых быти во благое, простых же в злое» (Рим.16:19); непоколебимая справедливость, правосудие, уважающее права каждого и воздающее по заслугам; искреннее и высокое благочестие, необходимое тому, кто «от человек приемль, за человеки поставляется на службы, яже к Богу» (Еф.5:1); воздержание не только относительно предосудительных удовольствий, но в употреблении всего любимого.Держащемуся верного словесе по учению, да силен будет и утешаши во здравем учении, противящияся обличати. Это качество, требуемое Павлом, в своем понятии обнимает много других. То, что он говорит здесь, представляет полное развитие мысли, выраженной кратко в первом послании к Тимофею, где Апостол говорит, что епископу нужно быть учительну. Основное условие достойного исполнения обязанностей учителя, по идее Апостола, – непоколебимая преданность слову веры. Где нет этой преданности откровенным истинам, там нет истинной веры; но в учителе такая преданность должна быть тверже, шире и полнее. Он должен так усвоить истины веры, эти истины должны так глубоко проникнуть в его душу и сердце, чтобы он думал только о них, чувствовал только их и жил только ими. Они должны быть так тесно связаны с его умственным и нравственным существованием, что последнее не мыслимо без них. Это слово, эта истина веры не есть внутреннее просвещение и не плод личного понятия: это слово – принятое извне, это – истина согласная с учением Церкви. Если благодать есть основание веры, а божественное откровение – побуждение к ней, то учение Церкви есть внешний, освящающий нашей душе откровенную истину и непогрешимый авторитет в области его. В качестве учителя, пастырь душ имеет двоякого рода обязанности: одни касаются сынов Церкви, другие – врагов ее. Первых он должен учить и увещать по началам и правилам здравого учения, а врагов – должен уметь убеждать или обличать. В том и другом отношении он должен быть силен: силен в учении и в защищении истины веры. Если и не все служители Церкви обладают этою высочайшею силою, то желательно, по крайней мере, чтобы ею владели стоящие на высших степенях иерархии. С самого начала и всегда в православной Церкви были люди, сильные словом и делом, подобно Моисею, сильные в знании Св. Писания, подобно апостолам и их ученикам, сильные в убеждении или обличении врагов веры.Из письма к новорукоположенному священнику // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 37. С. 65–68.Бог Израилев отделил вас от общества и приблизил к Себе (Чис.16:9).Незабвенными на веки должны оставаться для вас те минуты, когда вы в первый раз приступили к принесению святейшей жертвы за себя и народ Божий… Помните, и к вам обращены слова Господа: и поставлю Себе священника вернаго; он будет поступать по сердцу Моему и по душе Моей (1Цар.2:35)… Горе пастырям, которые губят и разгоняют овец паствы Моей (Иер.23:1).Священно и преблагословенно звание священника Христовой Церкви! Еще о преобразовательном иудейском священстве говорил Господь народу Своему: и дам вам пастырей по сердцу Моему, которые будут пасти вас со знанием и благоразумием (Иер.3:15). Уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его (Мал.2:7). Обратившие многих к правде будут сиять как звезды, во веки, навсегда (Дан.12:3). Но гораздо большее значение дает апостол Павел новозаветному священству: мы посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает чрез нас (2Кор.5:20); и в другом месте: всякий первосвященник, из человеков избираемый, для человеков поставляется на служение Богу, чтобы приносить дары и жертвы за грехи (Евр.5:1). По истине священно наше звание! Священник стоит посредником между Богом и людьми… Что может быть больше такой чести? Отец всю власть дал Сыну, а Сын эту власть передал священству. Священник, – употребляю выражения святоотеческие, – удивительное чудо, неизреченная власть; он находится во внутреннейшей связи с небом, в общении с ангелами и с Богом. «По истине досточтимо величие священников, восклицает блаженный Августин: в их руках, как во чреве матери становится плотию Сын Божий». Священник есть посредник между Богом и человечеством. Приходящие от Бога милости он передает нам и приносит наши молитвы к Богу. Святой Григорий Назианзин называет священников стражами душ, а святой Иоанн Златоуст говорит, что «священник есть как бы общий отец всех; поэтому он должен нести заботы о всех, пещись о всех, как Сам Бог, Коего место он занимает. Он должен учить словам Писания, прогонять лжепророков и кровожадных волков, исцелять греховные раны, питать небесным хлебом; в случае нужды он должен отдавать себя на смерть, но не давать победы над собою. «Добрый пастырь душу свою полагает за овец» (Ин.10:11).Поскольку же священническое служение превосходит все другие служения, то облеченный пастырским достоинством должен являться образцом для всех. Блаженный Иероним пишет Непоциану: «клириками называются священники или потому, что составляют наследие (κλῆρος) Господне, или потому, что Сам Господь есть наследие клириков. Но будет ли он наследием Господним, или Господь будет его наследство, во всяком случае он должен являться или обладающим или обладаемым Господом. Кто служит Церкви Христовой, уясни себе сначала свое название и затем старайся быть тем, что оно означает». Свое звание мы должны обнаруживать больше делом, чем именем, дабы дела соответствовали имени и имя согласовалось с делом. Как народ будет смотреть на того, у кого нет ничего, что отличало бы его от народа? Что народ будет уважать в тебе, когда он и в себе сознает то, что ты имеешь, и ничего не видит в тебе такого, чего бы не находил в себе? «Между священником и всяким другим добродетельным человеком должно быть столь же великое различие как между небом и землею», говорит св. Исидор Пелусиот (Пис. 205). Священник должен быть человеком Божиим, он должен вести евангельскую и ангельскую жизнь. «О священники! восклицает бл. Августин, если душа всякаго праведника есть жилище Божие, то вы тем более должны быть чистым незагрязненным храмом Божиим!» Священники должны быть святы Богу своему и не должны бесчестить имени Бога своего; ибо они приносят жертвы Господу, хлеб Богу своему, а потому должны быть святы (Лев.21:6). Священницы твои облекутся правдою (Пс.131:9). Ничто столько не учит благочестию и ревностному служению Богу, как жизнь и пример тех, которые посвятили себя на служение Богу.Высокий сан у недостойного то же, что драгоценное украшение в грязи. Высок сан священника, но глубоко и его падение, когда он согрешает. Освященные благодатию при содействии священников и очищенные от грехов вступают в небесное отечество, а сам священник Христов своею развращенною жизнию навлекает на себя адские мучения. «Никому не будет такого строгаго суда от Бога, говорит Григорий Великий, как священнику… Никто не причиняет большаго вреда Церкви, как тот, кто несправедливо поступает, имея имя и назначение святости (священник), ибо никто не дерзнет его вразумлять, когда он беззаконнует, но грех его служит возбуждающим примером, так как из почтения к священному сану грешник бывает предметом уважения». Действительно, худые священники дают повод к падению многих. Естественно, что мало ценится проповедь того проповедника, жизнь коего презирается. Позволительно питаться от алтаря, если ты ему будешь верно служить, но не рассчитывай роскошествовать от алтаря. Кто ищет в религии прибытка, тот обращает дом Божий в вертеп разбойников. Древний опыт свидетельствует, что согрешающие миряне легко исправляются; но клирики, раз ставшие худыми, становятся неисправимыми.«Священников, – говорит Иоанн Златоуст, – должно больше почитать, чем собственных родителей (О священстве кн. 3). Священники, – говорит тот же св. Отец, – суть наместники Христовы, и кто почитает священника, почитает Христа» (Бес. 7-я на Матф.). Бл. Иероним сказал: «нужно хвалить тех, которые почитают священников Божиих и не унижать достоинства тех, через кого стали христианами» (Из Письма к Илиодору). Итак – образ буди верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою (1Тим.4:12). Потщися себе искусна поставить пред Богом, делателя непостыдна, право правяща слово истины (2Тим.2:15). Проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением; трезвися о всем, злопостражди, служение твое известно сотвори, – тогда ты достойно и праведно будешь носить имя священника, не в суд себе и не в осуждение.№ 38. Сентября 15-гоЖитейския отношения священника8 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 69–79.Другой разряд лиц, с которыми после прихожан должен позаботиться священник устроить и поддерживать добрые отношения – это члены причта, служащего при одной с ним церкви.Члены причта известной церкви соединены с настоятелем ее, священником единством места и совместною службою. Их деятельность является дополнением деятельности, совершаемой священником, и они в своем служении неразрывные и необходимые помощники священника. Живя подле друг друга, видясь почти ежедневно за одним и тем же служением, в одной и той же церкви, вращаясь среди одних и тех же прихожан, они должны составлять единое целое, дышущее одним духом, и образовать собою одну семью, соединенную не внешнею только официальной связью, но внутренним союзом братолюбия. При этом братолюбии они должны избегать всего, могущего разстраивать их добрые отношения, – всяких разногласий, препирательств и ссор. При этом братолюбии им естественно носить тяготы друг друга, делиться между собою, когда потребует того надобность, всем, что относится к житейскому обиходу, и оказывать возможную помощь друг другу, когда тот или другой из них окажется в положении, вызывающем ближнего на какую-либо поддержку. Священник, старший в причте, и обладающий по своему званию большими средствами, и нравственными и материальными, чем подчиненные ему члены его причта, в этом отношении должен показывать пример им, давать тон и направление их взаимным отношениям, и своим влиянием, – своею готовностию всегда поддерживать их, – охранять их от тех неприятностей, какие могут угрожать им или какие могут выпадать на их долю.Члены причта приходского, – диакон и псаломщик, – подчинены священнику, и он, как настоятель церкви, есть их непосредственный начальник. Правила церковные очень сильно выставляют на вид это подчиненное отношение к священнику других низших членов причта, и требуют, чтобы оно выражалось со стороны их и внешними знаками почтения. По постановлениям Отцов, устроивших на Соборах благочиние церковное, диаконам нельзя сидеть посреди пресвитеров, и если он может сесть в присутствии пресвитера, то только с его позволения (18 правило 1 Всел. Собора, 20 прав. соб. Лаодикийского, 7 правило VI Всел. Собора). Тем более это имеет свое приложение по отношению к причетникам. Не смотря на это, священнику не следует показывать ни превозношения, ни заносчивости в своем обращении с подчиненными членами клира. Не хорошо сделает священник, если будет смотреть как на слугу, на своего диакона и псаломщика, и едва будет удостоивать их своей беседы, обращаясь к ним только с жестким повелительным словом. Соборные правила удерживают за ним власть по отношению к ним и право требовать от них возможного уважения к его сану. Но едва ли кто одобрит его, если он без всякого повода со стороны своих клириков, с буквальной точностью будет держаться указанных правил. Они занимают хотя низшее положение по отношению к священнику, но все же, по своему служению, и весьма часто и по происхождению, братья его, хотя и меньшие. Братским обращением с ними, полным близкого и теплого участия к ним, священник более, чем другим чем-либо, может привязать их к себе и сделать их преданными и исполнительными слугами и помощниками себе в разных отношениях. Скажут, что пожалуй уважать не будут священника подчиненные члены его причта, если он слишком приблизит их к себе и станет обращаться с ними за панибрата. Едва ли это можно допустить по отношению к большинству лиц, стоящих на низших степенях клира. У людей нельзя не предполагать сознания своего положения, и оно не дозволит им переступить границы должного почитания своего настоятеля. Если же кто забудется, священник всегда может напомнить таковому о его зависимом положении и о том месте, какое ему принадлежит в ряду других. Но и это, когда есть к тому вызов, лучше делать не строгим начальническим тоном, а в духе братского вразумления. Последнее больше может подействовать на забывающегося, тогда как начальническая строгость, при выговоре, может оскорбить подвергшегося ему, и не столько исправит его, сколько возбудит в нем неудовольствия на священника. Священнику не следует допускать, чтобы пренебрегали его саном в особенности те, которые ближе всех стоят к нему при исполнении им своих служебных обязанностей, и которые должны показывать другим образец в почитании служителей Божиих. Но этого можно достигнуть ровным, безукоризненным поведением, достойным отправлением своих обязанностей и духом пастырской любви, общительной со всеми, а не старанием держать себя подальше от других, стоящих ниже. Не внешнее превозношение над другим может возвысить священника, а его внутреннее достоинство, которое ни мало не умалится от того, что он скромно и близко держит себя по отношению ко всем, и не имеющим равного с ним общественного положения.Пользуясь положением настоятеля, имеющего в своем подчинении низших членов причта, священник иногда злоупотребляет своими правами. Случалось часто прежде, пока в псаломщики не поступали люди, получившие образование, что священник для себя требовал от причетников таких услуг, к каким они не были обязаны и какие выходили из сферы их служебных отношений. Им давались поручения часто хозяйственного свойства, исполнение которых отвлекало их от их собственных частных занятий; им навязывали работу или труд для удовлетворения какой-либо личной потребности священника, к их собственному ущербу. Причетники, зависимые от своего священника, не смели отказываться от таких дел, на них возлагаемых, боясь оскорбить своего настоятеля; но в душе они чувствовали несправедливость навязчивых требований священника и в тайне роптали по этому поводу. Это уже некоторое притеснение низшей братии, от которого должно бы воздержать священника чувство справедливости и любви к ней. Для причетников такое притеснение тем чувствительнее, что по своему положению они более, чем священники, вынуждены трудами рук своих добывать и увеличивать средства содержания своего и своего семейства, если оно есть у них. Причетник, преданный своему настоятелю, по доброй воле готов оказать ому возможную с своей стороны услугу. Никто не возбранит священнику воспринимать эту услугу и платить за нее, чем он знает и может, хотя бы одним благодарным вниманием. Но требовать от него для себя того, что не положено, – это уже своекорыстие священника, могущее вести к неприятностям и выходить за пределы закона и правила.Инструкция благочинным, касаясь упорядочения отношений между членами причта, предписывает (п. 26) «священнику диакона и причетников не обижать, и доходов у них не удерживать, и бить их не дерзать». Не думаем, чтобы в современном, образованном и благовоспитанном пастырстве возможно было последнее, от чего предостерегает священника Инструкция благочинным, потому что возможность этого предполагает такую грубость нравов и такую необузданность воли, какая не мыслима в благочестивом и благонастроенном служителе церкви. Притом Апостольское Правило (27-е) повелевает пресвитера (равно как и епископа и диакона), биющаго верных согрешающих, или неверных обидевших, и через сие устрашати хотящаго, извергати от священнаго чина. Ибо Господь отнюдь нас сему не учил: напротив того Сам был ударяем, не наносил ударов, укоряем, не укорял взаимно, страдая, не угрожал (1Пет.11:23). Но раздел доходов нередко дает повод к пререканиям и жалобам на священника со стороны подчиненных членов причта. Чтобы избежать этих пререканий и жалоб, священнику следует строго держаться тех правил касательно раздела церковных доходов между членами причта, какие на этот счет утверждены высшею властию9. Тогда он будет чист в своей совести и свободен от сторонних обвинений. Если же и при этом возникает какой-либо спор, священник, для прекращения этих споров и для соблюдения взаимного мира между членами причта, может поступиться некоторою частию своих доходов, особенно когда видит бедность и нужду подчиненных ему служителей церковных.Священник обязан заботиться о том, чтобы богослужение в его церкви и приходе совершаемо было благообразно и по чину, с соблюдением устава церковного и с возможным благоговением. Но он обыкновенно не один совершает богослужение, а при участии псаломщика, и, может быть, и диакона. А так как сам он является главным совершителем и распорядителем священного дела, то и неисправность его псаломщиков, не имеющих никакой самостоятельности в деле служения церковного, лежит на его ответственности и может быть вменена ему в вину. Отсюда его долг делать соответственные указания и наставления подчиненным членам клира, чтобы не было где какого-либо упущения и отступления от утвержденного чина церковного, чтобы не было допущено ничего нестройного и неблагоговейного. Священник, например, не сам должен мести и очищать церковь, но его дело смотреть затем, чтобы храм его содержался в возможной чистоте и благопристойном виде. Это вменяет ему в обязанность «Поучение Святительское», которое говорит: «церковь держи чисто, без пороха и паутины, паче же алтарь». Поэтому священник должен наблюдать затем, чтобы подчиненные ему церковно-служители по возможности часто очищали помост церковный от всяких уметий, также и стены и верх кровный от праха и паутины», и при этом он должен внушать им, чтобы самые «уметия не были отметаемы на места непотребныя, но или в реку, или в неходном и непопираемом месте»10. Пение и чтение клиросное не сам священник исполняет; но он не должен оставлять какую-либо небрежность или неумелость, допускаемую въ этомъ отношении низшими клириками. И долг и иерейская совесть заставляет его внушать им, чтобы и пение было по возможности благопристойное, и чтение не спешное, внятное и вразумительное, без самовольных опущений. В храме и вне храма, при совершении какого-либо богослужебного действия, священник обязан наблюдать полное благоговение. Но он не за собою только должен смотреть в этом случае; он не должен допускать, чтобы и вспомогающие ему при этом лица держали себя не достойно священного дела. По Учительному Известию, «алтарю служащия, сиесть пономари, должен иерей зело учити, яко да велиим страхом и трепетом, и всяким благоговением входят во святый Божий алтарь, и свое им надлежащее дело сотворяют, ведуще, яко тамо присутственне Христос Бог наш на престоле»11…За свое поведение низшие клирики сами отвечают; но если они дозволяют себе какое-либо бесчиние в виду прихожан или сторонних людей, производят шум, употребляют слова неприличной брани, забывают правила трезвенности и т. п., священник не должен смотреть на это равнодушно: унижение, до какого ниспукается публично один из членов причта, косвенно касается всего причта. Долг настоятеля – остановить безчинствующего и внушить ему, чтобы он вел себя достойно того звания, которое на себе носит.Священнику дано право12 штрафовать диакона и причетников выговорами наедине и при других, кроме того причетников и поклонами в церкви, а если они не вразумляются и не исправляются, доносить о них благочинному или жаловаться епархиальному начальству, равно как и они сами, в случае обиды от священника, могут приносить жалобы благочинному или епархиальному начальству. Но нужно всячески стараться, чтобы дело между членами причта никогда не доходило до жалоб начальству и до письменных кляуз. Если начались эти жалобы, – нарушен мир и спокойствие в причте, связанном единством служения, и водворилась вражда, которая будет препятствовать правильному течению жизни. Вместе с тем будет не малый соблазн и для прихожан, когда они узнают о несогласиях и беспорядках в своем причте, для устранения которых требуется содействие сторонной силы или высшей власти.После прихожан и подчиненных членов клира ближайшими лицами к священнику являются его собратья, облеченные одинаковым с ним саном и несущие одинаковое с ним служение. Каковы должны быть их взаимные отношения?И единство сана, и единство служения, и общность интересов располагают священников к возможному сближению между собою. Между ними должны быть гармония, взаимное доверие и частые братские сношения, если они живут и служат в одной местности, и внешним образом не удалены один от другого. От священников, живущих вместе или сходящихся между собою, ожидается, что они, в собраниях и при частных встречах, и везде, будут обнаруживать дух мира и взаимного уважения друг к другу и через то будут служить добрым примером назидания для людей сторонних. Согласно с духом мира и любви, каким должны быть одушевлены они, – оказывать им гостеприимство друг другу и поддерживать общение между своими семействами. Но соблюдая братское общение, они не забудут при этом достоинства своего сана, и во взаимных сношениях не оставят серьезности обращения, к какой обязывает их положение, и не ниспустятся до цинического балагурства, грубых и плоских шуток и беззастенчивого буржества. Если постигает кого-либо из священников какое-либо несчастие, любовь собратий по служению должна побуждать их оказать посильную помощь и возможное утешение постигнутому несчастием и предупреждать других в пособии их собрату. Если кто из священников нуждается в поддержке нравственной, такой первее всего ему можно ожидать от людей одинакового с ним положения. Делиться друг с другом всем, что может предложить братская любовь, и чего может требовать нужда, – долг, внушаемый священникам их совестью по отношению к своим сослужителям. При единении внешнем желательно между ними самое искреннее единение внутреннее. Если где могут иметь приложение прекрасные слова псалмопевца: «се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе» (Пс.132:1), то в особенности там, где устрояются взаимные отношения проповедников любви и служителей примирения.Между тем действительность нередко представляет совершенно противное тому, что ожидается от взаимных отношений между людьми, призванными распространять и поддерживать в окружающей среде начала любви христианской. В особенности это несоответствие идеалу, замечается там, где при одной церкви служат несколько священников. Летописи тех мест, где служат многосоставные причты, наполнены сказаниями о раздорах и неприятностях между живущими совместно священниками, возникавших часто из-за мелочей, и нередко доходивших до епархиального начальства. Нельзя при этом не пожалеть о потере лучшего блага здешней общественной жизни, – доброго мира, без которого людям неприятно и тяжело жить рядом друг с другом. Кроме того, через эти взаимные раздоры унижается и теряется авторитет священнический и ослабевает уважение к ним среди их прихожан, и жизнь священников, долженствующая служить примером для других, при такой постановке способна производить дурное влияние на тех, которые видят раздоры своих духовных отцов или слышат об их крупных несогласиях. Поводом к раздорам и неприятностям между сослужителями бывает большею частию соперничество между ними в любви и доверии прихожан, в том уважении, каким они пользуются в окружающей среде, во внимании начальства. в наградах и т. под. В основании такого соперничества лежит естественная страсть человека, побуждающая его заботиться о том, чтобы в жизни стоять не ниже, а выше других, равных себе. Но соперничество, достойное пастыря и служителя церкви, все должно быть направлено к тому, чтобы не уступать другим в добродетельной жизни, чтобы со всем усердием выполнять дело, ему порученное, и по мере сил своих заботиться о распространении в пастве чистого учения и доброй нравственности. Ищите прежде царствия Божия и правды его (Мат. 6:33) – вот правило, которым должны определяться все заботы священника о достойном поставлении себя среди других. А что будет следствием или плодом этих исканий, этих усилий честно и праведно вести свое дело – пусть это будет предоставлено воле Божией, которая не оставляет без вознаграждения никакого подвига, предпринимаемого по чистым побуждениям и с добрыми целями. Если другой успевает больше нас, если его больше любят, больше ценят и больше награждают – ничего не будет благоразумнее, как в смирении признать преимущества своего собрата, отличающегося усердною и влиятельною деятельностью, подавить в себе голос зависти и присоединиться к другим в справедливом уважении достойного. Кому, как не священнику безропотно покоряться волениям Промыслителя, дающего, по Своему премудрому усмотрению, одному один талант, другому два, а третьему пять, одного ведущего таким путем, а другого другим? Но по твоему суждению, несправедливо предпочитают тебе другого, рядом с тобою стоящего, собрата? Нельзя придавать большой цены одним нашим личным представлениям. Не следует забывать, что в суждениях о других, в их сравнении с собою, мы часто поддаемся обольщениям своего самолюбия, и свое обольщение желали бы навязать другим. А если бы и в самом деле мы терпели несправедливость и незаслуженное унижение – благоразумно ли, достойно ли служителя Божия из-за этого волноваться, и косвенными путями, поношениями, интригами и происками действовать к умалению чести другого, чтобы тем восстановить свою честь? Таким способом мы не возвысим, а скорее унизим себя. Свою награду мы должны носить в своем сердце, спокойствии и мире совести. Этой награды никто не отнимает у нас, если мы преданы своему долгу, и с усердием действуем в своем приходе во имя Божие, во славу церкви и во благо прихожан. Беда вся в том при неприятных явлениях соперничества, что мы отвлекаемся своим вниманием от главной цели, нам указанной нашим служебным положением, и разные посторонние нечистые примеси смущают нас и портят наше дело. Истинный пастырь, сосредоточенный на цели, ему указанной, знает себя и овец своих, вверенных его попечению, и чувство исполненного долга для того дороже тех внешних отличий, за которыми гоняется суетность человеческая. Если болит кто в священстве болезнью неудовлетворенного честолюбия, то это происходит от отсутствия истинно-пастырского духа у людей, поддающихся мелкой страсти.(Окончание следует).Б. Письма к сомневающемуся в вере. Письмо 9-е. Христианское смирение не есть самообман // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 79–87.Отвечаю на новые возражения, которые вы делаете в отношении одной весьма важной добродетели христианской.Вы останавливаете свое внимание на смирении христианском и, следуя несколько приемам Вольтера, иронически называете эту добродетель возвышенною, – с чем мы, христиане, вполне и охотно соглашаемся. Заметно, вы усвоили себе крайне двусмысленный взгляд на сущность этой добродетели; вы утверждаете, что для вас ни в каком случае невозможно, как бы вы того ни желали, стать смиренным в той степени, в какой требуют христианские аскетические сочинения, – и это по той простой причине, что вы считаете непозволительным обманывать самого себя. «Для меня невозможно, говорите вы, считать себя глупейшим из всех людей, когда мне хорошо известно, что есть много людей, не обладающих и теми малыми или большими знаниями, которые дало мне мое воспитание и мои занятия»; для вас также странным и даже невозможным кажется смотреть на себя как на худшаго из смертных, считать себя беззаконнейшим из людей, когда вы не воруете, не убиваете, не совершаете и других каких-либо особенно греховных деяний, чему предаются многие другие люди; «и однако, прислушиваясь к учению религиозных мистиков, нельзя не видеть, замечаете вы, что смирение заключается именно в этом – в этом признании себя глупейшим и беззаконнейшим всех смертных». Постараюсь хотя кратко ответить на все ваши рассуждения, которые вы выставляете против добродетели смирения и которым так много придаете значения.Сущность всех возражений ваших против добродетели смирения состоит в том, что с этой добродетелью несовместимо будто бы признание человеком тех свойств и достоинств, естественных или сверхъестественных, которыми наделил его Бог, и что поэтому смирение, если у кого оно есть, есть не что иное, как самообман. Но это совершенно ложно. Просмотрите все христианские, богословские произведения, и вы найдете их все согласными в том, что смирение христианское отнюдь не исключает упомянутого признания человеком своих совершенств и достоинств. В самом деле, кто постоянно замечает, что он весьма легко понимает читаемое или слышимое, – что для него достаточно обратить лишь свое внимание на самые отвлеченные вопросы, чтобы их решение предстало ему во всей ясности и очевидности, тот немедленно приобретает убеждение в глубине своего духа, что всеблагий Господь оказал ему это благодеяние, наделив его столь замечательными умственными способностями; я говорю даже, что для него и невозможно избегнуть этого убеждения, которое своим предметом имеет факт, присущий его духу, факт, о котором говорит ему его собственное сознание. Можете ли вы представить себе, чтобы например преподобный Феодосий так же плохо или даже совсем не знал своего монастыря, как и сторонние люди или миряне? Возможно ли, чтобы святой Кирилл Иерусалимский думал, что он так же мало понимает в деле религии, как и последние из народа, которому он толковал эту религию? Подумаем ли мы о блаженном Иерониме, который обладал такими широкими познаниями в священных предметах, да и во всех других, необходимых для правильного изъяснения Святого Писания, – подумаем ли мы, что он не был внутренно убежден в том, что более чем поверхностно понимает греческий и еврейский языки, – или допустим ли, что он считал бесполезным те исследования свои, которые справедливо оставляют за ним титло ученого? Нет, христиане далеки от подобной бессмыслицы. Такая чистая, такая прекрасная и Богу угодная добродетель, как смирение, не может предъявлять никаких странных и причудливых требований, о которых вы говорите; она не может требовать, чтобы мы закрыли глаза и не видели того, что яснее дневного света.Правильно понимаемое смирение тесно соединяется с ясным познанием того, что такое мы без всякой прибавки и убавки. Кто обладает ученостью, тот может внутренно сознавать это, но должен в то же время исповедать и то, что он достиг ее при помощи Божией, что Богу – Подателю всякой премудрости принадлежит честь и слава и за его мудрость. Он должен далее признать, что его ученость, если она возвышает его над неучеными или малоучеными, в то же время ставит его ниже тех, которые превосходят и его широтою и глубиною своих познаний. Он должен помнить также, что эта мудрость его не дает ему права презирать кого бы то ни было; ибо так как она есть дар особенной милости Божией, то ею точно так же могли бы владеть и другие, если бы Бог даровал им ее. Он должен помнить и то, что это преимущество не освобождает его от слабостей и недостатков – общего удела всех людей, – что чем больше дары, которыми ущедрил его Бог, чем светлее его разум, отличающий добро от зла, тем строже будет и отчет, которого потребует от него правосудный Господь. Равным образом, кто обладает добродетелью, тот, без сомнения, может владеть ею, но в то же время должен исповедать, что он обязан ею особенной милости Божией, что если он не предается порокам, в которых другие погрязают, то это только потому, что его поддерживает рука Всевышнего, что если он при помощи благодати делает добро и избегает зла, то эту благодать подает ему Господь; что если он по природе своей склонен к известным добродетельным поступкам, и противоположные пороки вызывают в нем омерзение, то эти способности во всяком случае дарованы ему Богом; словом – он имеет основание быть довольным, но не превозноситься, ибо было бы не справедливо приписывать себе самому то, что ему не принадлежит, и отнимать у Бога ту честь и славу, которая подобает Ему лишь одному. Христианская религия отнюдь не запрещает нам знать то добро, которое имеем; напротив, мы можем и даже должны иногда сосредоточивать на нем свое особенное внимание. Напрасно иные не хотят и не доверяют самим себе обсуждать те милости, которые Бог оказал им лично, – опасаясь сделаться через то суетными и самонадеянными, – очень такие ошибаются. Так как вернейшее средство к тому, чтобы возжечь в себе пламень любви к Богу, заключается в рассматривании Его благодеяний, то мы тем глубже будем любить Его, чем яснее познаем эти благодеяния; и так как особенные, нам лично оказанные, благодеяния сильнее возбуждают нас, чем общие у нас с другими людьми, то с тем большим вниманием мы должны и рассматривать эти благодеяния. По истине, ничто так не смиряет нас пред Богом, как великое число Его благодеяний, и ничто так сильно не пристыжает нас пред божественным правосудием, как великое число наших беззаконий. Рассматривание оказанных нам благодеяний никогда не приведет нас к гордости, если только всегда и твердо будем помнить, что добро, которое в нас есть, не от нас, а от Бога. Живое представление полученных от Бога милостей, напротив, ведет нас к смирению, – признание их ведет к признательности. Но если бы все-таки взгляд на милости Божии вел нас к некоторого рода суетности, то вернейшим средством против этого было бы рассмотрение нашей неблагодарности, наших ошибок, недостатков, греховных деяний. Если мы обсудим то, что сделали в то время, когда не было с нами Бога, то легко познаем, что добро, осуществляемое нами теперь, когда Он с нами, – не от нас происходит и не составляет исключительно нашей собственности; конечно, мы будем наслаждаться, радоваться тому, что творим добро, – тем не менее честь и славу за все это должны воздавать Богу, единому Виновнику всех наших добрых деяний.Нужно ли еще объяснять, что дело здесь идет вовсе не о самообмане, а только о том, чтобы знать и признавать вещи такими, каковы они в действительности. «Однако же, как происходит то, возразите вы, что великие святые без обиняков называют себя величайшими грешниками, которые будто бы не достойны и того, чтобы земля носила их, – что они самые неблагодарные между людьми»? Поймите вы истинный смысл этих слов; заметьте, что эти слова высказываются в чувстве глубочайшего сокрушения о грехах, – что они невольно вырываются в тот момент, когда дух так сказать, уничтожает себя самого в виду своего Создателя; и вы увидите, что в них заключается глубочайший разумный смысл. Покажем это на примере. Возьмем какого либо величайшего святого, хоть напр. апостола Павла: он называет себя величайшим грешником; должны ли мы при этом думать, что он считал себя виновным в каких либо ужасных преступлениях? Святой Апостол знал конечно, что есть в мире люди, обремененные в очах Божиих тягчайшими грехами – и он первый оплакивал это и молил Господа, чтобы Он Своим милосердием призрел на этих несчастных. Если однако он исповедует себя величайшим грешником, то этого нельзя понимать в узком смысле, как бы вы хотели того. Что же он мыслил, объявляя себя величайшим грешником? Это весьма легко понять. Вообразим себя свидетелями тех внутренних движений, которые происходили в его духе, и мы вполне поймем смысл исповедания, которое служит для вас камнем преткновения. Постигал присутствие Божие живою верою, пламенною любовию и сокрушенным и смиренным сердцем, он мог различать и рассматривать самые сокровенные изгибы души и замечать малейшие несовершенства, которых еще не попалил в нем божественный огонь; к этому присоединялось еще воспоминание о прошедшем – до времени, пока он вступил на тот высокий путь, который привел его к совершеннейшей святости и сделал его ангелом во плоти; его воспоминанию предносились самые малейшие проступки, в какие когда либо впадал он; и когда все это он сравнивал с теми благодеяниями – естественными и сверхъестественными, которые в изобилии излил на него Бог, призвавши на путь святой, высокой жизни: тогда он видел существо греха во всем его безобразии и мерзости и глубоко сознавал свою неблагодарность в том отношении, что не последовал призыву Господню ранее и с большею ревностию; и вот сравнивая свою святость со святостию Бога, свою неблагодарность с Божиими благодеяниями, свою любовь с тою, какую оказал к нему Бог, – он чувствует свое совершеннейшее ничтожество пред Всевышним; он теряет из виду то добро, которое в нем есть и, всецело обратив внимание на свою лишь слабость, на свою нищету, восклицает, что он величайший грешник между людьми. Что он неблагодарнейшее из всех созданий. Что находите вы здесь неразумного и странного? Решитесь ли вы осудить излияние смиренного сердца, которое, погрузившись в свое ничтожество, сознает пред Богом свои недостатки, живо чувствует их и объявляет себя величайшим грешником в мире? Не узнаете ли вы здесь скорее выражение пламенной любви, чем воображаемый вами самообман?Если бы я пожелал воспользоваться философским языком, то сказал бы вам, что христианское смирение более всего способно создать истинную философию, если последняя есть именно познание вещей, каковы они в себе, без всякого прибавления и убавления. Смирение не умаляет, не унижает нас, ибо оно не запрещает познавать и сознавать то добро, которым мы обладаем; оно обязывает нас только помнить, что мы получили его от Бога – и это памятование не только не унижает нашего духа, не только не ослабляет наших сил, но укрепляет их; ибо когда мы постоянно помним о том источнике, из которого происходит для нас добро, мы знаем также и то, что, коль скоро мы обратимся к этому источнику с живою верою и твердою надеждою, то из него опять потекут обильные потоки, чтобы удовлетворить нас во всем, в чем мы нуждаемся. Смирение позволяет нам знать то добро, которым мы обладаем, но не позволяет нам забывать свое зло, свои слабости, свою нищету; оно позволяет нам признавать величие и достоинство нашей природы, преимущество милости Божией, но не позволяет нам что-либо преувеличивать и приписывать себе самим то, чем владеем, забывая при этом, от кого все это получено. Смирение, таким образом, внушает нам в отношении к Богу признательность и благодарность – оно дает нам чувствовать свою малость, свое ничтожество сравнительно с бесконечным существом.В отношении к ближним оно не позволяет нам гордиться пред ними теми преимуществами, которые не нам собственно принадлежат; оно делает нас кроткими в обращении с другими; ибо, заставляя познать свои собственные слабости, делает нас снисходительными к недостаткам других; делая наше сердце свободным от зависти, всегда сопровождающей высокомерие, оно побуждает нас признавать заслугу там, где она есть, и высказывать должные похвалы, не подвергая нас ложному страху повредить этим своей чести.Так как я употребил слово честь, то желал бы знать, не находите ли вы также камня преткновения и в том, что смирение не позволяет нам находить удовольствие в людских похвалах, но внушает чувства, возвышающиеся над тем чадом, которым, как туманом, объяты многие головы. Если и блазнит вас это, в чем я не сомневаюсь, то довольно одного замечания, чтобы рассеять это ваше недоумение. Признаете ли вы добрым все то, что делает человека великим? Я думаю, что вы не усумнитесь дать утвердительный ответ. И мир признает героем того, кто совершает дела, достойные похвалы, и не устает в своих ему похвалах; кто, не останавливаясь проходит мимо благоухающих цветов, тот полон возвышенных мыслей в голове, полон благородных чувств в сердце. Люди отдают справедливость презрителям человеческой суетности, т. е. тем, которые совершают истинные дела смирения; неужели вы хотите быть менее справедливы, чем свет? А вот и противоположный образец только что сказанного. Кто не имеет смирения, тот ищет похвалы. Не знаете ли, что навлекает на себя такой, когда обнаружено его узкое стремление? Он делается смешным, его порицают. Если мы желаем казаться постоянно пред глазами света смиренными, а на самом деле не таковы, то мы лицемерим; ибо только видимо даем знать, что для нас ничего не значит похвала и, когда она станет нашим уделом, отказываемся от нее как будто от незаслуженной. Вы видите, почтенный совопросник, как мудра, возвышенна христианская религия; ибо в той самой добродетели, которая приносит человеку повидимому унижение, скрыта тайна пользоваться честью у людей. Люди оказывают честь тому, кто заслужил се и не ищет ее; они презирают напротив и осмеивают того, кто трудится только для нее. Отсюда-то, и сама гордость, чтобы удовлетворить своей жажде чести, видит себя вынужденною отказаться от себя самой и облечься одеждою смирения; исполняется таким образом уже здесь на земле изречение Господа Спасителя: «кто возвышает себя, тот унизится, и кто унижает себя, тот возвышен будет».Но довольно пока о смирении. Я полагаю, что сказанного мною до сих пор довольно, чтобы понять, что для того, чтобы быть истинно смиренным в духе христианской религии, нет надобности ни в том, чтобы (как выражаетесь вы в письме своем), ходить по улицам и играть роль дурака, ни в том, чтобы искать тяжких наказаний и казней, ни в том, чтобы вообразить себе, что имеешь менее знаний, чем неумеющий читать и писать. Если иногда и встретите вы в жизнеописаниях святых такие вещи, которых не сможете уяснить себе по указанным правилам, то вспомните о том, что есть такие вещи, которым можно удивляться, но нельзя подражать; а во вторых, берегитесь критиковать по человеческому разумению то, что идет путями неведомыми большинству людей. Здесь именно встречаем мы то, что называется тайною и чудом благодати, но что господа философы любят называть именем экзальтации и религиозной мечтательности.Б.Почему епископы и пресвитеры называются пастырями // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 88–90.(Св. Тихона Задонского)Спрашиваешь ты у меня: ради чего епископы и пресвитеры называются пастырями? Ответ. Почему пастухи скотские называются пастухами, потому и епископы и пресвитеры называются пастырями. Пастухи выбираются от всего села или деревни, чтобы пасли скот их: так пастыри, епископы и пресвитеры избираются от церкви, чтобы пасли души христианские. Пастухи пасут скот бессловесный: пастыри пасут овец Христовых словесных, т. е. людей, кровию Христовою искупленных. Пастухи выгоняют скот на поле, на траву и на добрую пажить, и там питают его: пастыри питают овец Христовых словом Божиим и тайнами святыми. Пастухи стадо свое берегут и защищают от волков и прочих зверей: пастыри стадо овец Христовых берегут и защищают от диавола, демонов, еретиков, суеверов и прочих врагов – душевных зверей. Пастухи, ежели какая скотина от стада отлучится и заблудит, ищут ее и в стадо загоняют: пастыри, ежели какой христианин заблудит от пути истинного, тщатся его обратить словом Божиим и увещанием и присоединить стаду Христову. Пастухи пасут стадо свое на поле и на степи: пастыри пасут стадо Христово в пустыне мира сего. Пастухи пригоняют стадо свое с поля в дом к хозяевам: пастыри стадо Христово от мира сего в небесную ограду к Христу Господу предпосылают. Пастухи за труды и пастьбу мзду получают от хозяев: пастыри от Христа Господа за труды и пастьбу стада Его приимут мзду – неувядаемый славы венец. От пастухов, ежели какой скотины не пригонят в дом, хозяева спрашивают: где моя тая-то и тая скотина: от пастырей, ежели какой христианин погибнет и не явится в небесной ограде, спросит Христос Господь: «Где Моя тая – то овца? Где овца, которую Я тебе поручил пасти, и ты принял в целости в крещении? Где овца, которую Я не сребром и златом, но Своею кровию стяжал?» Пастух не может сказать хозяину – не знаю где, потому что взял хранить стадо: пастырь не может сказать Христу Господу – не знаю, где овца, потому что страж был стада Христова и взял хранить стадо. Пастух лишается от хозяина мзды за потеряние скотины: пастырь лишается от Христа мзды за погубление словесной овцы и отдается в наказание. Пастух не виновен бывает, ежели не его нерадением, но каким либо другим образом скотина погибает: пастырь не виновен будет и от Христа Господа не истяжется, когда христианин не его нерадением и несмотрением погибнет, но своим небрежением и своевольством, т. е. когда пастырь учил, наставлял, увещевал и образ добрых дел ему показывал, но его, яко пастыря своего не слушал. Вот тебе, ради чего епископы и иереи пастырями называются. Рассуждай убо сия, и искушай себе, пасешь ли ты стадо Христово по надлежащему. Отсюда последует: 1) как разумны и учительны должны быть пастыри; 2) какими добродетелями украшены, чтобы образом быть стаду; 3) какое тщание и попечение иметь о стаде Христове; 4) как чтению Святого Писания прилежат, откуду наставление и учение почерпается; 5) идти в пастыря должно им не так ради хлеба, как ради спасения душ христианских; 6) когда учишь людей, то тщись, чтобы тебе не сказана была притча: врачу! исцелися сам. – и от Бога не услышал бы в совести твоей реченного грешнику: вскую ты поведаеши оправдания Моя, и восприемлеши завет Мои усты твоими? Ты же возненавидел еси наказание, и отвергл еси словесе Моя вспять; 7) лучше единому Богу угождать, нежели всему миру, и единого Бога волю творить, нежели всех людей. Никто тебя пред Богом не заступит, когда Он тебя судить будет; скрыются тогда князи и вельможи, и сильнии, и царие: едина совесть твоя или оправдит, или осудит. Помни сие: 8) хорошо и людям угождать, но во благое. А в противном случае лучше всему миру в ненависть впасть, нежели Божией лишиться милости и праведному Его подпасть гневу. Я хощу и полагаю так. Пусть меня весь свет ненавидит, когда ему хощется – а только бы един Бог в милости Своей содержал. Кого Бог любит и в милости содержит, тому всего света и всех диаволов гнев, ненависть ничего не повредит. Ибо Бог несравненно сильнейший и надежнейший, нежели весь свет. Его манию и воли все повинуется. Рассуждай сие, и углуби в сердце твоем.Бухарев И., свящ. Заметка священнослужителя // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 90–91.Однажды, это было уже довольно давно, пришла нам благая мысль выписать из клировых ведомостей и метрических книг всех служивших и скончавшихся на службе священно-церковнослужителей: священников, диаконов и причетников, при храме своего в то время священнослужения, начиная с тех лет, с коих сохранились сказанные документы, и кончая последним своим временем; выписать и имена их внести в имеющийся в храме синодик для поминовения за литургиею, вместе с именами лиц, для поминовения которых внесены вклады, как говорится, на вечное время. Так мы и сделали. То же самое мы сделали и в последнее время в другом храме настоящего своего священнослужения. Теперь пришла нам благая мысль – предложить печатно вниманию священно-церковнослужителей сказанное свое дело. Мы уверены, что многими и сделано то же самое, что нами сделано. Пусть же утешатся сия, что они имеют подражателей в благом и полезном своем деле. Те же из наших собратов, у кого сего не сделано, быть может, соблаговолят сделать. О важности и пользе, а поэтому и о необходимости указываемого нами дела, распространяться нечего. Но все-таки, не можем не сказать, что священно-церковно-служители всякого храма имеют полное право быть поминаемыми, – да это не составит трудности, – наравне с теми, за поминовение коих внесены вклады, и что как хорошо стоять во главе сих поминаемых по вкладам священно-церковно-служителям храмов, по возможности, от начала существования храмов. Кроме того, не утешительно ли знать поминателям сих почивших священно-церковно-служителей, что, по времени, и их будут так же поминать их преемники, как они сами поминали своих предшественников?Священник И. БухаревОдна из причин религиозно-нравственного упадка в простом народе13 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 38. С. 90–91.Известно, что сельский причт, занятый хозяйственными делами вследствие материальной необеспеченности, иногда старается или сократить церковную службу, или избежать совершения ее. Например, нередко опускается в селах богослужение в дни тезоименитств, в недвунадесятые церковные (Господские и Богородичные) праздники, в течении светлой седмицы, кроме первого дня и прочее, хотя в царские дни в иных местах служат или обедню и молебен без всенощного бдения, или же ограничиваются одним молебном, при чем молящихся почти вовсе не бывает. Сокращение служб бывает чаще всего и производится таким образом: в кафизмах читаются только первые 5–6 строк псалма; из шестопсалмия – читается только 4–5 псалмов, – а за всенощным к часовне или домах только 3; от стихир длинных поются начало и конец; пред Рождеством Христовым и Богоявлением, когда полагаются царские часы, вечерня и литургия, отправляются часы, вечерня, иногда и без часов, литургия же оставляется; подобное же происходит и в Великом посту. В оправдание такого рода сокращений слышится ответ: «народу нет – не ходят; церкви убыток, потому что не окупается освещению», или: «было бы для кого служить; у нас и других церковно-приходских обязанностей по горло!» Такие опущения, особенно в приходах, изобилующих раскольниками, последним на руку; при всяком удобном случае, во время споров с православными крестьянами и даже на беседах с православным духовенством, староверы указывают именно на эти опущения и урезывания церковных служб. Любимая их фраза православным: «вас весь год не видать, когда вы идете и выходите из церкви»; это значит, что раскольники всегда раньше начинают и позже оканчивают свою службу, православные же или еще спят, или сидят в кабаке и дома. Нельзя отказать в известной доле справедливости подобным возражениям, и православному простолюдину трудно оправдываться перед раскольниками. Но в данном случае важно особенно равнодушие православных поселян к церкви и причту, развившееся отчасти по вине же причта. Чтение и пение различных молитвословий во многих приходах бывает неудовлетворительно; в одних приходах читают и поют торопливо и невнятно, в других – малограмотные любители-крестьяне, не освоившиеся с ударением и особенностями слов церковно-славянского языка, еще хуже портят богослужение; в обоих случаях молящиеся, по невозможности проследить и усвоить читаемое, вовсе перестают слушать, зевают и думают не о божественном: глубоко-религиозный и нравственный смысл молитв для большинства не понятен, а неосмысленное и монотонное чтение наводит скуку и дремоту в церкви. Правда, в воскресенье и в двунадесятые праздники народу собирается много, но добрая половина приходит больше по привычке, или, как сами крестьяне иногда выражаются, «для успокоения совести», «для разнообразия», «послушать проповедь священника и чтение повестей из пролога и др. книг дьячка», но отнюдь не для усердной молитвы. Больно смотреть на это равнодушие к православной вере, церкви и пастырям истинному христианину. Единая церковь и вера помогла русскому народу при содействии духовенства вынести все невзгоды и стать на высоте своего величия. Это же духовенство и должно поддерживать в народе любовь, слушать толковое слово, добрую беседу и внятное душеполезное чтение и пение в храме Божием.№ 39. Сентября 22-гоПостановления Преосвященных Югозападного края, собиравшихся в г. Киеве в сентябре 1884 г., утвержденные Святейшим Синодом и содержащие меры // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 93–102.1. К ослаблению сектантства вообще и штундизма в особенности.1) В духовных семинариях Югозападного края ввести по предмету истории и обличения русского раскола преподавание о местных ересях и расколах, с подробным изложением исторических о них сведений, и в особенности о штундизме, с тем, чтобы при этом преподавании воспитанникам старших классов тщательно были разъяснены самые способы собеседований с заблуждающимися.2) Составлять и распространять в народе сочинения и печатные листки, содержащие в себе благоразумное обличение иноверческих учений и вместе с тем общедоступное изложение тех частей православного учения, которые отвергаются или извращаются иноверцами, пригласив к составлению таковых изданий и печатных листков священников приходов, в среде которых распространяются известные заблуждения.3) Усилить миссионерскую деятельность против раскола вообще и штундизма в особенности, назначив для сего особых миссионеров из способных и благоразумных священников, а также и из благонадежных светских лиц, с тем, чтобы эти миссионеры, входя в устные собеседования с сектантами, старались действовать в особенности на вождей секты, дабы поколебать их значение в глазах их последователей. Об обстоятельствах, способствовавших и препятствовавших успешности трудов миссионеров, и о всем, ими сделанном, они обязаны своевременно доносить епархиальному начальству.4) Вменить приходским священникам и благочинным приходских церквей в обязанность наблюдать, чтобы православные дети не обучались грамоте ни у кого из раскольников. При этом обязать приходских священников иметь особое попечение о том, чтобы и взрослые из православных, которые занимаются работою, или находятся в услужении у раскольников, не охладевали в привязанности к православной Церкви и не были совращаемы в раскол.5) Совращенные в штундизм или иную секту, а тем паче совратители, если последние принадлежат к православной Церкви, должны прежде всего подлежать увещанию приходского священника; в случае безуспешности увещаний священник может пригласить кого либо из искусных в слове соседних священников, для совокупного с ним увещания; если и сие вторичное увещание не достигнет цели, увещатели доносят о том архиерею, который делает распоряжение о производстве третьего увещания совратившимся, поручая оное местному благочинному с теми же увещателями. О последствиях сего увещания благочинный доносит архиерею для дальнейшего распоряжения; при недействительности троекратно учиненных увещаний совращенным и совратителям, епархиальный архиерей делает распоряжение об исключении таковых из церковных списков и сообщает о виновных гражданскому начальству для предания их суду.6) В приходы, зараженные штундою и сродными с нею сектами, определять священников лучших во всех отношениях; если скудно их содержание, то давать им пособия из епархиальных сумм, а в случае неимения их, испрашивать таковые у Святейшего Синода с тем однако, чтобы пособия, которые могут быть выдаваемы священникам, не обращались в жалованье.7) В приходах, зараженных штундою и другими сродными с нею сектами, священники, или под их наблюдением другие способные к тому члены причта, должны читать пред народом и истолковывать Священное Писание, особенно Нового Завета, останавливаясь преимущественно на разъяснении тех мест Писания, на коих штундисты и другие сектанты стараются утвердить свое лжеучение.8) Чтобы бедные не увлекались приманкою корысти в штундизм и другие секты, располагать церковно-приходские попечительства, чтобы они усилили сбор денег на приходские нужды и употребляли оные между прочим на пособие бедным прихожанам, а также давали или указывали сим последним занятия, которыми бы они могли содержать себя.2. К утверждению в народе православной веры1) Подтвердить семинарским начальникам и преподавателям заботиться о том, чтобы воспитанниками семинарий проповеди писались понятно, без употребления отвлеченных выражений и иностранных слов, и произносились внятно.2) Требовать от священников, чтобы они тщательно, простым и удобопонятным словом поучали своих прихожан не только в храмах Божиих, при совершении божественной литургии, но и вне оных, при каждом удобном случае и особенно при требоисправлениях; не окончивших же семинарского курса, священников обязывать, чтобы они во все воскресные и праздничные дни читали одобренные духовною цензурою поучения в церквах, но оставляя учить прихожан и вне храмов, по мере своих сил, живым словом.3) Подтвердить благочинным, чтобы они побуждали подведомых им священников и других способных членов причта к усердному обучению прихожан православной вере и нравственности, и правдиво доносили епархиальному начальству как о ревностно труждающихся в слове и учении, так и о нерадящих о сем, отмечая это и в клировых ведомостях. При этом предоставить епархиальным Преосвященным, где окажется возможным и удобным по местным средствам, посылать время от времени особых доверенных лиц для обозрения благочиннических округов, с тем, чтобы эти лица могли поверить на месте действия самих благочинных и узнать истинное положение дела и отношения духовенства.4) Учительных пастырей отличать и награждать установленным порядком преимущественно пред другими, а нерадивых в этом святом деле не только не представлять к наградам, но и подвергать взысканию, по усмотрению епархиального начальства, перемещать на худшие места и увольнять в – за штат.5) Вводить повсеместно внебогослужебные и внецерковные собеседования с народом, сопровождая их не только чтением сочинений религиозно-нравственного и церковно-исторического содержания, но и пением общеупотребительных молитвословий и псалмов.6) Вменить духовным пастырям в непременную обязанность, чтобы не только учили прихожан благовременно и безвременно, но и с отеческою любовью воспитывали их в православной вере и благочестии христианском.7) Озаботиться духовенству учреждением церковно-приходских школ в своих приходах и преподавать в них закон Божий по 10 правилу VII Вселенского собора, обязывающему священников «учити отроков, на сие бо и священство получили», а равно и наблюдать за учившимися в школах, не забывают ли они по выходе из школ приобретенных ими знаний, особенно же закона Божия.8) Озаботиться приходскому духовенству, где найдутся средства, заведением церковно-приходских библиотек и приобретением в них священных и других назидательных для народа книг и листков, а также священных изображений и патриотических картин, отыскивая для сего благотворителей и пользуясь доброхотными пожертвованиями. При этом озаботиться также, где окажется к тому возможность, открытием при церквах, особенно в многолюдных приходах, складов означенных книг, изображений, картин и листков, для продажи их народу по дешевой цене и для безмездной раздачи, если позволят средства. Каталоги книг, полезных и необходимых для подобных библиотек и складов, должны быть рассмотрены и утверждены епархиальным Преосвященным, который вообще обязывается иметь наблюдение за подобными учреждениями.9) Открывать, где это будет признано возможным, духовно-просветительные общества или братства, приглашая в состав их людей всех сословий обоего пола, отличающихся христианским образованием и благочестием.10) Требовать от священно-церковно-служителей, чтобы все церковные службы и требы совершаемы были без извращения церковного чина и в установленные для каждой местности времена, применительно к церковному уставу, благоговейно и благообразно, а особенно, чтобы церковное чтение и пение было внятно и неспешно, с возможным соблюдением древних церковных напевов. Особенно же от монастырей требовать строгого выполнения церковного устава. Для поддержания большей внимательности в молящихся к священнодействиям вводить в церквах, где окажется к тому возможность, общее пение всеми предстоящими, по крайней мере, некоторых церковных песнопений. При этом озаботиться об умножении по церквам певческих отдельных хоров, наблюдая за тем, чтобы они изучали и употребляли древнее церковное пение и избегали нового искусственного, так называемого – итальянского пения.11) Ввиду того, что в Юго-Западном крае многие из православных посещают иноверные храмы для участвования в совершаемых там молитвословиях и даже домогаются получать оттуда разрешительные от грехов грамоты и другие предметы, якобы спасительные, – поставить священникам в обязанность, чтобы они благоразумными внушениями отклоняли таковых от сего, обращая особенное внимание на лиц, увлекающихся привязанностью к инославному богослужению, разъясняя им отличие Церкви православной от других церквей и убеждая прибегать во всех духовных нуждах к возродившей их в святом крещении православной вере.12) Требовать от священников особенной внимательности к совершению исповеди, которая для доброго пастыря должна служить вернейшим средством к узнанию духовного состояния каждого из пасомых и надежнейшим способом к благотворному воздействию пастырских наставлений на их души. А посему священники должны стараться располагать своих пасомых приходить на исповедь не в один, а в разные дни недели, с тем, чтобы священники имели возможность с большим вниманием и без излишней усталости выполнить обязанности духовного отца и преподать нуждающимся пастырские наставления. При этом никак не следует принимать на исповедь по несколько человек вместе, хотя бы то были и дети, но исповедывать каждого отдельно. Необходимо внушить духовникам, чтобы при совершении этого великого таинства не было допускаемо сборов в пользу церкви или причта как в виде свечей, покупаемых и приносимых исповедывающимися духовному отцу, так и платы за окропление св. водою при целовании св. креста по выслушании молитвы по св. причащении.Примечание. Во избежание соблазна и для охранения святыни храма, подтвердить церковным причтам, чтобы они относительно вещевых приношений в церковь и раздела их между собою точно следовали указанию 3-го и 4-го правил Апостольских.13) Епархиальному начальству всемерно озаботиться исправлением в духовенстве всяких недостатков в его жизни и службе и стараться возбудить в нем живейшее сознание той высокой мысли, что Сам Господь и Спаситель вверил пастырям Церкви искупленные Им души, что им дарованы от Бога при самом рукоположении силы, потребные для приведения сих душ ко спасению, и что от рук их праведный Судия взыщет каждую погибшую, по их нерадению, овцу словесного Христова стада.14) В отношении лиц, готовящихся в духовно-учебных заведениях к пастырскому служению, требовать как от начальников и прочих служащих в сих заведениях, так и от самих родителей, воспитывающих в семинариях и училищах детей, точного исполнения указа Святейшего Синода, от 30-го ноября 1883 г. за № 8, о мерах к возвышению религиозно-нравственного воспитания в православных духовно-учебных заведениях.15) В отношении священно-церковно-служителей, нерадящих о своей службе и ведущих беспорядочную и зазорную жизнь, со всею точностью держаться указа Святейшего Синода, от 5-го апреля 1881 года за № 5, о принятии мер к предупреждению несовместных с духовным саном проступков в среде священнослужителей.16) Благочинным строжайше подтвердить, чтобы имели самый бдительный надзор за поведением подведомственного им духовенства, чтобы не скрывали от епархиального начальства ничьих проступков, и чтобы всемерно склоняли всех членов клира жить мирно и, аще возможно, иметь мир со всеми людьми, по заповеди Апостола (Рим. 12:18).17) Монастырским настоятелям предписать, чтобы неослабно надзирали за всеми монашествующими и послушниками и напоминали им правила иноческого жития. А гражданское начальство просить оказывать содействие к исполнению того постановления, чтобы люди светские, а особенно высланные из монастырей, не носили монашеской одежды; ибо неблагопристойные поступки таких людей навлекают нарекание на все духовенство.18) Епархиальным начальствам иметь внимательное наблюдение за производством о духовных лицах следствий, а для сего, определяя на должность духовных следователей священников вполне добросовестных и благоразумных, назначать, особенно по важным делам, комиссии из трех членов для предупреждения всякого пристрастия, с предоставлением им права пользоваться возмещением понесенных издержек на счет виновных.19) В видах предупреждения и пресечения тех прискорбных явлений, когда некоторые из священно-церковно-служителей, подвергаемых суду и разным мерам взыскания, позволяют себе, и на словах и на бумаге, оскорблять свое начальство и досаждать ему, ослабляя через то пред мирскими людьми значение и силу духовной власти, и даже утруждают Святейший Синод несправедливыми, оскорбительными и исполненными клевет жалобами на епархиальное начальство, подвергать таковых, согласно церковным правилам (55 св. Ап. И 18 прав. VI Всел. соб.), строгой ответственности, с оставлением подобных жалоб без уважения.20) Священникам по лежащей на них обязанности следует благоговейным служением подавать прежде всего пример благоговейного в церкви стояния всем присутствующим в храме, а затем иметь и надлежащее смотрение за соблюдением всеми подобающего святыне благочиния и тишины, нарушающих же оную обращать к порядку.21) Строго внушить духовным пастырям, чтобы не обращались со своими духовными детьми высокомерно и грубо, где бы то ни было, а тем паче в храмах Божиих, чтобы каждое слово пастырей, к ним обращенное, было растворено кротостью и любовью, чтобы самое обличение согрешающих было проникнуто сердечным о них соболезнованием и искренним желанием их исправления, чтобы, при всяком случае, пастыри являлись среди своих пасомых, как добрые отцы среди своих семейств.22) поскольку поводом к отпадению некоторых из православных в штундистскую, или иную сродную с нею секту, выставляется иногда допускаемое в некоторых случаях незаконное вымогательство со стороны духовных лиц платы за требоисправления, то строжайше воспретить членам причтов всякое требование платы за совершение св. таинств и погребение усопших, а также обязать, чтобы и за преподание других треб, а также и за выдачу выписок из церковных документов, они довольствовались добровольными даяниями по усердию дающих, отнюдь не назначая платы по собственному усмотрению и не дозволяя себе вести постыдный торг с прихожанами о вознаграждении, под опасением подвергнуться за сие строжайшей ответственности (см. 99 прав. VI Всел. соб. и 184 § Устава дух. Конс.).23) Строго внушить всем священнослужителям, чтобы избегали несвойственных духовному званию, с одной стороны – нерящества, а с другой – щегольства и изысканности в одежде и во всем наружном виде, а также и в домашней своей обстановке, чтобы не подстригали волос на голове и бороде, не употребляли принадлежностей светской одежды (воротничков, нарукавников и т. п.), и вообще не соблазняли прихожан свойственными светским людям привычками, как-то: курением табака, игрою в карты, хождением на охоту и т. п.; особенно же соблюдали установленные Церковью посты, не допуская до их нарушения и своих домашних.Платон, митр. Киевский и Галицкий. Пастырское вразумление посылающим безыменные письма // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 102–106.Не раз я получал от неизвестных людей безыменные письма разного содержания: одни злобные и пасквильные, которые стыдно и грешно писать добрым людям, в особенности христианам, да еще к архиерею; другие невинные по содержанию, под коими всякий мог смело подписать свое имя, например о том, чтобы дешевле продавались просфоры и совершались в известных церквах ранние литургии; иные, по-видимому, благонамеренные, в которых сообщаются разные сведения относительно епархии и духовенства, и под коими сочинителям их надлежало бы подписать свои имена, как в доказательство справедливости того, о чем они говорят, так и для того, чтобы я мог, в случае нужды, потребовать от них пояснений по содержанию их писем. Говорят, что подобные письма получают и другие лица, в особенности – начальствующие. Поэтому я считаю своим пастырским долгом сказать нечто для вразумления тех, кои посылают такие письма. Именно:1) В законе говорится, что «по доносам в безыменных насквилях и подметных письмах не должно производить следствия; но получивший такое письмо обязан, не читая, истребить его, или объявить о нем полиции, а безыменный сочинитель этого письма, открытый полициею, отсылается к суду уголовному» (Св. зак. т. XV, ч. 2, ст. 52, и т. XIV. Уст. о предуп. и пресеч. преступ. ст. 148 и 149, изд. 1857 г.). Значит, кто посылает другим безыменные письма, тот поступает противозаконно, притом совершенно напрасно, потому что по таким письмам не может быть никакого делопроизводства и они должны оставляться без всяких последствий.2) Кто посылает другим безыменные письма и таким образом скрывает, что он сочинитель их, тот сим ясно показывает, что он или малодушен – не смеет открыто высказать то, о чем говорит в безыменном письме, или действует недобросовестно и пишет неправду: ибо всякий делающий зло, говорит Спаситель, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы (Ин.3:20). Но честный благородный и мужественный человек смело и открыто говорит правду.3) Кто бранит другого в безыменном письме, не смея обнаружить себя, тот уподобляется такому человеку, который бросает в других грязью, скрываясь за углом, т. е. показывает в себе не только трусость, но еще злость и низость души. Он явно поступает вопреки учению Христову, внушающему нам никого не осуждать и не злословить (Мф.7:1–5; Мф.5:21,22; Тит.3:1,2), и действует в духе тех беззаконников, которые, по выражению Апостола, презирают начальства, дерзки, своевольны, и не страшатся злословить высших, хуля то, чего не понимают и не знают (2Пет.2:9–12; Иуд.1:8–10).4) Скажу более, кто посылает другим безыменные ругательные письма, или, скрывая себя, пишет их искаженным почерком и подписывается под ними чужим – вымышленным именем, да говорит в них сознательно ложь, или выдает за истину то, чего достоверно не знает, тот явно уподобляется отцу лжи – диаволу, исконному клеветнику и человекоубийце (Ин.8:44; Откр.12:9–10), который, обольщая людей и прикрывая свои злоумышления, не показывается в настоящем его виде, а принимает разные другие виды (например, праматерь Еву соблазнил он в виде змия), иногда же преобразуется и во ангела света (Быт.3:1–5; 2Кор.11:14).5) Если ты желаешь благонамеренно сообщить что-нибудь другому, или обратить его внимание на собственные нехорошие его поступки, но не хочешь сделать сего гласно, то поступи так, как заповедует Спаситель, говоря: «если согрешит против тебя брат твой, пойди, и обличи его между тобою и им одним» (Мф.18:15). Если же ты почему либо не можешь быть у него для такого объяснения, то объяснись с ним письменно – откровенно и благонамеренно, как подобает христианину, а вместе попроси его в письме своем не разглашать твоего имени. Я не думаю, чтобы кто-нибудь остался недоволен таким объяснением и не исполнил твоей просьбы.6) Желая верно знать о всем, что происходит во вверенной мне епархии по духовному ведомству, дабы я мог во время принять надлежащие меры к исправлению того, что в ней может быть не хорошо, прошу всех добрых людей откровенно сообщать мне о всем, что они признают нужным довести до моего сведения ко благу епархии и подведомственного мне духовенства; но сообщать верные и обстоятельные сведения, при том не в безыменных письмах, а подписанных ими, с ясным и верным означением их званий, имен фамилий и мест жительства. Уверяю, что я никому не объявлю имен и фамилий их, если они хотят остаться в неизвестности, и сделаю, что нужно, по предметам сообщений их, когда сии последние, по надлежащем дознании, окажутся справедливыми.7) В особенности вы, иереи и благочинные, ближайшие сотрудники мои в деле служения моего, но скрывайте от меня того, относительно подведомственных вам церквей, причтов и приходов, что нужно знать мне, как архипастырю; но откровенно сообщайте мне о всем, достойном моего внимания, и не думайте, что от сего могут произойти какие-нибудь вредные последствия для вас, или других: ибо я желаю иметь верное сведение о положении вверенной мне епархии не для того, чтобы сделать кому-нибудь зло, а с тою целью, чтобы уничтожить его, если оно существует в епархии. Сообщайте же мне нужные сведения в обыкновенных или конфиденциальных рапортах, смотря по предметам их, но отнюдь не в безыменных письмах, потому что составление таких писем, не приличное и постыдное для всех христиан, тем более предосудительно для духовенства, так как в этих письмах выражается скрытность и лукавство, иногда же и явное плутовство (когда они пишутся искаженным почерком и подписываются вымышленными именами), а духовные лица, наипаче же священнослужители, должны во всем поступать, по примеру Апостолов, добросовестно и честно, в простоте и богоугодной искренности (Евр.13:18; 2Кор.1:12).8) Наконец, обращаюсь ко всем вам, пастыри и пасомые, составляющие вверенную мне епархию, и умоляю вас, с верховным Апостолом, во всем поступать достойно звания, в которое вы призваны Иисусом Христом, со всяким смиренномудрием, кротостью и долготерпением, снисходя друг другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира, – и облечься в нового человека, созданного по Богу в праведности и святости истины. По сему, отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему, потому что мы члены друг другу. Гневаясь, не согрешайте; солнце да не зайдет во гневе вашем, и не давайте места диаволу. Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере, дабы оно доставляло благодать слушающим; и не оскорбляйте Святого Духа Божия, которым вы запечатлены в день искупления. Всякое раздражение, и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как Бог во Христе простил вас (Еф.4:1–3, 24–32). И так, братия мои возлюбленные, скажу вам с другим Апостолом – братом Господним по плоти (Гал.1:19), всякий человек да будет скор на слышание и медлен на слова, медлен на гнев; ибо гнев человека не творит правды Божией. По сему, отложив всякую нечистоту и остаток злобы, в кротости примите насаждаемое слово, могущее спасти ваши души. Будьте же исполнители слова, а не слышатели только, обманывающие самих себя. – Если кто из вас думает, что он благогочестив, и не обуздывает своего языка, но обольщает свое сердце, у того пустое благочестие; – а кто не согрешает в слове, тот человек совершенный (Иак.1:19–26; 3:2). К этому считаю нужным присовокупить, что, по словам Апостолов, злоречивые и все лжецы царствия Божия не наследуют; – участь их в озере огненном, вместе с отцем лжи – диаволом, которому они подражают в злобе и коварстве (1Кор.6:10; Откр.20:10, 21:8, 27).Платон митрополит Киевский и ГалицкийПостоянное проповедывание пастырями слова Божия // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 107–110.Засвидетельствую аз пред Богом и Господем нашим Иисус Христом, хотящим судити живым и мертвым в явлении Его и царствии Его. (2Тим.4:1–5).Эта торжественная форма речи св. Павла, это заверение своего ученика всем, что есть самого святого и страшного, очевидно, имеет важное значение. Оно показывает всю важность служения делу проповеди слова Божия и безусловную необходимость для пастырей быть верными этой обязанности. Верховный принцип всего сущего Бог; всеобщее средство спасения – Иисус Христос, ходатай и судья всех людей; последний конец – или вечная жизнь, царство Иисуса Христа – вот три главные истины веры, вот сущность всякой евангельской проповеди. Вечная жизнь, обещанная нам, есть царство Христово, войти в которое можно только силою Его крови и участия в Его заслугах. Отсюда понятно, что не знающие Христа и не желающие участвовать в Его заслугах, никогда не войдут в это царство, в эту жизнь.Проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением. Пастырь не исполняет еще в точности обязанности проповедника святого слова, если он поучает регулярно, в установленное Церковью время. Есть другие требования, другие условия для точного исполнения этой обязанности. Прежде всего, обязанность такого служения требует настойчивости, постоянства. Высшая цель евангельской проповеди – обратить души людей к Богу, и потому не достаточно учить, проповедовать только между прочим, при случае: необходимо, по слову ап. Павла, побуждать, настоять во время и не во время. Что же значит настоять во время и не во время? Значит ли это, что соображаться со временем и обстоятельствами? Нет. Апостол выражает этим ту мысль, что всякое время удобно, всякие обстоятельства благоприятны для проповеди слова Божия. Иисус Христос учил всегда и везде. Апостолы следовали Его примеру. Пастырь добрый должен подражать им. Его проповедь, приятная добрым, может быть неприятна другим, но от того она не будет бесполезна, если только проповедник будет умерен, не наскучит и не утомит внимания слушателей. Проповедь – самая мудреная часть пастырского служения. В этом деле «необходимо соблюдать мудрую умеренность, говорит блаж. Августин, чтобы не наскучить своим слушателям» (De Doct. chr. I. IV. C. X). Есть три способа и три формы евангельской проповеди: обличение, запрещение, умоление. Пастырь обличает, потому что по своему служению имеет право говорить со властию. Но поскольку польза его слушателей – и его польза, в том, чтобы обличение не вышло слишком суровым, он смягчает его умолением, а последнее оживляет запрещением, представляя слушателям все зло, которое неизбежно постигает не слушающих святого слова или не желающих пользоваться им. Таким образом пастырь исполняет троякую обязанность: – отца, брата и судьи. Но обличение его не переходит в насилие. Если иногда сила бывает уместна в проповеди, то крайность и увлечение никогда не позволительны. С другой стороны, умоляя своих братьев во Христе, во имя общих интересов исполнять свои обязанности, он тем самым нисколько не унижает и не ослабляет своей пастырской власти. Главное условие успеха церковного красноречия – терпение, которое не должно оставлять проповедника и должно находить поддержку в святом учении. Просвещенный пастырь понимает, что никогда не следует доводить людей до отчаяния, каковы бы ни были их заблуждения и слабости. Он знает, что лучшее средство для того – открыть, обличить зло разумно и кстати. Если они не послушают его раз, он не перестанет увещевать их, учить. Они сами собою могут дойти до отчаяния, но он никогда не доведет их до него. Он все переносит, терпит, но не скрывает от них правды, и его терпение не есть потачка заблуждению, а напротив – самая действительная жалоба на порок, доходящая до сердца слушателей.Будет бо время, егда здраваго учения не послушают, но по своих похотях изберут себе учители чешеми слухом. Как ни трудны были времена, следовавшие непосредственно за смертью апостолов, но характерную черту их не составляет появление таких личностей, которые не терпели здравого учения и, поддаваясь лести, искали себе учителей по своему вкусу и находили таковых. В каком веке не было того же? Да и в наше время встречаются люди, не терпящие здравого учения о необходимости веры для спасения, о безусловной необходимости веровать во все, чему учит Церковь, и покоряться ее законам, о свойствах и вечности мучений и будущих наградах.И от истины слух отвратят и к баснем уклонятся. Таково не избежное следствие уклонения от истины. Не хотят принимать религиозную истину и ее таинства – и впадают в заблуждения и другие суеверия; отвергают личного и свободного Бога христианского и признают такого Бога, который есть все и ничто, слепую силу, судьбу, господствующую над всем и, не известно почему, все сохраняющую и каждую минуту могущую все разрушить. Отвергают Иисуса Христа – и принимают с любовью, если не с уважением, безумные выдумки и даже жалкие басни древних языческих религий; заподозревают совершеннейшую правоту Бога евангельского – и удивляются, будто бы, чистым и искренним убеждениям Магомета. Таким образом, удаляясь от чистой и святой истины евангельской, верят басням, заглушают совесть внешними делами, уснокоивают себя чудовищными легендами, которые не говорят в нашу пользу.Ты же трезвися о всем, злопостражди, дело сотвори благовестника, служение твое известно сотвори. Пастырь должен охранять от такой опасности не только самого себя: на его обязанности лежит защищать и других. Он должен, конечно, бодрствовать над самим собою, ибо что Иисус Христос сказал своим апостолам, то относится ко всем – «бдите!» (Мк.13:37). Но он должен также беспрестанно охранять духовный дом, доверенный его надзору. Он – бдительный часовой, который всегда, день и ночь, должен быть готов дать ответ Богу. Он служитель, которому Отец семейства поручил заботу о своем доме и который всегда должен быть наготове, потому что «приидет господин раба того в день, в он же не чает, и в час, в он же не весть» (Мф.24:50). Такое бодрствование сопряжено с трудом. Но пастырь не должен отказываться ни от какого труда, не должен утомляться и ослабевать в страданиях. Трудиться всегда и всякими способами – такова судьба епископа и пастыря. Его первый, преимущественный труд – труд благовествования, дело Божие, сотворенное и совершенное Иисусом Христом (Ин.4:34; 17:4); дело столь обязательное для пастыря, что св. Павел говорит: «Горе мне есть, аще не благовествую»! Благовествование – дело не сверхдолжное, а необходимое: «нужда бо ми належит» (1Кор.9:16). И это еще не все. Бодрствуя и исполняя обязанность благовестника, нужно выполнять и другие обязанности служения. Нарушать одну из них значит – делать бесполезным исполнение остальных: нарушить один закон – значит нарушить все заповеди. Посему не следует ошибаться на этот счет, увлекаться мирскою лестью, может быть, искреннею, но почти всегда слепою в своих похвалах. Необходимое условие исполнения такой обязанности – скромность, без которой невозможно бодрствование, мужество в труде, свобода слова, сосредоточенное и постоянное внимание к своим разнообразным обязанностям.Певницкий В. Житейские отношения священника // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 111–123.Между священниками есть старшие и младшие по летам службы и положению, есть облеченные доверием и полномочиями от епархиальной власти, например члены консистории и благочинные, и стоящие в некотором подчинении им рядовые приходские священники. При иерархическом равенстве их между собою, лета, заслуги и положение ставят немалую разницу между ними, с которою не могут не сообразоваться их взаимные отношения. Старейшинство, в особенности почтенная летами старость в священстве должна внушать к себе уважение со стороны младших представителей духовенства. Молодость, надменная новым образованием, готова с некоторым пренебрежением относиться к людям старым, как людям отжившим, мало знакомым с потребностями нового поколения, и с теми идеями, какими живет это поколение, и в каких заключаются ростки будущего. Такое отношение противно требованиям нравственного закона, который повелевает молодости воставать пред лицем седаго и чтить лице старче. Люди прежнего отживающего поколения есть как бы общие отцы наши. Своими трудами в лета силы своей они не мало послужили и Церкви, и общему благу и тем приобрели себе право на наше внимание к ним. Являясь на служение после них, мы вступаем во владение наследием, если не созданным, то сохраненным их заботами. Если малы и отсталы их знания в сравнении с новыми приобретениями, вынесенными нами из школы, если патриархальны и странны их привычки, это не дает нам повода к кичению и превозношению пред ними. На этот раз прекрасное наставление дает премудрый сын Сирахов: аще и разумом оскудевает (отец твой), прощение имей, и не обесчести его всею крепостию твоею (Сир.3:13). У молодых священников14 может быть больше бодрости и энергии, могут быть свежее понятия. Но старые пастыри богаче их опытностью, и весьма естественно начинающим служение обращаться за советом к старшим, и со вниманием выслушивать их указания, в уважении к опытности и заслугам старца, и если эти указания противоречат нашим убеждениям, бестактно было бы со стороны младших выступать против этих указаний с резкими отрицаниями и безнравственно поднимать их на смех, хотя бы в их отсутствии.Если младший священник со старейшим служит в одной церкви и одном приходе, он должен предоставлять и воздавать старейшему во всех случаях, где они являются для совместного служения, подобающую честь первенства и соблюдать некоторое нравственное подчинение ему. Было бы не благоразумно младшему идти наперекор желаниям и распоряжениям старшего и выставлять свое я там, где нужно действовать по обоюдному согласию, и где первое решающее значение должно принадлежать пастырю, заслужившему честь первенства. Нет нужды восставать против установившихся порядков приходской жизни и местных обычаев и настаивать на их изменении, если в них нет ничего неблагопристойного и ничего противного законоположениям церковным. Если по нашим взглядам приходское дело может быть поставлено лучше, если нам не нравятся порядки, заведенные изстари в той местности, куда мы призваны служить вместе с другими, прежде нас выступившими на череду служения, не нужно настойчиво навязывать свои взгляды другим, не нужно стремиться производить крутые перемены, если их не одобряют и если на них несогласны старейшие, более знакомые с местными нравами и более умудренные опытом. Иначе дело может дойти до неприятностей и вражды, произойдет смута в среде приходской, и вместо улучшения только расстроится порядок, существующий в той или другой местности. Решать дела, в особенности важные, нужно общим советом, и из нововведений настаивать на приведение в исполнение только необходимых, а не таких, которые нам кажутся полезными. У нас в виду должны быть не ломка и разрушение старого, а продолжение начатого в духе мира и любви.Основанием, упорядочивающим отношения между священниками, из которых одни облечены особенным доверием власти, а другие являются им подведомыми и подчиненными, должно быть равенство их в иерархической степени. Противно духу Церкви и унизительно для священнического сана, если подчиненный священник пред другим, то же священником или протоиереем, имеющим некоторое начальственное положение, является низкопоклонным, заискивающим и угодливым без меры. Нам случалось видеть священников, кланяющихся в ноги своим старшим сослужителям и целующих у них руку, как у архипастыря. Подобное обращение с равным себе по сану не может не казаться чрезмерною человекоугодливостию, оскорбительною для священнического сана и слишком унижающего его достоинство. Почтение можно и должно соблюдать по отношению к людям, заслуживающим чести и уважения; но его нужно выражать в приличных формах, соответствующих положению, занимаемому священником, и если просьба есть какая к собрату, имеющему в своем распоряжении то, чего домогается проситель, ее можно изъяснить просто, не присоединяя к этому изъяснению, для усиления просьбы, форм рабского низкопоклонства. Равным образом и со стороны старших представителей священства, облеченных доверием власти, совершенно не уместна, по отношению к простым священникам, холодная важность и начальническая мина. Умный и уважающий свой сан старший представитель духовенства не заставит своего младшего собрата по целым часам дожидать, пока он выйдет к нему, не примет его в передней, не будет держать его на ногах пред собою и не допустит, чтобы он в присутствии его для выражения почтения к нему употребил что-либо унизительное для своего достоинства. Братолюбия должны не забывать священники, отличенные от других своих сослужителей некоторыми преимуществами, и этим духом братолюбия должны определяться все отношения их к своим младшим сослужителям.Священник может быть поставлен в близкое соприкосновение с именитыми высокопоставленными лицами, занимающими видные места в гражданском обществе. Они могут жить в его приходе, и он по месту своего служения является для них пастырем и духовным отцом. Могут заставить его обратиться к высшим представителям гражданской власти какие-либо частные дела, личные или церковные. Как держать ему себя пред этими высокопоставленными людьми? Само собою понятно, что было бы признаком неблаговоспитанности и бестактности священника, если бы он в сношениях с именитыми лицами не оказывал им надлежащего почтения, был мало внимателен к ним, а тем более, если бы дозволял себе по отношению к ним какую-либо дерзость и горделивость. И наших пастырей, за весьма редкими исключениями, едва ли кто и обвинит в недостатке уважения и почтительности к лицам, занимающим высшие места в гражданской иерархии. Скорее их можно обвинить в противоположном, именно в излишнем смирении и унижении пред лицами высшего светского общества. Этого уничижения себя со стороны священника так же не должно быть в обращении со светскими высокопоставленными лицами, как и горделивого пренебрежения к ним и обнаружения какой-либо дерзости пред ними. Священник всегда и везде должен сознавать достоинство своего сана, и при этом сознании твердо и с самоуважением держать себя, с кем бы ни столкнула его жизнь. Пастырь должен помнить, что он поставленный Церковью попечитель о спасении всех в его приходе, что он отец, брат и друг не одних бедных и низких, но и богатых и высоких, что ему дана власть и сила всех благословлять именем Божиим и на всех низводить божественную благодать, потребную всякому христианину для преуспеяния в духовной жизни. Священный сан его, если и не дает ему положения в гражданском обществе, равного с заслуженными представителями высшего общества, имеет в себе достоинство, которое чтили не только благочестивые вельможи, но и цари. В нашем светском обществе, возвышенном над другими заслугами или богатством, часто мало обращают внимания на своего приходского пастыря, не охотно принимают его в своем доме, и иногда с явным пренебрежением встречают, когда он является в то или другое семейство для выполнения каких-либо церковных треб. Не уместно и бесцельно в таких случаях изливаться пред другими в сантиментальных плаксивых жалобах и громко заявлять свое неудовольствие на то, что вот не признают священнического авторитета, и пастырю церкви не хотят оказывать того внимания, какого он заслуживает по своему сану и по высокому делу, на него возложенному. Этими жалобами не расположите к себе и не заставите уважать себя тех, которые привыкли слишком свысока смотреть на скромного служителя Церкви, а только унизите себя пред другими: к подобным жалобам прибегает только тот, кто сознает себя бессильным завоевать себе лучшее положение в обществе, и потому как бы выпрашивает у других снисходительного внимания к себе. Ведите себя достойно своего звания и не унижайте сами себя какими-либо неблаговидными поступками, – вот все, что требуется от пастырей церкви для снискания себе подобающего уважения со стороны других. И если этим вы не приобретаете внимания и уважения со стороны лиц, выше вас стоящих по своему общественному положению, – вина за это падет не на вас, а на тех, которые не умеют поставить себя в надлежащие отношения к своему духовному отцу и пастырю. С другой стороны не пристало служителю Божию, с целью снискать расположение светского общества, быть слишком человекоугодливым пред ним, стараться усвоять себе манеры светского человека, подлаживаться к тону салонного разговора и стремиться к полной ассимиляции с чуждым нам кругом. Не нужно изменять тому своеобразному приличию, к какому обязывает священника его сан и его служение. Священник и светский салонный человек – два понятия несовместимые между собою. Случалось видеть священников, которые, попав в круг высшего общества, как будто хотели заставить других забыть, что они духовные лица, – принимали на себя услуги, свойственные молодым светским кавалерам, обращались к собеседникам и собеседницам со словами: messieurs, mesdames, mesdemoiselles, разшаркивались с ловкостью почти военного человека, и ни словом, ни жестом не напоминали о своей церковности, – и выходило нечто неестественное, можно сказать, грустно-смешное. Подобное обращение священника, если может нравиться кому, то разве одному легкомысленному слою светского общества, желающему видеть в священнике только веселого собеседника, а не служителя Божия. Не этим напрасным стремлением к обезличению священника можно снискать внимание и расположение серьезной и благомыслящей части светского общества; им напротив можно только уронить достоинство священническое. Гораздо более может нравиться и гораздо более может располагать светское общество к священнику его простое естественное обращение, полное вежливости, но в то же время чуждое всякой подделки, – такое обращение, в котором чувствовалось бы веяние духа Церкви, которым в особенности должен быть проникнут священник, и который от него должен передаваться другим. Не большая честь священнику, если его принимают как простого знакомого, и если в нем при этом не видят пастыря и служителя Божия.Именитые прихожане иногда требуют от своего приходского священника подчинения себе в вещах, относящихся к совершению богослужебного чина, и заявляют ему желания, с которыми приглашают его сообразоваться в своей богослужебной практике. Они, например, назначают час, когда должна начинаться литургия в тот или другой праздничный день; другой раз просят его сделать какие-либо изменения в порядке отправления служб церковных; иногда зовут к себе в дом отслужить всенощную накануне какого-либо праздника или совершить какое-либо частное молитвословие и тому подобное. Нельзя оставлять без внимания подобных желаний, чтобы не вызвать напрасного неудовольствия со стороны сильных прихожан, в особенности если эти сильные прихожане преданы Церкви и являются главными благотворителями местного храма. Но есть границы, далее которых не должна простираться угодливость желаниям именитых людей в деле церковного приходского служения. Если в этих желаниях нет ничего, противного чину и уставу церковному, и если от исполнения их не терпят религиозные интересы других прихожан, от чего не сообразоваться с ними в своих действиях? Но как скоро они требуют чего-либо, клонящегося к изменению или нарушению установленного церковного чина, или когда они идут наперекор желаниям всего прихода, и когда в случае согласования с ними действий священника могут пострадать религиозные интересы других прихожан и могут остаться без своевременного удовлетворения их религиозныя потребности, тогда он должен действовать так, как велит ему совесть и достоинство священника, а не соображения человекоугодничества. Нельзя, например, спешить на зов к именитому прихожанину, когда зовут священника причастить тяжко больного или когда ждут в церкви приготовившиеся к принятию какого-либо таинства, – крещения, исповеди, брака. Нельзя под великий праздник оставлять церковь и прихожан без всенощного богослужения и идти совершать вечернюю службу в доме вельможи по его желанию; если он не может придти в церковь для участия в общей молитве, и если будет у него сильное желание выслушать на дому праздничное богослужение, можно сделать это по окончании вечерней службы в общем храме. Нельзя отлагать начало литургии в какой-либо праздничный день, по желанию сильного прихожанина, до позднего часа, когда весь приход, обыкновенно постящийся до обедни, желает, чтобы литургия совершалась раньше, и в ранние часы привык ходить в церковь для ее слушания. Не благовидно долго не начинать литургии или всенощной, в ожидании прихода знатного прихожанина, когда собрался в церкви весь народ, и когда прошел обычный час, назначенный для начала церковного богослужения. Нельзя в церкви, в угоду тому или другому прихожанину, выпускать известные чтения или песнопения, положенные в том или другом богослужебном чине и т. п. Желания людей, стоящих высоко и считающих себя главами прихода, бывают иногда очень капризны и прихотливы. Ниже достоинства священнического беспрекословно подчиняться капризным и прихотливым требованиям какого-либо именитого прихожанина. Он может отклонять их, опираясь на свое право, указывая на требования долга, благо и желания всего прихода и выставляя неудобства, сопряженные с исполнением прихотливых желаний. Твердость и самостоятельность в законном деле не повредит священнику, и если раз, другой священник отклонит высокомерные притязания прихотливого прихожанина, желающего по своему распоряжаться в области церковной приходской жизни, и укажет основательные к тому причины, пропадет у этого прихожанина охота предъявлять священнику свои прихотливые и неумеренные желания. Если при этом такой прихожанин человек серьезный и рассудительный, он не будет гневаться на своего приходского священника за обнаружение им известной доли самостоятельности в отправлении им церковной службы, а скорее почувствует уважение к нему, как к человеку независимому и действующему по сознанию своего долга.В отношениях гражданских от священника ожидается точное исполнение всего, чего требует закон или долг верноподданного и полное подчинение всем, основанным на законе распоряжениям установленных властей. Как руководитель пасомых, долженствующий служить для них примером во всем – в исполнении всех, лежащих на нем, гражданских обязанностей, он будет идти впереди других, всегда и везде будет показывать себя образцовым гражданином и безупречным сыном отечества. Он не позволит себе, опираясь на покровительство Церкви и особенность своего положения в обществе, уклониться от исполнения начальственных распоряжений, вызываемых условиями гражданской жизни, и не обнаружит ни упорства, ни ропотливого недовольства, когда на него, вместе с другими, в силу общественных нужд или особенных временных обстоятельств, налагается какая-либо повинность, кажущаяся ему обременительною, а тем более не доведет себя до того, чтобы привлекла его к ответственности за неисполнение законных распоряжений власти. Чтить власть, повиноваться ей и воздавать всем должное он учит словом; то же самое он должен показывать и делом, в своем примере и поведении.Не рекомендует служителя Церкви бумажное сутяжничество, если он, без уважительного повода, вчиняет иски и жалобы, и призывает для решения каких-либо мелочных споров содействие гражданской, судебной или административной власти. Распри и тяжбы совершенно не пристали служителю мира и проповеднику любви, и унижают его достоинство. А если жалобы и притязания других или важные нарушения его интересов или интересов церкви с чьей-либо стороны вынудят его обращаться к властям и просить у них защиты или восстановления нарушенного права, он должен держать себя пред властями без страсти, без обиды, спокойно и с самообладанием. Само собою понятно, что священник в этом случае будет говорить и отстаивать только честное и справедливое. И если власть не будет на стороне священника, можно стойко защищать правое дело, смело выставляя все, клонящееся к его освещению, но было бы при этом не достойно священника дозволять себе неумеренные выражения обидчивого встревоженного чувства или унизительные просьбы.Действующими законоположениями священники допускаются или приглашаются к участию в земском или городском самоуправлении. Они могут участвовать в выборе гласных и сами являются в качестве гласных, и в этом звании вместе с другими решают дела, относящиеся к пользам земства или города. Там, где допущены выборы и где дан простор общественному самоуправлению, «весьма часто составляются партии и идет борьба их». Священнику не свойственно приставать к той или другой партии. Ему следует стоять выше духа партий и действовать самостоятельно и независимо, по своему убеждению. Своим независимым образом действий, руководящимся чистыми побуждениями, он несомненно приобретет себе доверие и уважение общества. А когда он дозволит себе пристать к какой-либо партии, поддастся влиянию ее вожаков и будет следовать их велениям, – он окажется игрушкою в руках других, что ниже достоинства служителя Церкви, и вместе с унижением себя вызовет против себя неудовольствие со стороны других, не принадлежащих к той партии, к которой пристает он. Где действует дух партий, там есть место и интриге, низвращению дела, и своекорыстию, и пожалуй подкупу. Не одно прямое, а только косвенное прикосновение к этим нечистым делам партии марает имя и сан священника, и пастырь, уважающий свое достоинство, будет держать себя вдали от всего, что может навлечь на него нарекание. Когда будет он призван к участию в делах общественного самоуправления, – первым долгом для себя должен поставить защищать интересы Церкви, веры и нравственности, и если видит, что другие готовы оказывать пренебрежение к этим интересам, должен собрать всю свою энергию, чтобы не дать возобладать в представительных собраниях недобрым, антицерковным и антирелигиозным стремлениям.В среде, окружающей священника, могут открываться брожения и волнения общественно-политического свойства. Поставленный в ограде церкви, ведающей дела царства не от мира сего, царства Божия, а не человеческого, он, во вред себе, злоупотребит своим положением, когда даст увлечь себя этим волнениям. Священная кафедра, на которой он является учителем, не создана для обсуждения вопросов политического свойства, тем менее для служения страстям политическим. Во времена общественных и политических брожений дело пастыря Церкви – усмирение и укрощение возбужденных умом, напоминание им о долге, проповедь евангельского учения о смирении и покорности властям, о взаимном примирении и прощении, склонение воли, готовой выйти из подчинения, к спасительным требованиям веры и высоким обетованиям, указанным нам свыше.Мы ничего не говорили об отношении пресвитера к своему епископу. Но это отношение не входит в круг частных житейских отношений священника, о которых мы теперь трактуем, а переходит в сферу отношений чисто-служебных, и не только в общем, но и в подробностях точно определено канонами церковными. Если для полноты изображения предмета, нами рассматриваемого, нужно коснуться этих отношений, то в этом случае можно только напомнить те церковные правила, которыми определяется надлежащее отношение пресвитера к своему епископу. По этим правилам, священник должен оказывать полное повиновение своему епископу, как своему священно-начальствующему правителю, и вместе с тем во всех потребных случаях воздавать ему подобающую честь. По 39 Апостольскому правилу, пресвитеры и диаконы без воли епископа ничего да не совершают. Ибо ему вверены людие Господни, и он воздает ответ о душах их, и всякое своеволие пресвитера по отношению к своему епископу строго осуждается и запрещается Церковью, если епископ не обличен ни в чем, противном вере благочестию и правде (Ап. пр. 31, Карф. 10 Конст. Двукр. 13 и 15). Оскорбление или пренебрежение, оказанное пресвитером епископу, может подвергать его извержению из сана. Аще кто из клира (говорит 55 Апостольское правило) досадит епископу: да будет извержен. Князю бо людей твоих да не речеши зла (Деян.23:5) (п. Конст. Двукр. пр. 14). В случае обиды или несправедливости, учиненной епископом пресвитеру, последний имеет право жаловаться областному собору, но до решения высшего суда не может оказывать ни противления распоряжениям своего епископа, ни пренебрежения и непочтения к нему. Аще обрящется (читаем мы в 14-м правиле Сардикийского собора) некий епископ, склонный ко гневу (что в таковом муже не должно имети места) и внезапно быв раздражен на пресвитера, или диакона, восхощет изринути некоего из церкви: подобает предохранение употребити, да не тотчас таковый будет осуждаем и лишаем общения: все епископы рекли: извергаемый да имеет право прибегнуть к епископу митрополии тоя области… Ибо не должно заграждати слуха от просящих. А епископ оный, праведно или не праведно извергший таковаго, благодушно сносити должен, да будет изследование дела, и приговор его или подтвержден будет, или получит исправление. Но прежде, нежели тщательно и верно исследованы все обстоятельства, отлученный от общения до рассмотрения дела не должен присвояти себе общения. Аще же сошедшися некоторые из клира увидят в нем пренебрежение власти и надменность: то (поскольку не прилично попускати обиду или неправедное порицание) долженствуют несколько суровыми и тяжкими словами обращати его к порядку, да соблюдается покорность и повиновение повелевающему должное. Ибо как епископ обязан являти подчиненным искреннюю любовь и расположение: таковым же образом и служащие обязаны не притворно исполняти долг служения епископам. Жаловаться на епископа, помимо своего духовного начальства, светской власти или царю не позволяют правила церковные. Аще который епископ, или пресвитер, или вообще кто-либо из клира (постановили отцы Антиохийского собора), без соизволения и грамот от епископов области, и наипаче от епископа митрополии, дерзнет отъити к царю: таковый да будет отрешен и лишен не токмо общения, но и достаинства, какое имел, яко дерзнувший, вопреки правилам церкви, стужати слуху боголюбезнейшего царя нашего. Аще же необходимая нужда заставит кого ити к царю: таковый да творит сие с рассмотрением – соизволением епископа митрополии и прочих тоя области епископов, и да напутствуется грамотами от них (Пр. 11). Аще который пресвитер или диакон, изверженный от своего сана своим епископом, или даже епископ, изверженный собором, дерзнет стужати царю: подобает ему обратитися к большему собору епископов, и то, чим мнится быти прав, предложити множайшим епископам, и от них прияти изследование и окончательный суд. Аще же, сих пренебрегши, царю стужати будет, таковый да не удостоивается никакого прощения, да не будет места его защищению, и да не имеет он надежды возстановления (Пр. 12) (п. Карф. пр. 15 II Всел. соб. пр. 6).В. ПевницкийПрограмма церковно-приходской летописи // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 39. С. 124.1. Время образования прихода и построения церкви с указанием, если возможно, лиц, принимавших деятельное участие в построении.2. Какие и когда были в приходе священники. Замечательные черты их жизни и деятельности, по рассказам прихожан, если нет исторических документов.3. Постепенное возрастание прихода по количеству душ; приписные деревни, если есть; число прихожан вообще и ежегодное показание родившихся и умерших.4. Характер прихода умственный и нравственный в прошедшем и настоящем. – Замечательные из прихожан по чему-либо, особенно из церковных старост. Пожертвования на храм и жертвователи.5. Сельская школа, и процент учащихся мужского и женского пола ежегодный.6. Разные замечательные случаи в приходе, имевшие влияние на прихожан, а также замечательные случаи из пастырской практики, с обозначением года, месяца и числа.7. Время посещения церкви Архиереем и его постановления.№ 40. Сентября 29-гоН.Д. О форме проповеди // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 125–132.В настоящее время форма проповеди и в частности того вида ее, который известен под именем «слова», соблюдавшаяся с большею или меньшею строгостью всеми проповедниками прежних времен, подвергается сильным нападениям, как наследие схоластики, давно отжившей свой век. Проповедь должна, говорят, быть свободным выражением мыслей проповедника, никакой формализм, никакая искусственность здесь неуместны, – они придают сухость, безжизненность речи проповедника, налагают на него стеснительные ограничения, не позволяющие ему излагать мысли в том естественном порядке, в каком они возникают в его душе, и вынуждающие его иногда опускать то, о чем полезно было бы сказать слушателям, но что не подходит под установленную форму, и т. под. В этих возражениях есть значительная доля правды. Для неопытных проповедников установившаяся гомилетическая форма, при неумелом пользовании ею, действительно, иногда может быть стеснением, которое невыгодным образом может отражаться и на самом содержании. Но гораздо чаще бывает наоборот, а именно – что несоблюдение этой формы вносит спутанность мыслей в проповедь, вследствие чего слушателям весьма трудно бывает следить за ходом мыслей проповедника и усвоить предмет проповеди во всем его развитии. Вредным бывает не соблюдение формы, а злоупотребление ею, когда неопытный проповедник на ней только сосредоточивает свое внимание, стараясь не о всестороннем развитии предмета в естественном, логическом порядке, определяемом гомилетическою формою, а искусственно подбирая и приспособляя к ней мысли, не имеющие внутренней связи. Подобного рода недостаток может быть и без соблюдения гомилетической формы, если проповедник обращает внимание не столько на внутреннюю, сколько на внешнюю сторону проповеди. Надлежащее же пользование определенною формою нисколько не наносит ущерба содержанию проповеди, но лишь возвышает достоинство ее, придавая ей надлежащую ясность, полноту, основательность, стройность и законченность, а следовательно и убедительность. Слово проповедника гораздо легче усвояется слушателями и глубже напечатлевается в их сердцах в том случае, если он углубляется в основную мысль избранного им текста и подвергает ее всестороннему и последовательному развитию, нежели в том, когда он без определенного порядка переходит от одной мысли к другой, и ни одну из них не развивает надлежащим образом. Само собою разумеется, что проповеднику нет нужды всегда с одинаковой строгостью держаться формы. Смотря по предмету речи, по обстоятельствам времени и развитию своих слушателей, он должен пользоваться то формою слова, то свободною от определенной формы беседою, или простым поучением и наставлением. Пред малообразованными или совсем необразованными слушателями, – будет ли это при домашней беседе, или на церковной кафедре, – от проповедника, конечно, странно было бы требовать соблюдения какой либо определенной формы, но когда он, выступая с словом на церковной кафедре, имеет пред собою слушателей образованных, обращающих внимание не только на содержание, но и на внешние достоинства проповеди, то он должен развивать предмет своей проповеди в строго логическом порядке и с надлежащей полнотой и основательностью, а этого он скорее всего может достигнуть, если будет следовать установившимся гомилетическим формам, целесообразность которых доказана опытом многих веков. Происхождение гомилетической формы относится не к веку схоластики, а к первым временам христианства. Начало ее можно видеть уже в нагорной проповеди Спасителя, в послании ап. Павла к Римлянам и в особенности в творениях тех греческих церковных ораторов, которые возвели христианскую проповедь на высшую ступень развития. Схоластика не создала этой формы, а лишь развила ее до крайности, придав ей высшее, не принадлежащее ей, значение и внесши в нее дробные, неуместные деления и подразделения. Конечно, опытным проповедникам нет нужды строго держаться гомилетических правил, – они и без того сумеют развить надлежащим образом, применительно к времени и обстоятельствам, предмет своей речи. Но тем проповедникам, которые еще не приобрели навыка к стройно-логическому и полному развитию своих мыслей, необходимо руководствоваться ими. Да и у тех проповедников, которые не руководствуются определенными гомилетическими правилами, проповеди, предназначаемые для образованных слушателей, всегда, не смотря на некоторые уклонения, подходит в общем, в большей или меньшей степени, к выработанной гомилетами форме, так как форма эта основана на общих логических законах. Поэтому насколько было бы несправедливо и односторонне требовать от каждого проповедника и во всех случаях соблюдения определенной гомилетической формы, настолько же несправедливо и односторонне нередко раздающееся в наше время требование о полном устранении гомилетической формы из практики и об ограничении проповедничества беседами, поучениями и речами, не имеющими определенной формы. Нужно делать одно и не оставлять другого.К этим общим замечаниям присоединим ещё несколько частных замечаний о составных частях проповеди.Проповедь, построенная по определенной гомилетической форме, или собственно «слово» слагается обыкновенно из следующих частей: приступа, предложения (темы), разделения, исследования (изъяснения) и заключения (приложения).Приступ, служащий вступлением или введением, не должен иметь самостоятельного значения, – его назначение – вводить слушателей в предмет проповеди, приготовлять их к усвоению излагаемых в ней истин, и уже поэтому он должен быть насколько возможно краток, – проповедник должен, не утомляя слушателей и не отвлекая их внимания от главного предмета, возможно быстрее переходить «in mediam rem». Содержанием приступа большею частью служит уяснение той связи, которую избранный для проповеди текст имеет в контексте евангельской или апостольской речи, или изложение тех обстоятельств, при которых он был сказан Спасителем и написан богодухновенным писателем. Содержание для приступа могут составлять также особые события в жизни прихожан или имеющие для них особое значение явления природы, как например пожары, засухи, уборка хлеба и т. под. Такого рода приступы могут быть более продолжительными, нежели приступы общего характера, и проповедник может пользоваться ими между прочим для возбуждения внимания слушателей, но они уместны лишь в том случае, если имеют близкое отношение к главному предмету проповеди. Если проповедник систематически ведет дело проповеди, то содержанием приступа может служить краткое повторение предмета предшествующей проповеди для лучшего напечатления его в памяти слушателей. Но если нет необходимости в особом приготовлении слушателей, то проповедник должен прямо после текста переходить к предмету проповеди.Предложение состоит из указания предмета (темы) проповеди, который если рассматривается с нескольких сторон, то указываются и эти стороны или части (разделение). Каждая проповедь, как и вообще всякое сочинение, необходимо должна иметь определенную тему или предмет речи, потому что иначе невозможно построение мыслей в надлежащем порядке, с надлежащей полнотою и основательностью. Но нет надобности всегда ставить предложение отдельно от других частей проповеди, как самостоятельную часть. Оно может быть указываемо и в самом приступе. Но во всяком случае оно должно быть ясно для слушателей и в течении всей проповеди служить для них руководящей нитью. Уже поэтому оно должно быть кратко и сжато, но вместе с тем доступно пониманию слушателей и по возможности близко к их воззрениям и жизни. Темы лучше всего избирать из слова Божия, из текста, но такие, рассмотрение которых наиболее необходимо для удовлетворения религиозно-нравственных нужд слушателей, для уврачевания действительно существующих среди паствы нравственных недугов и для утверждения в сознании слушателей тех истин христианской религии, которые неясно или неверно понимаются ими.Разделение, т. е. указание частей или главных сторон, с которых проповедник предполагает рассматривать предмет речи, также нет надобности ставить самостоятельно, если эти части и без того могут быть ясны для слушателей. Оно должно отдельно стоять лишь в том случае, если это оказывается необходимым для ясности речи. Но в таком случае разделение должно быть насколько возможно более кратким, без всяких дробных делений и подразделений.Исследование должно быть по возможности последовательно, всесторонне и убедительно, но вместе с тем чуждо растянутости и общепонятно. Наши проповедники более всего погрешают именно относительно этой части проповеди. Начало ее большею частью отличается полнотою и надлежащею основательностью, но в конце нередко замечается как бы ослабление энергии, излишняя торопливость, сжатость и незаконченность, – между тем как скорее следовало бы поступать наоборот, – на конце сосредоточивать главным образом свое внимание, так как последняя часть наиболее запечатлевается в памяти слушателей и чаще по ней, нежели по началу, составляется представление и обо всей проповеди, что выражается и в народной пословице: «конец – всему делу венец». Но естественнее всего всем, имеющим одинаково важное значение, мыслям давать в исследовании одинаковое развитие, с большею обстоятельностью раскрывая лишь те из них, которые требуют этого по внутреннему своему характеру, по причине трудности усвоения или вследствие особых нужд слушателей. Второй недостаток состоит в том, что проповедники часто занимаются бесплодным опровержением таких «возражений», о которых слушатели, – если не все, то большинство их, – в первый раз узнают из самой проповеди. Полемика может иметь место лишь в том случае, когда она вызывается необходимостью, когда напр. между слушателями есть лица, колеблющиеся в православии и склонные к сектантству, к расколу или к неверию и тому подобное. Проповедник должен ограничиваться тем, что может иметь прямое применение к его слушателям, что соответствует их действительным нравственно-религиозным нуждам. Так же и в самом изложении или языке он должен применяться к их языку и развитию. Речь его должна быть понятна для всех слушателей, чтобы каждый из них мог вынести для себя спасительный урок из проповеди. Проповедник всегда должен иметь в виду, что простое, популярное изложение может быть понятным как для простолюдинов, так и для людей образованных, между тем как книжный и научный язык вполне доступен пониманию лишь последних. Но вместе с тем он не должен допускать грубой вульгарности, которая может служить профанацией как самого звания его, так и предмета проповеди.Заключение обыкновенно представляет собою краткое обобщение или вывод из всего сказанного и применение к духовным нуждам слушателей, или указание средств к осуществлению в жизни того, что служило предметом проповеди. Некоторые проповедники заканчивают проповедь самым исследованием, надеясь этим «ex abrupto» произвести на слушателей более сильное впечатление, нежели чрез обычное заключение. Но едва ли это справедливо. Несколько заключительных теплых слов, надлежащим образом сказанных, могут но менее сильное впечатление произвести на слушателей, нежели не осуществившееся ожидание ими обычного заключения, и сверх того приносят им существенную пользу, помогая им запечатлеть в своей памяти сущность выслушанной проповеди и указывая средства к осуществлению предложенного им учения. Столь же сильное впечатление может производить и молитвенное обращение, которым некоторые проповедники заключают свои проповеди и которое в особенности способно вызывать в слушателях чувство благоговения и умиления. Заключение в проповеди требуется не только практическими соображениями, но также законами логики и эстетики. Если законченность и симметрия везде служат желательными качествами, то нет основания устранять их из проповеди и обрывать ее на исследовании, не давая слушателям конца ее. Красивая рама, конечно, не может дать красоты безобразной картине, – суть дела не в раме, а в самой картине. Но хорошая картина должна иметь и хорошую раму, которая бы не составляла дисгармонии с достоинствами картины и не затемняла, а оттеняла бы их в должном свете, – и возвышала. То же самое нужно сказать и об отношении гомилетической формы к содержанию проповеди: хорошая по своему содержанию проповедь должна иметь соответственную форму, – незаконченность и отрывочность последней невыгодным образом могут отражаться и на самом содержании.Н. Д.Сельский Священник. Братский совет новорукоположенному в сельский приход священнику относительно таинства Елеосвящения // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 132–142.Тяжко человеку, когда смерть расторгает союз души его с телом! Мучительная тяжесть эта усложняется еще смущениями совести, гаданием о загробном, неведомом мире и представлениями о суде Судии нелицеприятнаго! Ужели же всеблагий Господь не оставил к этим ужаснейшим минутам для Своих последователей Своей благодатной отрады и небесного успокоения, когда Сам Он в часы предсмертного томления имел нужду в Ангеле укрепляющем? Он даровал нам такую укрепительную и успокоительную силу в таинстве Елеосвящения.Когда Мария Вифанская помазала Господа миром, то Господь сказал: она доброе дело сделала для Меня. Возлив миро сие на тело Мое, она приготовила Меня к погребению. Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет в память ея и о том, что она сделала (Мф.26:10–13). Мы не можем проникнуть за завесу души Господа Иисуса, не можем поэтому и вполне понять, за что собственно так на веки прославил Он любвеобильный, но не сознательный для величия данной минуты поступок Марии. Одно нам кажется ясным – это отрадное представление Богочеловека, что в минуты Его предсмертного мучения на кресте, под тяжестью небесного правосудия, при злорадостных насмешках и проклятиях врагов, будут окружать Его и взирать на Него и добрые, родные души, Им облагодетельствованные, Ему благодарные и подобно Марии точащие из своих чистых сердец искренний елей любви, сострадания и молитвы. Мы знаем, что при Гефсиманском страдании Господь Сам выражал нужду в обществе таких сострадательных друзей и не раз просил избранных учеников Своих бодрствовать с Ним и молиться. После этого можно представить себе, как отраден бывает для простого смертного в минуты, напоминающие Гефсиманское томление, приход к его одру представителя Церкви с сочувствием и любовью для последнего церковно-таинственного укрепления и успокоения его духа надеждою и дерзновением ко Господу!…Спросили при мне одного священника, часто ли в его приходе бывает Елеосвящение? – «Редко, отвечал он, да я приказываю для Елеосвящения приносить больного в церковь; ведь там у них в домах и нечистота и смрад, а чин Елеосвящения довольно продолжителен»… Не правда ли, собрат, что от этих слов и на нас повеяло слишком неприятным холодом? Представьте же себе, как такое отношение пастыря к своему делу действует на прихожан! Прежде всего он говорит неправду, потому что для совершения таинства Елеосвящения над последним бедняком родные и соседи и самого больного омоют, и в чистое белье оденут, и дом его очистят и освежат, как для великого праздника. Потом, не для всякого больного и не во всякое время года возможны привоз и принос его в церковь, а при неимении в селах теплых церквей совершение Елеосвящения в церкви холодной, да еще священником-формалистом, может только усилить болезнь и ускорить смерть больного. Впрочем, что мне много разглагольствовать? Вы, собрат, сами отлично поймете, что в вышесказанных словах священника видно и гордое противление ясной заповеди ап. Иакова: болен ли кто из вас, пусть призовет к себе, в свой дом, пресвитеров Церкви, а не к ним пусть приносится (Ин. 5:14) – да видно вообще и невежественное понятие о своих отношениях к прихожанам вопреки заповеди ап. Павла: мы, сильные, должны сносить немощи бессильных, и не себе угождать (Рим. 15:1). Поэтому лучше для собственного назидания выслушаем, что сказал Господь на гордый вопрос подобнаго же книжника: а кто ближний мой (Лк. 10:30)?Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон, из города священнаго, расположеннаго на благословенных горах Сиона и Мории, в город, лежащий в Иорданской долине и некогда проклятый Иисусом Навином, – шел, значит, с горы святости в долину греховности. Это схождение человека по наклонной плоскости с высоты стояния в глубину падения началось тогда еще, когда жена увидела, что дерево хорошо для пищи, и взяла плод его и ела, и дала мужу своему (Быт. 3:6). И попался он разбойникам, исконному человекоубийце диаволу с его обществом (Ин. 8:44), которые сняли с него одежду невинности, изранили его возбуждением в нем грешных похотей и вследствие того всяких болезней и ушли, оставив его едва живым. Значит в нем еще остались живые точки, к которым могла прикоснуться любовь Божия и воздвигнуть его посредством спасительной связи с жизнию Искупителя. По случаю один священник шел тою дорогою, так как и священники и миряне все сыны Адама, и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Весь ветхий завет, представленный в этих двух лицах, не мог следовательно уврачевать изнемогающее человечество, так как был только тенью грядущей благодати. Странники ветхого завета только издали видели обетования, но не получили их, потому что Бог предусмотрел о нас новозаветных нечто лучшее (Евр.11:13,40). Самарянин же некто, Господь наш Иисус Христос, не устыдившийся, по крайнему смирению, принять на Себя и это прозвище, данное Ему злобными иудеями (Ин.8:48), проезжая (как победитель греха, а не проходя подобно предыдущим грешникам), нашел на него и, увидев его, сжалился. И подошедши и ничуть не гнушаясь его нечистоты, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла – чувственное выражение движущей и поддерживающей падшего человека веры, привез его в гостиницу, или же во двор овчий Своей спасительной Церкви и позаботился о нем, установляя для него таинства благодати. А на другой день, день Своего прославления, последовавший за днем Его уничижения, отъезжая туда, где был прежде (Ин.6:62), вынул два динария, дал содержателю гостиницы, т. е. церковной иерархии и в частности приходскому священнику – динарий небесной благодати и динарий земных средств от подаяния верных, – и сказал ему: позаботься о нем; – слышите ли, собрать? – и, если издержишь что более, значит Владыка Церкви ожидает от нас самопожертвования, Я, когда возвращусь во второе Мое пришествие, Я отдам тебе15. Итак человек, избитый разбойниками, есть одинаково и тот, кто, изнемогая телом и духом, просит Елеосвящения, и тот, кто, гордясь телом и духом, безрассудно гнушается его убожеством и зовет его к себе, в церковь, для совершения таинства. Первый, быть может, не знает, а второй знать не хочет, что оба они друг другу ближние. Что же сказал Господь сему последнему? Кто из тех троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам? Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди и ты поступай также. Это значит: «всякий человек Мне ближний и всякому человеку Я ближний: не презирай же никого, как Я тебя не презираю, и люби всякого, как Я тебя возлюбил». Таков ответ Господа на наш общечеловеческий вопрос: что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Итак, собрат, когда вас просят прийти к болящему для совершения Елеосвящения, то вы прежде всего постарайтесь не забыть, что в лице вашем идет не ловить, не священник и даже не «милосердый самарянин» в том простом смысле, в каком мы привыкли понимать это приточное выражение, а идет в вашей немощи Сам Христос Спаситель, не возгнушавшийся поднять на рамена Свои вас, заблуждшее овча… Тогда не только теснота и невзрачность убогой лачужки, но зловоние и срамота всех притворов Вифезды не остановят вашей отеческой любви; тогда… да, тогда вы постараетесь уменьшить в своем приходе непомерную, для большинства бедняков не доступную плату за совершение Елеосвящения.Возливая масло и вино. Что елей был общеизвестным, врачебным средством для смягчения и заживления ран, это мы знаем еще из речей Ис.1:6, но нигде, кроме приведенной притчи Господа, мы не находим в Св. Писании, чтобы елей для этой цели смешивали с вином. Можно думать, что вино, растворенное водою употреблялось для промывки и очищения ран, а елей для их смягчения и заживления: следовательно возливание масла и вина милосердым самарянином указывает на два отдельные приема в Его врачебной операции. В том мировом значении врачевания Христом Спасителем падшего человечества, в каком мы представили евангельскую притчу, масло и вино употреблены совокупно как в семени, как в зерне имеющего развиться широковетвистого, таинственного древа царства Божия (Мк.4:26–34), и потому должны быть понимаемы не как одно составное, а как два различные врачебно-спасительные средства: вино для Евхаристии и елей для Елеосвящения. Это видно из того, что как в евангелии: ученики многих больных без сомнения по заповеди Учителя мазали маслом и исцеляли (Мк.6:13), так и в послании Апостола: помазав елеем во имя Господне, говорится об одном только елее без упоминания о вине. Отсюда мы заключаем, что в притче о впавшем в разбойники представляется главное и основное положение божественного установления таинства Елеосвящения Самим Господом Иисусом Христом; также выводим заключение и для своей богослужебной практики, что при совершении этого таинства должен употребляться елей чистый, а не смешанный наполовину с вином, как то некоторые делают по буквальному разумению притчи Господа. Помазав елеем во имя Господне. Чтобы понять это слово Апостола, должно припомнить древнее пророчество псалмопевца о Мессии – Помазаннике. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие: посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих (Пс.44:7–8). Когда было совершено это таинственное помазание, в чем оно состояло и что должно разуметь вообще под елеем радости, это закрыто для нас. Мы знаем только, что соучастники Господа мы, все Его последователи, о которых Сам Он сказал в лице Петра: если не умою тебя, не имеешь части со Мною (Ин.13:8), а потому можем положительно утверждать, что под елеем радости должно разуметь между прочим ту сверхъестественную, подававшую больным здравие и умершим жизнь, чудотворную силу, о которой также Сам Он сказал: прикоснулся ко Мне некто, ибо Я почувствовал силу, изшедшую из Меня (Лк.8:45). Этим елеем радости, этой чудотворной силой прославлены во все века достойнейшие соучастники Господа, начиная с Апостолов и кончая святыми мужами нашей церковно-русской истории. А названа эта чудотворная сила елеем радости потому, что для человека нет большей печали, как упадок сил его тела, влекущий его к смерти первой, и упадок сил духа, приближающий его к смерти второй. Как евангельские девы мы из имущества Жениха, в таинствах Его Церкви, приняли елей во светильники свои и путем ночи смертной идем на встречу Ему с верою и надеждою. Когда вследствие наших неправд и беззаконий елей светильников наших начнет испаряться, когда поэтому охватят нас немощи тела и ужасы смерти, тогда у нас окажется запас елея в таинстве Елеосвящения. Жених – помазанник, возлюбиввший за всех нас правду и возненавидевший за всех нас беззаконие, вечно живой, вечно здравый, вечно прекрасный и вечно радующий, для того и помазал елеем радости более всех нас, соучастников Своих, дабы Ему подавать нам, изнемогающим соучастникам, от елея Своего, когда светильники наши начнут угасать. Те же, которые отвергнув таинство Елеосвящения, идут с нами рука об руку, без надежды восполнения светильников своих таинственным елеем Господа, должны с ужасом представить себе минуту своей смертной полночи, когда и к продающим идти невозможно, да и продающих не окажется. Итак, 1) елей во имя Господне есть таинственный елей во имя Господа нашего Иисуса Христа, от Бога Отца помазанного елеем радости более всех соучастников Своих. 2) Таинство елеосвящения есть прямое и, так сказать, логически-необходимое проявление в Церкви непрерывного царствования на земле Господа нашего Иисуса Христа (Мф.28:30). 3) Сущность таинства состоит в том, что через помазание освященным молитвою веры в Господа Иисуса елеем невидимо передается изнемогающему соучастнику Господа та животворная сила, о которой сказал Господь: прикоснулся ко Мне некто, ибо Я чувствовал силу, изшедшую из Меня (Мк.5:30; Лк.8:46). Эта животворная сила Господа, если не всегда воздвигает тело, так как смерть есть орудие промысла Божия для пресечения зла в мире, то всегда врачует от греховных ран дух болящего, оживляя и укрепляя его для достойного перехода его, как героя веры, как соучастника Господа, из Церкви воинствующей в Церковь торжествующую. Это вам, собрат, материал для поучения о таинстве Елеосвящения.Совершайте это св. таинство всегда у одра больного не только в убогой лачужке, но и в шалаше и даже, если бы то пришлось, и под открытым небом. Любвеобильный Господь, где находил несчастного страдальца, там и врачевал его.Не справляйтесь, опасно, или не опасно заболел просящий Елеосвящения. Наш крестьянин терпелив и вынослив до крайности; а если он просит Елеосвящения, то, значит, ему стало уже очень тяжело. Да и Апостол не одним только смертельно больным советует звать пресвитеров Церкви, а вообще всякому больному. Если же просит дряхлый старец, то не смотрите, что он еще не лежит, а движется: сама его старость есть предсмертная болезнь.Если у больного бедняка стол накрывается грубою холстиною, если на нем ставится простая глиняная чашка обыкновенно с хлебным зерном, в которое кругом воткнуты семь лучинок, обернутых на концах пенькой, и семь свеч собственного грубого изделия, если елей в середине их приходится иногда вливать в простую рюмочку, то что здесь предосудительного? Какое основание имеем мы гнушаться бедностью, когда Господь наш благоволил родиться в стойле безсловесных и Свою божественную проповедь начал словами: блаженны нищие духом?Для Елеосвящения облачайтесь всегда в ризу светлую (елей радости), а не черную, как некоторые делают, дабы не смутить страдальца представлением, что его «заживо отпевают». Каждение же ладаном совершайте очень умеренно, или же в виду тяжкого дыхания больного и вовсе оставьте. Не в нем сила исцеления.Канон елея читайте с чувством сами, а евангелие при чтении возлагайте на главу больного: ему сладостно прикасаться к ризам Господа. Чтение молитвы и совершение при ней помазания совмещайте так. Обмакивая стручец в елей, глаголите: «Отче святый… оживотри его силою Христа Твоего». За сим помазывайте больного глаголя: «молитвами… и всех святых». Потом, подойдя к столу и положив стручец, оканчивайте славословие: «яко Ты еси» и проч.Если вы замечаете, что больной близок к смерти, то ради нужды можете ускорить священнодействие, отнюдь впрочем не скорочтением, а только благоразумным сокращением некоторых продолжительных молитв. Если же видите, что больной отходит, то, опять-таки не смущаясь и не торопясь, остановитесь на той точке, на которой застает вас исход его, положите раскрытое евангелие «письмены на главу больного» и прочитайте последнюю молитву: «Царю святый, благоутробне Господи», после чего творите ектению и отпуст. В этом случае, и один раз помазав больного, вы совершите над ним таинство и доставите блаженный мир душе его.По прочтении последней молитвы, при пении тропарей: «источник исцелений»… практикуется некоторыми не указанное Требником, но существующее издревле обмывание священником помазанных елеем членов больного. Вам подадут для этого теплой воды с комочком льна или пеньки (за неимением ваты), и вы должны трижды крестообразно измыть каждое помазанное место, выжимая лен в чашку. Действие это, как и омовение после миропомазания, основано на благоговейном почтении к освященному елею, как видимому проводнику невидимой благодати Божией. Но когда священнику приходится омывать елей и на стопах больного, быть может, бывшего врага своего, то невольно является какое-то сознание самоунижения особенно потому, что на это действие смотрит множество предстоящих. Это невольное чувство нашей прирожденной гордости испытывает каждый молодой священник при первых случаях совершения Елеосвящения. В эту минуту осязательно чувствуется, в какую глубину смирения низшел Господь наш при умовении ног ученикам и даже Своему предателю. Естественно думать, что и иной больной при этом обмывании испытывает чувство, выраженное Петром: тебе ли умывать мои ноги? Но в эту-то именно минуту вы, собрат, и сами убедитесь и других убедите, что вы священник не ветхого, а нового завета и что вы продолжаете то же дело, какое начал Господь наш Иисус Христос. Чтобы победить свое горделивое чувство и вместе с тем обрадовать смущенного больного, вы по окончании омовения скажите больному громко: «так измыл Господь согрешения твои!» Прибавка эта будет отнюдь не лишняя и не произвольная: она совершенно аналогична с словом священника при омовении после миропомазания и согласна с учением Апостола: и грехи отпустятся ему. За сим сотворив отпуст, заставьте больного, если может, трижды произнести пред вами указанное Требником слово: «благослови, отче святый, и прости мя грешнаго». И, благословляя его крестом, скажите ему: «Господь да благословит и да помилует тя, чадо, всегда, ныне и проч. В лице вашем он просит благословения и прощения у всей земной Церкви Божией: преподайте же ему это благословение громко и от всего отеческого сердца, любящего и всепрощающаго.Но этим еще не все кончено. Когда вас попросят отдохнуть и откушать хлеба–соли, больной наверное, собравшись иногда с последними силами, предложит вам со страхом и надеждою свой задушевный вопрос: «батюшка! как вам кажется, буду ли я жив, или уже приходит смерть моя?» Имейте в виду, что как после напутствования Исповедью и Причащением, так особенно после Елеосвящения почти каждый больной не только предложит вам этот вопрос, но вашим ответом и даже тоном, каким выразите вы свой ответ, будет успокаиваться, или же огорчаться в свои томительные и, может быть, последние минуты. Приготовьтесь же сказать ему мягко, по дружески, примерно следующее успокоительное слово. «Что, брат, сказать мне на твой трудный вопрос? Бывает так, что даже смертельно больной на другой день встает на ноги; бывает и так, что сегодня совершенно здоров, а завтра несут его в могилу. В жизни и смерти волен Бог, а Бог есть наш небесный Отец, Который по любви к нам, Своим детям, всегда делает только то, что для нас выгоднее и лучше. Сегодня, в таинстве Елеосвящения, Господь прикоснулся к твоему страждущему телу и без сомнения подаст тебе или выздоровление, или же, если Ему не угодно, чтобы ты долее жил и грешил, подаст тебе легкую, блаженную кончину. Прикоснулся Господь сегодня и к душе твоей, снял с нее беззакония и грехи и сказал ей, как некогда исцеленной, евангельской жене: дерзай, дочь: Моя, вера твоя спасла тебя. О чем же, брат, жалеешь, ты, чего боишься? Если даст тебе Господь жизнь, то постарайся жить со Христом, потому что за тебя умер Христос на кресте и купил тебя Своею святейшею кровию. Если же Господь пошлет тебе кончину, то она для тебя, бедного, горемычного труженика, будет успокоением от горя и трудов и приобретением благ небесных. Сдайся же во всем на волю Божию, читай себе, лежа, или сидя, как можешь: Отче наш. Почаще повторяй слова: да будет воля Твоя, да добавляй еще от себя: Ты, мой небесный Отец, лучше меня знаешь, что для меня полезнее – жизнь, или смерть: да будет же со мною Твоя святая воля».Сельский СвященникВ чем заключается сущность псаломщического служения16 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 143–145.Церковный псаломщик не «церковная прислуга», как бывало, а господин в своей специальной и широкой области церковно-приходских отправлений. По своей идее, выраженной в наименовании, церковный псаломщик должен быть церковным деятелем столь же крупным, как и приходский диакон. Не иное понятие надобно иметь о церковном псаломщике, как именно о церковном артисте, церковном поэте; он есть «сладкопевец» или выразитель церковного вдохновения в церковном чтении, пении и в звонах. Церковный псаломщик есть подобие псалмопевца св. Давида. Он есть устроитель и блюститель церковной музыки, под которою мы разумеем: а) хорошее чтение за богослужением – правильное, внятное и умилительное; б) стройное и искусное пение, и в) церковные звоны, согласно с церковным уставом.Объяснимся подробнее. Церковный псаломщик прежде всего есть вообще исполнитель и управитель чтения и пения церковного, как в храме, так и вне его в пределах церковного прихода. Отсюда, первое достоинство церковного псаломщика состоит в умении хорошо читать, при оправлении церковных служб, и обучать других чтению и разумению книг церковно-славянских, наиболее употребительных в богослужении. Второе достоинство церковно-приходского псаломщика есть знание всех, или по крайней мере главных, подробностей клиросного порядка нашего православного богослужения, т. е. псаломщик есть канонарх, понимающий все канонаршия обязанности, и уставщик, сведущий в церковном уставе; умея читать и управлять чтением церковно-богослужебным, он непременно должен знать устав о том: что, когда, сколько и как читать согласно с церковным уставом. Третье достоинство приходского псаломщика составляет уменье петь правильно наслышкою и по ноте, достаточное знакомство с искусством пения одиночного и хорошего и некоторое понимание правил музыки: в частности он должен уметь пользоваться камертоном и разбирать партитуры. Все эти сведения необходимы приходскому псаломщику для того, чтобы он был на высоте своего клиросного служения и способным выразителем церковного вдохновения в чтении и пении церковном (чтобы он был «Давидом на клиросе»). В четвертых, церковный псаломщик обязан заведовать звонами церковно-богослужебными и наблюдать за правильным совершением их; следовательно и здесь ему необходимо знакомство с элементарными понятиями музыки. Колокольня или звонница, устрояемая при православных русских храмах, и колокола на ней, столь любимые русским православным народом, суть такие же предметы ведения псаломщика, как и клиросный шкаф и в нем помещаемые и хранимые церковно-богослужебные книги, в полном круге. Это ли не почтенная должность церковного псаломщика. В ней есть чем заинтересоваться и заниматься с успехом, пользою и приятностию развитому, способному и благонамеренному приходскому псаломщику. Но и не здесь еще последняя граница псаломщической области. Наконец, в пятых, псаломщик, а не иной кто из членов причта, есть обязательный учитель в церковно-приходской школе, ныне заботливо устрояемой при церквах приходских. Прямое дело церковного псаломщика – обучать в церковной школе детей прихожан грамоте вообще и в частности церковно-славянской, – также письму и пению по наслышке и по нотам, одиночному и хоровому («ликовому»). Займись и успевай во всех сих делах церковный псаломщик, и он не будет в опасностях от праздного времени, и всякий прихожанин будет видеть его службу и труд, и оценит дело, и почтит делающего. Тогда и у правительства будут основания дать жалованье…Н.Д. К вопросу о взаимных отношениях между молодыми и старыми священниками // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 145–150.(Ответ на замечания о. П. относительно статьи «Молодые и старые священники»).С глубокою признательностью мы относимся ко всем тем заявлениям наших читателей, которые дают нам возможность к более полному и основательному исследованию различных вопросов, касающихся пастырского служения, к дополнению недосказанного нами, к исправлению невольных ошибок или к разъяснению недоразумений, вызываемых нашими статьями и замечаниями. С такою же признательностью мы прочитали и полученные нами замечания о. П. на нашу заметку о «Молодых и старых священниках», помещенную в № 10 нашего журнала за настоящий год, и считаем своим долгом сказать несколько слов в разъяснение недоразумения, вызванного этою заметкою.Достоуважаемый о. П. выражает опасение, что наша заметка, вопреки нашему намерению, может послужить к еще большему разделению между молодыми и старыми священниками, нежели какое теперь существует между ними. «И без того, – говорит он, – у иных молодых самомнение и самоуверенность просто через край льются, и без того иные высока, с каким-то сожалением, боюсь даже – чуть ли не с презрением, смотрят на собратий – стариков, на медный грош учившихся, а тут вот и статья еще на подмогу». На это печальное явление, на которое жалуется здесь автор, указывали и мы в своей заметке, нисколько не поддерживая самомнения молодых священников, а напротив того, относя к числу важнейших недостатков их то, что «они наклонны к излишней уверенности в своих силах и нередко свысока смотрят на старых священников, как на отставших от требований настоящего времени». В этом недостатке мы видели именно одну из главных причин разделения и в противоположность ему старались выяснить необходимость для молодых священников более близкого общения со старшими священниками с целью пользоваться их полезными советами и указаниями в затруднительных случаях пастырской практики, которых немало представляет жизнь и которые могут ставить неопытных и самоуверенных молодых людей в безвыходное положение или приводит к неправильному образу действий.«Да и верно ли без ограничений, продолжает почтенный о. П., что все молодые священники очень уже многознающие, а старики все малосведущи? Точно ныне наука далеко вперед ушла, – точно и учат ныне не по нашему-старинному. Но ведь, кроме другого кой-чего, о чем удобнее не распространяться, – пока молодежь нынешняя еще даже и не училась, а только росла и питалась кашей, добытой горькими трудами немудрых отцов, – эти нехитро обученные старики теперешние, приобретши кое-что и в школе, продолжали учиться и в жизни, следя, по мере возможности, за литературой духовной и светской и извлекая запас нужных знаний из исследований и трудов людей ученых, – и учились так 10, 20, 30 лет. Ужели это ничего не значит в деле образования? И на опыте видим, что старым у молодых учиться нечему, по крайней мере, из того, что прямо относится к делу пастырского служения, тогда как молодым у старых многому бы можно поучиться, если бы не выработалось у них расположение – только учить… Дай Бог, чтобы дети наши были и умнее, и деятельнее, и совершеннее отцов; но не им бы сим кичиться пред отцами, да и еще наперед, – только на рать идучи». В нашей заметке была речь не о той молодежи, которая даже еще не училась, а о молодых священниках. Под молодыми же мы разумели главным образом тех священников, которые получили образование в духовных семинариях, преобразованных если не вполне, то по крайней мере в учебно-воспитательном отношении по уставу 1867 года. О них именно мы и сказали, что «молодые священники обладают большею частью более высоким уровнем образования в сравнении с старыми». Из этих слов ясно, что мы говорили не «без ограничений», а лишь о большинстве молодых священников. Имея в виду отметить в своей заметке лишь те характеристические черты, которые имеют более или менее общий характер, мы не считали необходимым для своей цели указывать на исключения и поэтому не упоминали как о тех почтенных старших священниках, которые ревностно продолжают учиться по выходе из школы и по уровню своего образования стоят выше молодых, так и о тех, которые совсем не обучались в духовных семинариях. Под образованием мы разумели главным образом школьное. А что образование, даваемое духовно-учебными заведениями по преобразовании их по уставу 1867 г., выше прежнего, в пользу этого можно было бы привести немало доказательств. Но в настоящем случае мы считаем достаточным ограничиться двумя ссылками, и именно: 1) на больший, сравнительно с прежним, процент семинарских воспитанников, поступающих в высшие учебные заведения и с успехом оканчивающих курс в них, и 2) на то, что само правительство признало прежние духовно-учебные заведения неудовлетворительными в учебно-воспитательном отношении и подвергло их в 1867 г. весьма существенному преобразованию, между тем как в истекшем году, при новом пересмотре уставов духовно-учебных заведений, учебно-воспитательная часть, утвердившаяся в них с 1867 г., осталась почти без изменений и следовательно была признана в общем удовлетворяющею своему назначению. Мы нисколько не отрицаем того великого значения, которое имеет внешкольное образование, но вместе с тем мы убеждены, что школа оставляет большею частью на всю жизнь следы своих достоинств и недостатков на своих учениках. Лица, прошедшие более высокую школу, обыкновенно и более обнаруживают наклонности к продолжению своего образования, и большею частью могут достигать лучших успехов на этом поприще, нежели те, которые получили худшее школьное образование или совсем не обучались в школе. Поэтому мы остаемся при прежде высказанном нами мнении, что и старшие священники могут иногда поучиться кое-чему у младших, как у получивших лучшее образование, которое имеет важное значение и в деле пастырского служения. Это мнение было высказано нами не с целью оказать «подмогу» самомнению молодых священников или поддержать неуместное притязание некоторых из них быть непрошенными учителями более опытных лиц, а для того, чтобы побудить их старших собратий к более близкому общению с младшими, полезному как для тех, так и для других.Но признавая возможным для старших священников через общение с младшими «восполнять свои научные познания и знакомиться с современными запросами относительно пастырской деятельности», мы вместе с тем старались в своей заметке выяснить настоятельную необходимость для молодых священников учиться многому у старых. Достоуважаемый о. П. говорит: «Не к тому говорю я, чтобы старикам дать повод много думать о себе. Нет; стоят они близко у могил, и не до превозношений им, помышляющим об ответе, ждущем пастырей за пределами гроба. Боюсь только, – не усилилось бы средостение, не без вреда и для старых. И то уже иные руки опускают, говоря: «все равно, ведь мы – отпетые, на нас уже и рукой махнули, как на совершенно безнадежных, с которыми ничего не поделаешь». «И в самом деле, разве не слышится нечто подобное вокруг, – до того, что даже дети наши пробуют указывать на нас, как ни к чему совсем непригодных? Таков вероятно современный комментарий на 5 заповедь». В своей заметке мы не сказали ничего такого, что давало бы старшим священникам повод смотреть на себя, как на безнадежных или ни к чему непригодных, и опускать руки. Напротив того, мы старались поддержать их энергию и указывали на них молодым священникам, как на незаменимых учителей и руководителей во всех затруднительных случаях пастырского служения. «Во всех этих случаях, было сказано нами, помощь старых священников, умудренных долголетним жизненным опытом, для молодых священников незаменима. Первые могут оказывать последним поддержку во многих затруднительных случаях, давать им полезные советы, заимствованные из своей многолетней практики и из близкого ознакомления с окружающею жизнью, знакомить их с нею, предохранять их от неправильного образа действий и от опасных увлечений» и проч. Этим мы ясно давали знать, что одного научного образования для успешного исполнения пастырских обязанностей недостаточно, что для этого необходимо требуется много такого, чем молодые и неопытные священники или совсем не обладают, или обладают в недостаточной мере, но чему они должны учиться у своих старших собратий.Поэтому мы полагаем, что никто из молодых священников, с должным вниманием и беспристрастием прочитавший нашу заметку, не найдет в ней поддержки свойственного молодым людям самомнения, но каждый может найти в ней побуждения к тесному сближению с своими старшими собратиями, как своими ближайшими и опытными учителями и руководителями. Мы далеки от уверенности в том, что наша заметка достигнет своей цели, что она действительно послужит к желанному взаимному сближению всех наших пастырей, – Ведь часто даже самые лучшие советы и пожелания, изложенные в самой красноречивой и до очевидности убедительной форме (чего мы не можем сказать о своей заметке), оставались без желанного действия. Осуществление выраженных нами пожений17зависит не от нас, а от тех, к кому это относится, и более всего от Того, воля Которого всем управляет и все направляет к лучшим целям. Тем не менее мы сочли своим долгом указать как на ненормальность существующих в настоящее время взаимных отношений между большей частью молодых и старых священников, так и на те мотивы, которые должны побуждать наших пастырей к улучшению этих отношений.H. Д.Руновский Павел, свящ. Исповедь // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 150–159.(Из записок священника).Пятница шестой недели Великого поста. Народ толпится на церковной паперти; это – пришедшие на исповедь. В ожидании очереди у исповедников идет оживленный разговор. Не важные и серьезные вещи служат предметом разговора: большею частью разговаривающие, как говорится, переливают «из пустого в порожнее». Незаметно, чтобы кто, в ожидании исповеди, готовился к ней; неприметно, чтобы кто находился в состоянии самоуглубления. Должно быть присутствующие мало чувствуют важность предстоящей минуты, мало заняты рассмотрением своего духовно-нравственного состояния и приведением в порядок своих мыслей и чувств; мысль их не занята разбором грехов и преступлений, сердцу чуждо чувство нечистоты и негодности пред Богом. Видно по всему, что они пришли сюда больше по общепринятому обычаю, чем по требованию внутреннего чувства. Дверь церковная растворяется; выходит из церкви отправивший пред священником свою религрозно-нравственную повинность, и на место его входит женщина, по-видимому средних лет.Оставив своего законного мужа, она лет 5 уже живет с одним шестидесятилетним вдовцом в его доме, живет публично без всякого стыда и ежегодно рождает детей. Ни пастырские увещания, ни просьбы семьи не могли и не могут разлучить беззаконников. В семье у старого развратника находятся: невестка вдова с детьми и сын, несколько лет назад женатый, который от семейного греха недавно ушёл на промыслы, оставив молодую жену. Беззаконную сожительницу не раз выгоняли не только из дома сожителя, но и из самой деревни целым деревенским обществом; но она или по своему упрямству никого не хотела слушать и продолжала жить, или, если и уходила, то немедленно возвращалась снова; ибо сожитель ее – человек богатый и водки для мира не жалеет. Заявлял свои права и муж беззаконницы, но, удовольствовавшись данною ему сожителем 10-рублевою, дал, говорят, подписку в продолжении пяти лет оставить свою жену в покое. Вразумления, увещания, наставления, угрозы пастырские пропадают даром, не производя никаких последствий.После обычных при исповеди вопросов, священник спрашивает пришедшую:«А беззаконное сожительство оставила?»– Да как же мне оставить-то? в свою очередь вопрошает исповедница: А куда я пойду с детьми-то? ведь у меня их двое. И кто станет их кормить-то?– Кто же виноват в этом? Не сама ли ты? Кто принуждал тебя к беззаконному сожитию? Ты, ведь, наперед знала, что у тебя могут быть дети. Зная это, и остерегалась бы.– А как же быть-то? Как же жить-то, коли слабость наша такая?– Нельзя жить без пищи и пития; и в этом случае можно извиниться слабостью. Но как извинять своею слабостью беззаконное сожитие, когда Господь Бог положительно запрещает его, как тяжкий грех, и угрожает за него строгим судом и наказанием? Да и как же извиняться слабостью, когда у тебя есть законный муж? Нет, распутство при муже допускается не по слабости, а по злому хотению распутной воли; от того-то оно и называется прелюбодеянием.– А что мне муж-то? Коли был бы он хороший человек?– Хорош или не хорош твой муж, – но ты обязана с ним жить; этого требует Господь; этого требует закон христианский. Да и кто знает – кто из вас не хорош-то: твой ли муж, ты ли сама не хороша? По крайней мере я вижу, что ты сама весьма не хороша, потому что хорошая женщина никогда не доведет себя до того, до чего дошла ты.– Что ты судишь меня? Мне Бог судья, а не ты? Ты за мои грехи не ответен, потому тебе и судить меня не зачем. А не ответен ты потому, что ты завсегда научаешь нас добру; и завсегда я за тебя Богу молюсь за то, что ты учишь нас добру; а судить нас не твое дело.– Спасибо тебе, что ты молишься за меня; но ты в этом случае делаешь не особенное, не необыкновенное что либо, потому что молиться за духовного отца есть обязанность всех духовных детей его. Правда и то, что судья тебе Бог, но Он будет судить тебя на Своем страшном суде, а до тех пор право суда над духовными детьми Он вручил духовным отцам – пастырям Церкви, а потому напрасно полагаешь ты, что я тебе не судья. Нет, пока живешь ты на земле, дотоле я буду судить тебя по праву, дарованному мне от Бога. А Господь Бог даровал нам такое право: «кого вы свяжете на земле, тот будет связан на небе, и кого вы разрешите на земле, тот разрешен будет на небе». Но ясное дело, что связывать и разрешать без суда, т. е. без рассуждения не возможно. Напрасно полагаешь ты и то, что я не буду отвечать за твои грехи; нет, если я буду разрешать тебя без суда, или, что то же, без рассуждения, то я буду отвечать и за твои грехи; ибо мое неправильное разрешение тебя во грехах твоих может не только утвердить тебя в твоих грехах, но и побудить на новые. А потому на пастырях лежит обязанность действовать на нераскаянных грешников всевозможными мерами по рассуждению. Я тебя признаю, по своему суду, грешницей нераскаянной, и во 1-х потому, что ты вместо того, чтобы признать свой грех и осудить себя, оправдываешься; значит, ты не сознаешь тяжести греха своего; во 2-х вместо того, чтобы приносить искреннее раскаяние пред Богом, ты хочешь быть судьею своего судьи, т. е. духовного отца, власть которому дана не от тебя; в 3-х потому, что прошлый год, как это вероятно помнишь ты сама, пред иконою Спасителя, к которой я нарочито подводил тебя, ты дала обещание оставить свое беззаконное сожительство, а между тем не только не оставила, но по упорству и оставить не хочешь. И вот ты обманула и Господа Бога, и меня – духовного отца твоего. Ко греху беззакония ты приложила грех лукавства и обмана пред Богом. А потому по отношению к тебе я нахожу необходимым приложить крайнюю меру исправления. Я не разрешаю тебя и не допускаю до причащения св. Таин, доколе ты не оставишь беззаконное сожитие.– Вон что?! Как это ты не разрешишь и не допустишь? Разве ты это можешь сделать? Разве нет суда – то на тебя? Разве ты безсудный человек? Твое дело разрешать всякого, кто приходит к тебе на исповедь. Я, ведь, исповедывалась у тебя, – чего тебе еще нужно? Я ведь не скрываюсь; я говорю, что я грешница, беззаконница, – так чего еще тебе надо от меня?– Что касается пастырского суда и разрешения или неразрешения грешников, то я об этом уже сказал тебе, и снова повторяю, что пастырь имеет право не только разрешать, но и связывать по своему рассуждению нераскаянных грешников; что за разрешение или неразрешение того или иного грешника он отвечает пред судом Божиим. Если же ты хочешь искать против него суда человеческого, то и в этом никто не стесняет тебя; однако самая твоя угроза искать против твоего духовного отца суда человеческого свидетельствует ни о чем ином, как о твоей гордости, нераскаянности и упорстве и ни к чему иному меня не может побудить, как повторить над тобою свой пастырский суд. Что же касается исповеди, то исповедь исповеди рознь. Исповедь истинная и угодная Богу состоит не в том, чтобы сказать священнику свой грех: в этом заслуга еще небольшая, а в том, чтобы отстать от греха. Кто коснеет во грехе, да еще и оправдывается, да и духовному отцу угрожает каким-то судом, в том нет чувства покаяния. Да и какая мне надобность в твоем сознании, что ты находишься в беззаконном сожительстве, когда этого отрицать нельзя, когда это не только я, но и целый мир знает? Нужно не одно сознание твое, нужна решимость твоя оставить грех; нужно обещание твое пред Богом и предо мною в том. Иначе что же мне делать с тобою? Остается одно: связать тебя, как упорную и нераскаянную грешницу до твоего исправления. И я не разрешаю тебя и не допускаю до причащения св. Таин. Вот мой суд над тобою. Пойди и одумайся; одумаешься, снова приходи.– А я не пойду! На-ко, что выдумал. А чем я хуже людей? И разве мало таких, которые тайно живут по моему, и ты их разрешаешь. А меня почему не хочешь разрешить?– Надежда! ты сама не понимаешь, что говоришь. Слушай!– Нет; я понимаю… на-ка, что…– Да ты слушай, что говорит тебе духовный твой отец…– Я слушаю… да нет… как это?… Нет, нет, я не хочу…– Надежда! да ты зачем пришла ко мне? Учить меня, а не учиться? Спорить со мною, а не подчиняться моему суду? Укорять меня, а не покаяние приносить? Лучше ли, хуже ли ты других, судить об этом ты не можешь, да и дело это не твое. Твое дело смотреть за собою, а не за другими людьми. Ведь людские грехи твоих грехов не умалят и не освободять тебя от ответственности за них. Что касается того, что я разрешаю, по твоему, подобных тебе, то это не правда, кроме тебя ни одной у меня нет во всем приходе подобной тебе. Но если бы я и разрешал, – это не твое дело: за свои действия я отвечаю не пред тобою, а пред Богом. Но чтоб тебе не думалось, по неразумению твоему, что я по отношению тебе слишком строг, я сделаю, быть может в грех себе, последнее снисхождение тебе. И вот тебе последнее условие получить разрешение: дай еще раз клятву пред крестом Христовым (я еще раз поверю тебе), что ты оставишь свое беззаконное сожительство, потом ежедневно до Великой субботы ходи в церковь; дома за это время клади каждые сутки по 200 поклонов, прося Господа Бога укрепить и утвердить тебя в добром деле; а затем в Великую субботу я разрешу тебя и допущу до причащения св. Таин.– Вон, ведь, что?… в Великую субботу? А ежели тогда будет мне не время? ведь наше дело женское.– Хорошо сделаю еще уступку – до Великого четвертка.– А я вот не хочу до четверга, я хочу завтра.– Вижу, что я, Надежда, даром провожу с тобою время: ты упорна, груба, и нераскаянна до последней крайности; грех опутал твою душу до ожесточения, до потери совести и сознания; молись Господу Богу, чтобы Он, милосердый умягчил твое сердце. А теперь пойди отсюда; у меня нет больше времени говорить с тобою; я должен исповедать еще 150 человек.– На-ка, что выдумал: пойди – говорить. А я не пойду, пока не разрешишь меня.– Как же ты не пойдешь?– Да так и не пойду: все и буду здесь стоять, вот и все, по неволе разрешишь.– Глупая, ведь ты озорничаешь! Разве можно насильственно вынудить у меня разрешение?– Ну так, что? Озорничаю и есть! А как же мне быть-то с тобою? Пожалуй, гляди на тебя.– Надежда, выдь вон!– Не пойду! Разреши, уйду.В тупик стал пред таким нахальством бедный пастырь: он предполагать даже не мог подобного нахальства и не мог подготовиться к действиям и распоряжениям, потребным в этом случае; и снова начинает усовещевать, увещевать, умолять, упрашивать упорную грешницу пощадить свою душу; а сердце его готово разорваться на части. Но ничто не помогает; она стоит на своем.Полагая, что упорная грешница посовестится посторонних лиц, священник отворяет церковную дверь и приглашает на исповедь следующее по очереди лицо. Входит старушка. Желая сохранить происшедшее между ним и грешницей в тайне, он кротко и спокойно обращается к ней. «Надежда! Мы довольно уже говорили с тобою; выдь отсюда, я исповедую старушку».– Да ты с чего взял, что я пойду? – нахально возражает она. Не выйду отсюда, пока ты меня не разрешишь. Я разве затем пришла, чтобы даром уходить? Нет, я заставлю тебя. Я найду права.– Надежда, довольно было говорено, побойся Бога; не мешай мне исповедовать других.– Сам ты побойся, меня нечего заставлять, я и так боюсь; а отсюда не выйду и не дам тебе исповедовать.– Батюшка, меня хоть в холодной церкви исповедуй, – просит оторопевшая старушка.– В холодной? Вон что! А туда разве я не приду? Приду и никого не дам исповедовать, пока не добьюсь своего.Священник стоит в недоумении, не зная, что ему предпринять. Между тем, услышав шум, входят с паперти несколько человек, дожидавшихся исповеди, которые, видя нахальное упорство хорошо известной им женщины, начинают с своей стороны усовещевать ее и разъяснять незаконность ее поступка. Но она никого не хочет слушать и начинает с злобою кричать: «Не уйду, пока не добьюсь своего. Как он смеет меня не разрешать?! Да что я? Душу что ли загубила? Чем я хуже других? Жалобу на него подам».– Надежда, вступается снова священник, ты подай на меня хоть сотню жалоб, никто тебе этого не запрещает, только ради Бога уйди отсюда. Иначе я приму другие меры, которых я доселе избегал, но делать нечего, необходимость заставляет принять.«Батюшка, обращаются исповедники к священнику, да чего толковать с сумасшедшей? Прикажи нам ее вынести; сейчас ее здесь не будет. Что иначе делать с озорницей, коли она и совесть потеряла, и Бога забыла, и ко храму Божию уважения не имеет»?Горе взяло священника, без вины так нахально оскорбленного при отправлении своих пастырских обязанностей, сердце бьется в груди и готово вылететь наружу от нахального попрания его пастырских прав. Что же после этого значит его пастырский сан? Во что обращается его пастырская миссия? «Нет, говорит он прихожанам, выводить ее я вам не дозволяю; она может поднять крик и пройти по всему селу с жалобою, что, по моему приказанию, ее здесь оскорбили, избили, опозорили; ведь я полицейской власти не имею. Да и мало для цели того, чтобы только вывести. Нет; хоть мне и тяжело, и не приятно; но я должен послать за урядником; пусть он приедет, составит акт и предаст виновницу законному суду. Вы, братия, подождите здесь, пока я с схожу в дом к себе и напишу объявление; а ты Василий Ларионыч, как десятский, приготовься тотчас же ехать к уряднику (живущему за 4 версты). Время дорого. Одну ее здесь не оставляйте; она тут может наделать разных проказ».– Видишь, как испугалась! кричит нахальница. По мне хоть десять урядников призови! Боюсь, что ли, я? Я стою за свое. Разреши меня сейчас, вот и все.– Минут через пять священник является снова и строго обращается к непослушной: «Надежда! довольно уже снисходил твоему безумию. Теперь я требую от тебя, чтобы ты вышла вон; иначе после не жалуйся».– Ну так что? разве не уйду? Уйду. Только как все исповедуются, опять приду и добьюсь своего.– К уряднику не езди обращается священник к десятскому; теперь, слава Богу ушла.– Но ведь, дуру, батюшка, не мешает поучить, в свою очередь возражает тот.– Господь с ней; она сама не знает, что делает.– Видишь, что выдумал! кричит упрямица на паперти. Разрешить не хочу, не могу. Да что я душу что ли погубила? С мужиком живу!? велика беда! Ведь я не скрываюсь. Детской рожу въявь, и не боюсь никого. Другие разве не живут с чужими-то? Да не въявь они живут; так кто им не велит? живи въявь. Смелости, видишь, не хватает. Он (свящ.) не смеет не разрешить меня; я говорила об этом с хорошими людьми. Я заставлю его; жалобу подам благочинному, губернатору. У меня еще будет прощенье просить…– Безумная срамница! уговаривали ее на папертях, что ты делаешь? Что ты срамишься? Опомнись! Побойся Бога.«Сами вы опомнитесь»…Наскучив криком, священник выходит на паперть. «Надежда! говорит он ей, жаловаться конечно легче, чем сознавать свои грехи и приносить в них покаяние. Никто тебя и не стесняет в этом не тяжелом деле. Жалуйся; но не кричи здесь, не производи беспорядка; иначе я пошлю за полицией, и из духовного отца поневоле превращусь в обвинителя, и буду обвинять тебя нещадно».– «Уйду, уйду, не кричи; а все-таки опять приду, как только исповедуются все; и уж ты у меня не вывернешься; я дам тебе не разрешать».И действительно часа через три снова приходила и действовала по иной уже тактике: она плакала, валялась в ногах, умоляла священника разрешить ее; но упорство и нахальство не оставляло ее и тут; так что она и слышать не хотела, когда священник увещевал ее оставить свое требование и для пользы своей души подчиниться его требованию, отложив приобщение св. Таин до четверга; так ушла нераскаянной.Что это за личность? Уж не модный ли тип психопатки завелся в народной среде?Благо термин этот пока еще не известен в народе; а то по всей вероятности нашлось бы немало лиц, которые с радостью присвоили бы себе эту новомодную кличку, дающую в наше расшатанное в нравственных устоях время право на невменяемость.Свящ. Павел РуновскийЧто читать народу? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 40. С. 159–160.Вопрос: что читать народу? – есть один из серьезнейших вопросов нашего времени, и ответ на него всего вернее может дать наше духовенство – богопризванные учители народа. Пусть они громко беспристрастно свидетельствуют, что в настоящее время почти исключительно одно только религиозные и по преимуществу церковно-исторические сочинения удовлетворяют вкусам и потребностям нашего народа. Но пусть они не останавливаются на этом свидетельстве, пусть они настоятельно вопиют, что народу нужно бы читать и многое другое, но что в этих других отделах народной библиотеки почти вовсе нет книг, которые бы удовлетворяли народ, нравились ему, были ему по плечу и оказывали на него свое благотворное влияние. Не исключительно вкусами самого воспитываемого ими народа, но более общими, более серьезными духовно-педагогическими соображениями должны пастыри руководиться в разрешении для самих себя вопроса – что дать читать народу? А затем каждый должен поделиться с другими своими наблюдениями по этому настоятельному вопросу.Что читать народу?... Что бы такое дать ему почитать, чтобы читали и слушали не только теперешние усердные посетители воскресных народных чтений, но и те, которые чураются от этих чтений из подозрительности и ненависти к заводчику таких чтений – «никопианскому попу» – и те, которые всяким чтениям предпочитают пьяную беседу, похабные песни, зубоскальство и ругань в кабаке? Видно, таких не привлекают ни религиозные, ни церковно-исторические чтения… Нельзя ли и этих заблудших овец, блудных сынов хоть чем-нибудь отвлечь от их душепагубной кабацкой беседы? Нельзя ли и таких одичавших детей выманить из кабака, сперва хоть ненадолго? Нельзя ли попробовать – на какую приманку они пойдут и потом постепенно приучить их к чтению – сначала как к забаве и удовольствию? Апостол озабочивался и тем, как бы не показалось благое и легкое иго Христово для непривычных к нему плеч бременем тяжким и неудобоносимым: не да сило вам наложу, – говорит он, – я не хочу наложить на вас узы (1Кор.7:35), всем бых вся да всяко некия спасу (1Кор.9:22); для иных ко спасению послужило бы уже и то, когда бы удалось, не налагая на них никакого ярма, вложить хотя бы удило в уста их (Иак.3:3).№ 41. Октября 6-гоН.Д. О настроении при совершении пастырских обязанностей // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 161–166.Каждый человек в различное время испытывает различного рода настроения: то светлые, то мрачные, то радостные, то печальные, которые имеют весьма важное влияние и на деятельность: светлое настроение возбуждает энергию и любовь к труду, мрачное ослабляет или даже совсем убивает энергию и возбуждает нерасположение к какого бы то ни было рода занятиям. В особенности влияние настроения обнаруживается на занятиях, требующих особого возвышения духа или умственного напряжения, каковы составление проповедей и вообще исполнение пастырских обязанностей. Даже те пастыри, которые отличаются особою ревностию к проповедыванию слова Божия, нередко жалуются на то, что они иногда желали бы взяться за проповедь, но не могут по причине дурного настроения, являющегося вследствие разного рода неблагоприятных обстоятельств и убивающего всякое расположение к серьезному труду. При дурном расположении духа уже выбор текста для проповеди становится тяжелым трудом. Но вот текст, после долгих усилий, наконец избран. Является новая трудность, требуется новая борьба со своим нерасположением к работе, чтобы извлечь из текста и развить тему, обдумать все частности проповеди и изложить ее письменно. Но в особенности вредное действие дурного расположения обнаруживается при произнесении проповеди: даже наилучшие проповеди обыкновенно не достигают своей цели, если они произносятся без надлежащего воодушевления, с неохотою, с апатиею. Столь же пагубно действие дурного настроения и при совершении священнодействий, а в особенности при совершении важнейшего из них, – литургии, требующем полного, ничем невозмущаемого спокойствия, высокого благоговейного настроения и сосредоточения всех мыслей и чувств на этом священнодействии. Едва ли когда действия дурного расположения духа могут быть столь пагубными, как именно при совершении пастырских обязанностей. Если дурному расположению духа подвергается человек, работающий для себя в тиши кабинета или занятый физическим трудом, и в особенности если он не имеет срочных обязательных занятий, то следствия этого расположения испытывает лишь он сам и только в некоторых случаях они могут обнаруживаться на лицах, ближайших к нему. Но если это состояние испытывает священник, то оно наносит ничем невознаградимый вред не только ему самому и окружающим его лицам, но и всей его пастве, среди которой он обязательно должен являться для исполнения пастырских обязанностей, и не случайным только и временным интересам, а самым существенным и вечным. Не имея сам должного настроения, соответственного характеру тех или других священнодействий, он не может большею частью возбуждать это настроение и в своей пастве, вследствие чего эти священнодействия не достигают той спасительной цели, для которой они предназначаются. Поэтому пастырь Церкви должен принимать все зависящие от него меры к тому, чтобы устранять всякие поводы к дурному настроению и употреблять все усилия к искоренению в себе этого настроения, если предохранительные меры не были приняты или оказались безуспешными.Наклонность к дурному настроению лежит уже в самой природе нашей, вследствие присущего нам первородного греха. Только постоянное обращение мыслей к Богу, стремление к добру и осуществление этого стремления через добрые дела дает нашему духу постоянно – светлое и невозмутимо – спокойное настроение. Но для этого требуется предварительная упорная борьба со злом, которая всегда в большей или меньшей степени омрачает наш дух. Нередко бывают и внешние причины дурного настроения, каковы: нездоровье, слова, действия и события, происходящие вопреки нашему желанию и опечаливающие нас. А у пастыря, сердцу которого должны быть близки все явления жизни паствы его, всегда почти может найтись немало причин последнего рода. Так же, если не более, и противоположного характера явления, каковы: пользование удовольствиями, разного рода развлечения и продолжительное бездействие, отклоняющие дух наш от обычной колеи, могут вызывать по окончании их дурное настроение и нерасположение к обычным занятиям, когда нам предстоит необходимость снова приняться за них. Кому напр. не известно, как трудно большею частью бывает приняться за серьезную работу после путешествия, в особенности если оно было предпринято с целью удовольствия, или по возвращении с вечера, на котором было много развлечений, но не было здоровой пищи для нашего духа? Поэтому прежде, чем приступить к исполнению своих обязанностей, и в особенности – важнейших из них, пастырь Церкви должен по возможности устраняться не только от всего того, что может опечаливать его или омрачать его дух, но и от тех развлечений, которые служат не к освежению и подкреплению духа, а к ослаблению и отвлечению его от высокого долга пастырского служения. Так например, пред совершением литургии и пред составлением проповеди лучше всего не читать таких писем и не вступать в такие объяснения и разговоры, которые могут расстраивать или опечаливать нас. Чтобы не нарушить чем-либо того спокойного и высоко-благоговейного настроения, которое требуется для совершения литургии, с этою целью некоторые священники время между утреней и литургией проводят в церкви, занимаясь или приготовлением к служению, или совершением приуроченных к этому времени треб, или собеседованием с прихожанами о предметах религии и нравственности, дозволяя себе выходить из церкви лишь для исполнения пастырского долга. Средство это, как весьма целесообразное, можно рекомендовать и всем тем пастырям, которые имеют возможность воспользоваться им. Но лучшее средство против дурного настроения есть молитва, благотворное действие которой на душу доказано опытом многих веков. Именно молитва, по словам нашего великого поэта, облегчает душу, освобождает ее от удручающего ее бремени и дает ей благодатную силу в трудные минуты жизни, когда теснится в сердце грусть. Нам приходилось иногда слышать жалобы, будто бы дела пастырского служения мало дают пищи для духа, что они очень однообразны, имеют большею частью механический характер и требуют лишь точного, пунктуального исполнения, а потому частое повторение их вызывает невольное нерасположение к исполнению их и производит утомляющее действие на дух. Но это возможно лишь при чисто формальном отношении к пастырским обязанностям, совершенно не соответствующем их высокому, истинному значению. Не только при совершении таинств, но и при исполнении каждого священнодействия священник обращается к Богу и Его святым с славословиями, молениями и прошениями и вступает в живое, духовное общение с ними, и уже поэтому ни одно из священнодействий не может быть совершаемо механически, но каждое из них требует особого возвышения духа, и чем чаще они совершаются, тем более могут укреплять и возвышать дух.Но если меры для предупреждения дурного настроения и нерасположения к исполнению пастырских обязанностей не имели успеха или не могли почему-либо быть приняты, то не следует уступать этому настроению, потому что в таком случае оно может еще более усиливаться и чаще повторяться, или обратиться даже в привычку, с которою бороться чрезвычайно трудно. Напротив того, нужно напрягать всю силу воли, чтобы подавить в себе это настроение при самом его возникновении, и с этою целью не следует из-за нерасположения откладывать исполнение своих обязанностей до другого времени, но нужно в обычное время немедленно же приступать к ним, стараясь сосредоточить все свое внимание на их высоком значении и проникнуться мыслями и чувствами, соответствующими этому значению. Эта мера всегда почти увенчивается успехом: дух наш мало-помалу успокаивается, мрачное настроение начинает переходить в благоговейно-светлое или покаянное, а вместе с тем является и надлежащее расположение к совершению пастырского долга.Если же все усилия вызвать в себе должное настроение оказываются безуспешными, если долговременная безуспешная борьба с нерасположением к пастырским обязанностям не уничтожает и даже не ослабляет его, и в особенности если нас тяготит даже самое звание пастыря Церкви Христовой: то лучше всего совсем отказаться от этого звания и посвятить себя тому роду деятельности, который более соответствует нашим наклонностям и способностям, чтобы предупредить таким образом те пагубные последствия, которые неизбежно должны возникнуть вследствие небрежного исполнения пастырских обязанностей. Ибо проклят человек, творяй дело Господне с небрежением (Иер.48:10).H. Д.Лакербай В. Должно ли молиться об усопших крещенных младенцах? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 161–177.Младенец, сподобившийся таинства крещения и преставившийся прежде проявления разумной воли и жизни, очищен от первородного греха, не имеет и личных грехов. Поэтому, естественен вопрос: должно ли молиться за таких младенцев; а если должно, то как, о чем собственно молиться? При этом припоминаются следующие апостольские изречения: если говорим, что но имеем греха, обманываем самих себя, и истины нет в нас (1Ин.1:8; ср. Иов.14:4–5: «К тоже чист от скверне? Никто, если бы даже один был день жизни его на земле), и: Мы не знаем, о чем молиться, как должно, но сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными» (Рим.8:26). Поэтому, то же слово Божие в разных местах научает нас молиться за всех людей, – за исключением, конечно, упорно недугующих смертными грехами, и именно, как за живых, так и за умерших, как за возрастных, так и за невозрастных, как за грешных, так и за святых, за самих апостолов, даже за успехи Евангелия и за собственную славу Божию. Затем, видим, что если Апостолы установили в Церкви своей воспоминания об усопших18 не исключая святых мучеников и себя самих, как говорит о сем вся богослужебная практика древности с ее уставами – «литургиями», праздниками, постами и т. п. А что Апостолы не исключали младенцев из числа нуждающихся в молитвах Церкви, в этом удостоверяет также апостольская практика, перешедшая, как известно, во всегдашний, непреложный обычай Церкви.Таким образом, поминовение и молитвы за усопших младенцев наравне со всеми усопшими причастниками Христа и Святого Духа есть учение откровенное и факт апостольской практики, имеющей уже почти двухтысячелетнюю историю. Несомненная истина, что никто, значит и младенец, живший даже один день в сем, по словам ап. Павла, во зле лежащем мире, не может считаться безгрешным. Но понятно, что это божественное учение не то значит, будто все усопшие были омрачены грехами, а то, что ни один из нас ни в каком случае сам по себе не может быть чист от греха. Отсюда следует, что должно молиться за всех людей без исключения, потому что только один Бог – един свят, или самобытно свят, а все другие свою святость, свое совершенство, свою праведность, славу, заимствуют от этого источника святости и всякого совершенства. И мы видим, что провозвестники этого направления небесного нашего Отца и Спасителя никого из усопших не исключали из диптиха и номинального Чина. Для решения же вопроса о том, как, о ком, о чем, за каждого молить, чтобы молитвы наши согласовались с нуждами, или делами каждого, – Господь во всех неведомых для нас случаях отсылает нас к св. Церкви.Послушаем теперь, что говорят путеводные светила богоправимой Церкви по нашему вопросу. «Приносящий жертву за усопшего, говорит св. Афанасий Великий, должен то же иметь в мыслях, что имеющий малолетнего сына слабого и немощного, который, когда сын его занеможет, с верою приносит за него в храм Божий свещи и фимиам с елеем, и все сие сожигает за отрока, но не сам отрок сие держит и приносит, как бывает с отрицаниями и обетами при божественном возрождении. Так должно себе представлять, что и усопший сам держит и приносит свещи и елей и все дары, приносимые для спасения его; и таким образом благодатию Божиею не суетны будут усилия к достижению того, к чему он стремится с верою» (В Слове св. Дамаскина стр. 326). «Многие, говорит св. Иоанн Златоуст, получили пользу от милостынь, совершаемых за них другими. Ибо если они и не совершенно блаженствуют, то по крайней мере получают некоторое утешение. В противном случае, как спаслись бы дети, которые сами от себя ничего не представляют, но все – родители? И нередко же нам даруемы были дети, которые сами от себя ничего не представляли» (Бесед. на Деян. Апост. 21: ч. 1, стр. 389. Спб. 1856)… «Для чего, говорит он же, думаешь ты, бывают приношения за мучеников, и они призываются при этом? Хотя они – мученики, это (приношение) за мучеников, но великая честь быть воспомянутым в присутствии Господа, во время совершения такой смерти, страшной жертвы, неизреченных таинств. Как пред лицем седящаго царя всякий может испрашивать чего хочет, когда же он встает (с своего места), тогда что бы ни говорил, будет говорить напрасно; так и здесь, пока предлежат таинства, то для всех – величайшая честь – удостоиться поминовения. Ибо, смотри, здесь возвещается то страшное таинство, что Бог предал себя в жертву за вселенную» (в той же Беседе, стр. 320–321). Отечественный наш святитель Филарет московский цель праздника в честь Собора небесных сил (Архистратига Михаила) указывает в том, «дабы мы немощные земнородные получили назидательное наставление о сих споспешниках нашего спасения» («Слова и Речи» ч. 2, отд. IV, слов. 22, стр. 215, срав. след. слово о том же).Догматические мысли, данные в этих заметках о теснейшей связи и взаимообщении между земною и небесною Церковью в крестной жертве и в основных на этой жертве молитвах и действиях, поминовениях спасительных для одних (св. Афанасий и св. Златоуст), а в числе их и для младенцев (св. Златоуст), и почетных для других, заслуживших венец славы и чести (св. Златоуст), – думаем, понятны теперь вообще. Руководствуясь этими заметками в связи с предпосланными выражениями слова Божия и вникая в дух устава Церкви, можно осветить с существенных сторон данный вопрос.Мы видели, что из молитв Церкви никто из умерших не исключается, равно как не освобождается от них никто из живых, так как предписано всем нам молиться за всех. Это потому, как видели также, что в молитвах наших к Богу за всех усопших все мы сближаемся, соединяется в Боге со всеми умершими. Таким образом, молитвы наши имеют значение не только объективной, т. е. для тех, за которых молимся, и в отношении к Тому, Кому мы молимся за них, но субъективное, т. е. лично для нас, для нашего сближения с Богом и в Боге со всем небесным миром. Из этого понятно само собою, что и за усопших младенцев должно молиться уже для нас самих, для нашего теснейшего общения, единения с ними в Боге. Затем, Церковь молится отнюдь не за всех одинаково, без приспособления к каждому лицу, или категории. Поэтому, и молитвы бывают по содержанию своему не только просительные, но и благодарственные и хвалебные Богу, дивному во Святых Своих Отцу, Благодетелю, Искупителю и Спасителю рода человеческого и каждого в частности. Отсюда и за младенцев возсылает Церковь соответствующие молитвы. Какие же? Прежде всего собственный родительский долг обязывает нас к великой хвале и славословию Бога за спасение наших детей от вечной наследственной гибели совершенно туне, без малейшего участия их, исключительно крестными заслугами Сына Божия и благодатию Божиею – Божиим даром. Поэтому, в Чине погребения младенцев так часто оглашается слух наш выражениями о крестных заслугах Христа Спасителя, Его едином человеколюбии и милости, как основаниях для «счинения» со блаженными жителями рая новопреставленного младенца, выставляя за основание для помилования и ублажения его милостью и человеколюбием Божиим непреступность, неответственность его в преступлении заповедей Божиих и (что зависит от Самого же Бога – благодать крещения) естественная его безпорочность. «Господи, читается, Иисусе Христе, Сыне, Боже наш, породившимся от воды и Духа, и в непорочном житии к Тебе преставляющимся царство небесное обещавый дати, и рекий: «Оставите дети приходити ко Мне, таковых бо есть царствие небесное», смиренно молимся, ныне от нас преставленному рабу Твоему непорочному младенцу, по Твоему неложному обещанию, царствия Твоего наследие даруй». «Ничтоже, читается далее, сотворившим, Слове Божий, младенцам подал еси спасение небесное: сице бо благоволил еси, блаже, с теми числити создание Твое» (новопреставленного). «Напиши в книзе спасаемых, яко человеколюбец щедрый, твоего младенца, да радуяся вопием державе Твоея славы: благословен еси» и т. д. Затем, обязывает к тому дарованное Церкви право канонизации, в самом широком смысле этого слова, или право сопричисления к царствию небесному, как право обладательницы с премудрою целию врученного ключа царствия небесного. Поэтому, св. Церковь, называя младенцев блаженными (т. е. не испытавшими греховных чувств, страданий и мучений совести и проч.), в то же время молится об их ублажении, успокоении в царствии небесном. «Молимся, возглашает она, о успокоении блаженного младенца, и о еже, по неложному Своему обещанию, небесному Своему царствию того сподобити». «Плотию обнищавый, Слове Божий, и младенец быти благоволивый кроме пременения, в недрах Авраамлих, молим, его же приял еси, сочетай младенца». «Отроча виден был еси, прежде всех веков сый, и отрочатом, яко благ, Твое обещал еси царство: тому настоящего причти младенца… Прежде искуса приял еси, Христе Спасе, непорочного младенца, вечных сподобляяй благих, яко человеколюбец… Всесовершенный Слове, младенец явивыйся совершенный, младенца несовершенна возрастом к Себе преставил еси: его же упокой с праведными всеми благоугодившими Тебе, едине человеколюбче… Мирских сладостей не вкусивша, восхищенна, премирных, щедре, благих причастника покажи, молимся, нерастленного младенца, егоже преложил еси божественным повелением Твоим. Небесных чертогов, и светлого покоя и священнейшего лика святых, Господи, причастника сотвори чистейшего младенца, егоже яко благоволил еси, Спасе, преставил еси. Пославый с высоты, Всецарю, и приимый блаженного младенца, яко чистую. Владыко, птицу в гнезда небесная, спасл еси сего дух от сетей многовидных, и с праведными духи совокупи, услаждая царствия Твоего… Яко младенец в яслех положился еси… младодеяй во чреве младенцы, и прежде достигнути в совершенное возращение превел еси его к животу: тем же Тя благодарственно славим. Вопиалеси апостолом: оставите отрочата ко Мне приходити… младенца убо к Тебе преставленного, света Твоего сподоби». «Лишил еси благ земных Твоего младенца, да небесных Твоих благ сего причастника покажиши, не преступльшаго божественное Твое повеление: славим Твоих, блаже, судеб глубину безмерную». Обращаясь к младенцу, св. Церковь воспевает: «В недрах Авраамлих тя, в селениих покоя, идеже радость празднующих всегда, в местех славы, идеже есть вода живущая, счинит тя Христос, нас ради младенчествовавый, поющих Ему непрестанно: священницы воспойте, людие превозносите Его во веки». «Печали нам всевыковное, и слезам присно-памятное твое разлучение во истину бысть: прежде бо вкушения в житии сем красотных, оставил еси землю, и родителей недра: но убо Авраамле тя прият недро, яко младенца и всякия непричастна скверны». В ответ на это: «что мя плачете младенца преставльшагося? лежай воциет невидимо; неемь бо плачевный: младенцем бо определися праведных всех радость, достойная слезам, не соделавшим дела: Христу бо воспеваем: священници пойте, людие превозносите Его во веки»19. «Рая жителя, поет Церковь, тя показует, блаженный во истину младенче, иже от земли тя восприимый, и ликом святых счиняет тя… Якоже младоветвие, меч нашед смертный тя посече, не приимшаго искуса мирских сластей, о блаженное! но се Христос тебе небесная врата отверзает, избранным сочетавая тя, яко благоутробен… Скорби виновно показася любящим тя ныне разлучение твое, но тебе во истину радости и веселия ходатайственно, наследиши бо, младенче, живот во веки». Таким образом, младенцы называются совершенно непорочными, безгрешными и потому во истину блаженными. Это значит по тому же «Чину», что они порождены, возрождены, очищены от первородного греха, водою и Духом и неповинны в преступлениях заповедей Божиих, почему и говорится от лица младенцев, что участь их – радость праведных, потому что они не сделали «достойная слезам дела». Но очевидно, что это есть святость и праведность в отношении лишь к первородному и личному, т. е. сознательному и свободно-произвольному, грехам, потому что, если судить практически, младенец может быть совершенно изъятым только от этих грехов, кроме которых есть еще грехи чужие, невольные, грехи неведения. Если при этом припомним приведенные выше слова богодухновенных мужей, св. ап. Христова Иоанна Богослова и праведного Иова, то мы с уверенностью можем думать, что не все младенцы перестают совершенно чистыми и безгрешными фактически, хотя отнюдь не de fure Divina. В виду таких грехов, особенно, понятны наставления ап. Павла постоянно молиться и все освятить молитвами на том основании, что мир во зле лежит. Чтобы судить о важности этого наставления против опасности, о которой говорим, надо обратить внимание на известную удобоприлипчивость зла к детской натуре и силу влияния среды на нее, с одной стороны, вследствие общей и возрожденному роду человеческому причины – следствия первородного греха, состоящего в удобопреклонности ко злу; с другой – вследствие индивидуальной, личной слабости младенца, т. е. недостатка в нем внутреннего нравственного противовеса злу, нравственной силы. Возможностию навеяния и зарождения таким способом стремлений и страстей объясняется не только нужда вообще с самого начала жизни в ангелах хранителях, но и предстояние их за младенцев выну пред Отцем небесным, т. е. непрестанное их предстательство и ходатайство, условленное непрестанными опасностями; этим же объясняется угроза Спасителя соблазнителям младенцев и многое другое. Поэтому, когда св. Церковь называет младенцев совершенно правыми, чистыми, непорочными, то это значит, что они, действительно, неповинны ни в каких грехах, являются пред Судом Божиим с чистою совестию без всякого страха и стыда, не знающими за собою никакой вины, никакого порока, или греха ими учиненного; но это отнюдь не значит, что она не признает нужды молитве вообще, спасительной охраны для младенцев от врага нашего спасения. Для удостоверения в этом, достаточно обратиться к тому же Чину погребения младенцев, где читаем между прочим: «В помощь мою, Богородице, восстани, вонми молитве моей, и избави мя лютого осуждения, тяжкого испытания, тины и огня, и скрежета зубного, бесовского же налога, и всякие нужды, надеждо не надежных, животе отчаянных». Или: «Болезнь Адаму бысть древа вкушением древле во Едеме, егда змий яд изблева: тем бо вниде смерть всеродная, снедающая человека; но пришед Владыка, низложи змия и упокоение нам дарова; к Нему убо возопиим: пощади, Спасе, и яже приял еси, со избранными Твоими упокой». Между заключительными словами читаем в «Чине» следующее: «Храняй младенцы, Господи, в нынешнем житии, в будущем же веце уготовавый им пространство, Авраамово лоно, и по чистоте ангельская светообразная места, в них же водворяются праведных дуси: Ты Сам, Владыко Христе, душу раба Твоего младенца приими с миром и т. д. Таким образом, не храни Господь наших младенцев, св. Церковь отнюдь не возглаша бы с такою торжественностию об ангельской их чистоте. Но это отнюдь не освобождает нашу совесть от опасности и ответственности. Ибо Господь не только хранит наших детей, и творит их, но то и другое Он сделает через нас самих, чтобы они и по природе и по воспитанию, или достоинству были нашими, а не посторонними. Таким образом, и рождение и воспитание, поскольку это есть правильное, нормальное рождение и воспитание, совершается нами по благодати Божией, но благословению Творца и Промыслителя. Понятно, поэтому, что благодать Божия есть существенное условие для нашей жизни и совершенствования. Отнимите это условие и можно сказать, что человек перестанет быть человеком. В отношении к данному вопросу отсюда такой вывод, что если мы не будем призывать Бога, о чем наставление ап. Павла указано выше, и в Нем крепко пребывать и в Нем спасать и воспитывать детей наших, то нами самими могут овладеть грехи неразумия, грехи неведения, и нашими ли руками разрушить создание наших рук. И не даром в рассматриваемом Чине погребения младенцев ранняя смерть их приписывается правосудию человеколюбивого Бога. Читаем например: «Праведным Твоим судом, прежде прозябения совершенне пожал еси, яко же младый злак, егоже преставил еси, Господи, младенца: но сего, Слове, введ в Божественную гору благ вечных, насади» (Срав. выше: «прежде достигнути в совершенное возращение превел еси сего к животу: тем же Тя благодарственно славим»). Здесь несомненно скрывается тот смысл, что чем мы заботливее о наших детях, чем мы искуснее в борьбе с враждебными им силами, т. е. чем мы достойнее быть родителями и воспитателями наших детей, тем менее лишает нас их правосудие попечительной о них любви Божией, хотя в то же время должно помнить слова чиноположения св. Церкви: «славим Твоих, блаже, судеб глубину безмерную».В невменяемость лично младенцам за гробом подобных грехов, как не собственных, вполне можно веровать, тем не менее ничто греховное, или подобное тому не мирится с божественною правдою и царствием ея20, а потому понятна нужда в человеколюбии и известных, конечно, одному Богу спасительных мерах, которые предполагаются уже молитвами св. Церкви и в которых всеблагий Человеколюбец никому из не прешедших с диавольскою нераскаянностию не отказывает для загробного вечного счастия и совершенствования. Если же Церковь прямо не молится о прощении младенцам невольных, неизвестных грехов, а только косвенно, то основание для этого можно видеть уже в том, что она, как премудрая и любящая и вооруженная божественною властию матерь, не хочет несправедливо смущать сама по себе ни в чем неповинную, чистую совесть младенца, и матерински и по праву вручает его всеблагой и всеправедной воле единаго Очистителя и Спасителя нашего от всякого греха и скверны плоти и духа.Таким образом, не только должно благодарить и словословить вместе с усопшими младенцами Христа Спасителя за изъятие их от вечного огня, не только должно молиться, по Господнему же повелению о причтении их к блаженной райской жизни и творить евхаристические поминовения о них21, но и следует молитвенно иметь при этом в мыслях возможные неведомые грехи, которые прощаются не сами собою, а во имя тех же крестных дел и силою освящающей, укрепляющей и возращающей благодати всесвятого Духа.В. ЛакербайВ дополнение к вопросу о заупокойном молении об усопших крещенных младенцах // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 177–178.Вполне соглашаясь с суждениями г. Лакербая, высказанными им к вопросу о молитвах за усопших крещенных младенцах, находим не излишним для большего уяснения этого вопроса указать и на следующие основания для заупокойного моления об усопших крещенных младенцах:1) Молясь о младенцах, очищенных от первородного греха в водах крещения, а сознательных грехов не успевших совершить и в таком состоянии перешедших в горний мир, мы способствуем им в восхождении к горней славе и в то же время взаимно привлекаем на себя молитвы и благословение их чистых душ.2) В небесной славе есть различные степени, в небесной жизни есть различные состояния (1Кор.15:41–42); из одной степени возможен восход к другой, из одного состояния восход в другое высшее. Должно полагать, что степень блаженства скончавшихся младенцев в горних обителях не может быть из числа высших, так как они в жизни не боролись и не подвизались, что и в той степени должны быть свои высшие и низшие грани. Отсюда вытекает новое побуждение и основание для заупокойного моления о почивших младенцах.3) Всякий младенец в беззакониях зачатый и во грехах рожденный, входя в баню крещения ветхим человеком, хотя и возрождается в нового, но так однако же, что жало греха начинает оказываться в нем тотчас же по возрождении, аще бы и един день жития его было на земле. Дитя невинно, дитя безгрешно только в том смысле, что оно не сознательно; но не грешить же, хотя бессознательно и невольно, оно не может по греховной склонности человеческой природы, а грехи неведения, грехи невольные – все же суть грехи, требующие очищения и прощения.4) На детей иногда переходят грехи отцов и воздаяние за них (Исх.20:5); кроме того на детях иногда может и нередко лежит клятва отцов, как лежала клятва на потомках Хама. Если так, то молитва Церкви о почивших младенцах не только благотворна, пособляя им восходить к горней славе, но и нужна для очищения их от всякия скверны плоти и духа, от всякого праотеческого и отеческого заклятия, от всякого возмездия за грехи прародителей и родителей.5) Необходимость заупокойного моления о почивших младенцах утверждается не только на учении Церкви Вселенской и Ее церковно-богослужебных уставах, принятых православною Церковью, но и положительных распоряжениях нашей высшей церковной власти (см. Ук. Св. Синода от 22 апр. 1870 г. за № 25 о поминовении через целый год Великого Князя Александра Александровича младенца, и внесение его в панихидный реестр 1870 г.).Брояковский Серапион, свящ. Картинки современного нравственного состояния народа и причины, способствующие упадку его // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 178–186.(Письмо сельского священника)Как известно, привязанность к религии, вытекающая из потребности общечеловеческого духа и составляющая краеугольный камень, на котором зиждется основы как отдельных обществ, так и целых государств, – нигде в столь ощутительной степени не дает себя чувствовать как в массах нашего деревенского люда. Правда, что вследствие огрубелости природы нашего простолюдина, сами религиозные проявления его зачастую выражаются в соответственных грубых и суеверных формах, но в сущности вера его в Бога тверда, как камень. Естественно отсюда следовало бы ожидать, что и святость дней воскресных и праздничных, как посвященных исключительно на служение Богу, должна бы иметь у него самое широкое применение. Но так ли на деле?Если мы повнимательнее приглядимся к жизни нашего народа, то к величайшему прискорбию заметим, что этот трудящийся из-за куска хлеба сельский человек не имеет времени не только для удовлетворения своих религиозных потребностей, участвуя в общественном богослужении, но даже отдохнуть после трудов. А почему? Очень просто, потому что в дни будничные все время у него уходит на добывание необходимых средств к существованию, а в праздник он гораздо легче и выгоднее может как сбыть свои продукты, так и приобрести все необходимое для своего существования. Спросят, отчего непременно в праздник? На это ответ готов, потому что в праздники у нас и базарные дни, и хорошие «торги», и самые лучшие ярмарки. И вот что в высшей степени странно! В то время как из больших городов слышатся отрадные известия о прекращении торговли в праздничные и воскресные дни во время совершения богослужения, – у нас, «благодатной деревенщине», об этом и помину нет. Напротив у нас по воскресным и праздничным дням с утра на базарах и в лавках идет самая бойкая торговля. Самые крупные ярмарки совпадают у нас с самыми важнейшими праздниками в году, но кроме того в остальные праздничные и воскресные дни происходят «торги», которые по бойкости совершаемой купли и продажи ничуть не уступают ярмаркам. При этом нужно заметить, что как ярмарки так и торги начинаются обыкновенно с самого раннего утра, чуть лишь не с рассвета, – и вот в то время, как в храмах Божиих совершается богослужение, наш поселянин вместо того, чтобы пойти в церковь, спешит на базар, куда чем раньше он успеет прибыть, тем выгоднее может купить и продать, – а в церквях пусто. Но этого мало. Обычаем установлено, что выгодная купля или продажа запивается «могоричем», при чем напиваются «до положения риз». Если к этому прибавить, что многие храмы примыкают к самым базарным площадям, так что шум, гам и перебранка пьяных против воли нарушают молитвенное настроение находящегося в храме, получится картина далеко не отрадная.Во всех подобных случаях светская пресса привыкла обыкновенно взваливать неудовлетворительное нравственное состояние народа на духовенство, обвиняя последнее в недостаточности нравственного воздействия на своих пасомых, в апатичном отношении к исполнению своих обязанностей и т. п. Но так ли это? Справедливо ли все то, в чем зачастую совершенно незаслуженно порицает нас светская печать? Не бывает ли и так, что «десная» рука созидает, а «шуя» разрушает?Проверим последнее на факте, взятом из недавнего прошлого.Шестое апреля 1885 года – день, который весь славянский мир чтил с особым торжеством. И мы, деревенские пастыри, возсылали свои молитвы к св. братьям, просветителям славян. Дело было в селе, в котором находится волостное правление, а также и деревенская администрация – мировой посредник и становой пристав, которые также присутствовали на торжестве. Громадное стечение народа, который с нетерпением желает узнать, что за торжество такое и по какому случаю праздник. Местный пастырь удовлетворил любознательности своих прихожан и подробно объяснил заслуги св. братьев. «Но чем ознаменуем мы, люди добрые, сей великий день? Каким добрым делом?» – вопрошает пастырь. Народ безмолвствует. «А вот каким!» – продолжает он. «Пересем-ка торговлю, а наипаче ярмарки с дней праздничных на будни!» Причем оратор объяснил всю несообразность с духом христианским продолжение торговли в праздничные дни. Народ одобрил и готов привести проект в исполнение. Проходит две недели и в окружности расходится сенсационное известие, что ярмарки уже по вторникам через две недели. Собираются купцы и продавцы, проходит еще неделя – другая, и вот-вот в будничные дни будут уже ярмарки. Да не тут-то было! Подобное нововведение встретило сильную оппозицию со стороны властей придержащих. В один из вторников является на базар становой пристав и держит такую речь: «Чего это вы собрались? Кто вам сказал, что сегодня ярмарка? Расходитесь по домам, а ярмарки остаются по прежнему в праздничные дни»…Вот какую поддержку может встретить иногда пастырь со стороны властей придержащих! Не зная, кто в данном случае виноват: недеятельный ли пастырь или же кто другой.Вторым условием, в высшей степени вредно влияющим на нравственность народа, является пьянство.Если последнее в достаточной степени развито в городах, то еще в больших размерах процветает оно по деревням. Этому во многом способствуют также местные условия. Так, например, в настоящее время кроме патентных шинков развилось пропасть безпатентных. И замечательно, что в то время, как в других местах всеми мерами заботятся об уничтожении и искоренении этого порока, у нас оно с течением времени достигает высшего апогея своего развития. Так кроме безпатентных шинков местную особенность сел и деревень составляют передвижные походные кабачки. Постоянное их местопребывание на ярмарках, и содержатели их комиссионеры – еврейчики зорко следят за торгующими и лишь только заметят, что последние сойдутся в цене, как они уже являются с предложением своих услуг.Не говоря уже о пьянстве, как пороке самом безнравственном, оно в свою очередь в значительной степени способствует обеднению и положительному разорению многих семейств. На глазах наших было уже немало примеров, когда довольно зажиточный хозяин, увлекшись пьянством, превращался в нищего и к этому еще пускал по миру нередко большую семью.Насколько пьянство сильно вкоренено в массах народных, это можно заключить на основании того, что гибельное влияние его сознается уже многими из самих крестьян. Так например, в одно прекрасное время крестьяне собрались у батюшки и начали рассуждать: отчего беда да горе живет на людях? «Сидим мы на благодатной земле, чуть не на аршин в глубину наш богатый чернозем, а счастья нет, как нет», заметил один из собеседников. И пошли жалобы на жуков на всякие общественные тяготы и пр. и проч. «Нет братцы, беда наша от нас самих. Проклятая водка – главный наш враг и разоритель», сказал разумный старик Панько по пальцам высчитывал, что стоит крестьянину в год шинок. Все ужаснулись. Умного старика поддержали здравомыслящие молодые люди и скоро собрали точные сведения, во что обходится в течение года водка каждому домохозяину. Оказалось, что в селе всего 500 семейств и 1200 взрослых людей обоего пола; выпито же водки на сумму: 18025 рублей – 65 к. Начали считать женщин и молодых парубков, которые водки не пьют, нашли, что на 18 тысяч руб. выпили водки только половина жителей села. Таким образом каждому домохозяину водка обошлась в 36 р. в год. И такое количество водки выпито только по разным случаям: свадьбам, крестинам, поминкам, праздничным гуляньям, по разным могорычам, при постройке, при косовице и по разным хозяйственным случаям. От пьяниц и шинковых завсегдатаев мужички никак не добились настоящей цифры выпиваемой ими водки в течение года.Но в особенности пьянством сопровождаются разного рода требы церковные.Несмотря на то, что уже тысяча лет на исходе, как святая Русь просвещена христианским светом, языческое мировоззрение столь крепко вкоренено в сердце нашего простолюдина, что, если и еще пройдет тысяча лет, едва ли он отрешится от традиционных взглядов на вещи. В этом отношении по преимуществу бросаются в глаза различного рода церемонии, сопровождающие священные таинства и обряды. И в то же время ни одно таинство, ни один обряд не обходится без огульного пьянства, или же лучше сказать: пьянством приветствуется появление человека в свет, пьянством проводится он и в лучший мир. И никакие доводы и нравственное воздействие пастыря ничего не могут поделать с этим пороком своей паствы. Да и каким образом пастырь один может иметь воздействие на своих пасомых, если он не встречает поддержки со стороны, а даже противодействия! Понятное дело, что тут пастырские средства не достигают своей цели, и порок не только не уменьшается, а напротив еще крепче вкореняется в массах народных.А между тем у пастыря болит сердце, глядя на заблудших овец своего стада; по что поделаешь с волком, хищнические набеги которого в состоянии «распудить» хоть каких овец? В высшей степени было бы желательно познакомиться (хотя бы и на страницах «Руководства для сельских пастырей») с теми мерами, которые употребляли и употребляют в борьбе с этим пороком, умудренные практикою и жизненным опытом – пастыри!Пьянство – порок, который ведет свое начало от времен языческих, но помимо этого современною жизнию порождается немало других пороков, с которыми пастырю нередко приходится вести самую непосильную борьбу. В этом отношении разврат во всех его видах играет немаловажную роль.В настоящее время все более и более развивающееся фабричное и сахарное производство вызвало большой спрос на рабочие руки. Само собою понятно, что трудно и даже невозможно найти достаточное количество рабочих в той местности, где находится завод или же фабрика, а необходимо обращаться за ними «в страны чужие». И вот посылаются в разные места ремонтеры, которые вербуют зря людей без всякого разбора; так что, приглядевшись к нашим фабрикам и заводам, нас поражает по истине удивительная смесь племен, наречий и состояний!… При этом не обходится и без того, что в числе рабочих попадаются субъекты самой сомнительной репутации в нравственном отношении. Особенно же опасны для местного населения так называемые «захожие цивилизаторы», которые как устным словом, так и самою безнравственною жизнию своею подают самый пагубный пример, хотя бы и для «образцовых овец известного стада». Попрание основных законов Церкви, несоблюдение времен, посвященных на служение Богу, а также разврат царит здесь страшный. По истине можно сказать, что наши фабрики и заводы служат гнездом и рассадником разврата и безнравственной жизни!…Развитию и привитию всех этих дурных начал в народе вполне способствуют самые условия как заводской, так и фабричной жизни, что можно видеть на основании следующих соображений.Обыкновенно ход работ происходит на фабриках и заводах в известное срочное время. Само собою понятно, что в этот промежуток времени необходимо во что бы то ни стало окончить известную работу; а посему для выполнения в срок необходимо поналечь не только на будничные, но и праздничные дни. И вот в то время, как рабочий от всей души пожелал бы удовлетворить своим религиозным потребностям и пойти в церковь, он этого сделать не может, потому что обязан контрактом исполнять то, что ему укажут во всякое время. Это первое деморализующее начало. Затем, так как подряды с администраторами фабрик и заводов заключаются обыкновенно на полном содержании со стороны последних, то рабочий в силу необходимости должен поддерживать свое бренное тело тою пищею, какую ему поднесут; а так как администраторами заводов у нас исключительно являются иностранцы или же иноверцы, как известно, пренебрежительно относящиеся ко всем постам, установленным православною Церковью, то отсюда вытекает другое деморализующее влияние: народ учится на фабриках и заводах неуважению постов. – Далее для помещения рабочих устрояются обыкновенно «казармы», жизнь в которых течет без всякого различия полов, т. е. лучше сказать в казармах устрояются нары, на которых размещаются как мужчины, так и женщины. Вещь понятная, что вследствие общечеловеческой склонности ко злу, как может устоять против искушений наш рабочий? – человек стоящий на самой низкой ступени развития. И вот следствием таких условий является самый страшный поголовный разврат!…Но этого всего мало. Если где сектантство, так это на фабриках и заводах, наиболее приобретает себе последователей и получает самое широкое распространение. Как мы уже упоминали раньше, здесь попадаются разного рода захожие цивилизаторы, принадлежащие к известного рода сектам, которые не преминут воспользоваться удобным случаем для пополнения своих последователей. И замечательно отношение нашего народа к сектантам. Если, например, простолюдин слышит о какой-нибудь секте, штунде например, то в его воображении рисуется понятие о сектантах, как о каких-то извергах, отребьях рода человеческого. Между тем при встрече с сектантом он охотно слушает его; и если последний умеет завлечь слушателя, то последний делается даже последователем его. То же самое бывает и на фабриках, где наш простолюдин имеет более всего столкновений с подобными личностями. Составив себе понятие о сектанте, как самом отъявленном негодяе, наш простолюдин встречается вдруг с человеком, стоящим зачастую гораздо выше его во всех отношениях. И вот начинает благоговеть пред ним, рисуя его в своем воображении идеалом совершенства, и таким образом незаметно делается последователем той секты, с представителем которой судьба столкнула его.Понятное дело, что при таком положении дела, как выяснено раньше, самый умный пастырь ничего не поделает, а поэтому нарекания светской прессы на пастырей в общем совершенно несправедливы и обидны незаслуженно.Священник Серапион БрояковскийМысли св. Тихона Задонского о пастырстве // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 41. С. 186–188.Посылал прежде пророков и через них звал; посылал потом апостолов и через них звал: грядите, яко уже готова суть вся. Посылает ныне епископов и пресвитеров и велит им такожде звати всех. Епископы бо и пресвитеры вместо оных избранных мужей вступают и должность их на себе восприемлют. Сего ради должны звать не леностно, всех увещевать и молить, яко посланники Божии: грядите, яко уже готова суть вся. О возлюблене епископ и пресвитор! посланник еси и раб небесного Царя: твори и исполняй повеление Господа твоего; трудись не леностно, ходи и зови на вечерю Господа твоего, и не преставай звати всех; толкой в двери сердечных домов их, да услышавше, поспешат на славную оную вечерю и возлягут со Авраамом, Исааком и Иаковом во царствии Божии. Зови, возлюбленне, зови, пока двери отверсты; зови, но и сам иди; и иди наперед пред ними и показывай им путь в преславный оный небесного Царя дом. Говори им громогласно: грядите, яко уже готова суть вся. И к чему прочих зовешь, не стой и сам, но поспешай: не буди столп, на пути стоящий, который указывает путь ко граду, но сам с места не движется; но буди вождь, который и прочим указует путь, и сам наперед идет. Тогда действительно будет звание твое, когда сам туда будешь итить, куда прочих зовешь; иначе мало что успеешь. Люди более примеру последуют, нежели слову. Сильно слово звания твоего будет, когда пример жития твоего слову твоему согласен будет. А когда люди слышат звание твое, а видят, что сам не движешься, едва ли будут верить и слову твоему. И тако словом будешь звать, но примером будешь удерживать. О возлюбленне! Берегись сего, да не и тебе приличествует слово оное Христово: иже не собирает со Мною, расточает. Звали пророки, звали апостолы, звали преемники их святые, пастыри и учители церковные, в древности пожившие, но и сами жаждущим духом к почести вышнего оного звания спешили. И ничто их звания и течения того воспятить не могло. Не токмо богатство, честь, славу и всякое угодие мира сего ни во что вменяли, но и узы, темницы, изгнания, биения, раны, мучения, злострадания и всякие смерти презирали, и через оные скорби входили в царствие Божие. Сего ради и званнии ими люди, видя предводителей своих таковое течение к вышнему званию, со всяким усердием за ними спешили. Пример их слову звания сообразный, поощрял и привлекал к тому званных людей. Было тое некогда. Ныне люди к богатству, чести, славе, угодиям, банкетам, операм и прочим мира сего забавам и веселостям, веселыми и скорыми ногами спешат, спешат, – понеже видят тое, к чему спешат. А великие оные вечери, которую Царь небесный Господь по Своей благодати уготовал всем, не видят; оком бо веры, а не телесными глазами видится она. Не видят того люди, почему и не спешат туда. Соблазны мира сего, день ото дня умножаемы, помрачают душевные очи человеческие, и так угашают светильник веры. Откуда бывает, что люди, как скоты, к тому стремятся, что видят, а чего не видят, того и не ищут. Сей есть скотский нрав. О, когда бы хотя малую частицу увидели люди вечери оныя, – все бы мира сего сокровище бросивши, со всяким усердием и поспешностью туда стремились. Тогда праведницы просветятся, яко солнце, во царствии Отца их. Пастырям сказано: вы есть свет мира. Когда свет потемнеет, чем уже людям просветиться? Пастырям сказано: вы есть соль земли. Когда соль обуяет, чем уже людям себя растворить? О возлюбленный пастырь! Свет еси миру: свети убо не только словом, но и житием своим. Соль еси земли: берегись обуять, да не и прочие, смотря на тебя, обуяют. Так да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваши добрые дела, и прославят Отца вашего, Иже на небесех. Вступил ты, возлюбленный, в звание и должность апостольскую; подражай убо учением и житием апостолам, да и с ними участие на вечери оной будешь иметь и многих за собою повлечешь.№ 42. Октября 13-гоПастырская твердость в учении // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 189–192.Пребываяй, в них же научен еси и яже вверена суть тебе, ведый от кого научился еси.(2Тим.3:14–17)Верное средство защитить себя от заблуждений и последствий их – твердо держаться принятого учения. Непостоянство мнений, изменяемость верований отличают человеческие доктрины. Неизменяемость же веры, непоколебимая твердость убеждений, характеризуют божественную истину. Эта истина открывается и сообщается всем верующим, но преимущественно доверяется пастырям Церкви – для хранения и сообщения другим. Это – их главная обязанность и основание всех других. В том их слава, и потому они, с своей стороны, должны тщательно хранить вверенный им дар. Эта обязанность твердо держать принятое и верно хранить доверенное не должна быть делом слепой заботы. Постоянство веры не есть действие невежества, но происходит от полноты света. Истинный христианин знает, что то, во что он верит, он принял от Церкви, Церковь – от апостолов, а последние – от Самого Иисуса Христа; ибо Церковь верует только в то, что приняла от апостолов по научению и установлению Иисуса Христа. Веровать во что либо другое, чему не учит Иисус Христос, значит ставить это другое на место Иисуса Христа, значит, по отношению к божественным истинам, верить самому себе более, нежели Богу, уверять, что мы знаем более, нежели благоволил Бог открыть нам.«Измлада писания священная умееши, могущая тя умудрити во спасение, верою, яже о Христе Иисусе». Слово Иисуса Христа, откровение Божие, есть основание веры. Это откровение, слово передано нам двумя способами: устно и письменно. Слово Божие, переданное устно, через апостолов, есть божественное Предание, а переданное письменно – Свящ. Писание. В том и другом то же слово Божие, из того и другого можно научиться божественной истине, то и другое достойны равного уважения. Устным словом везде основывалась и образовывалась Церковь, но нигде, кроме некоторых варварских стран, установление и утверждение ее не обходилось без Свящ. Писания. Свящ. Писанием апостолы Петр и Павел доказывали Иудеям божество Иисуса Христа и часто ссылаясь на его авторитет и свидетельство. Оно есть священная книга древнего народа, и Тимофей знал его с детства. По этим книгам дети иудеев учились чтению, богопознанию, изучали закон Божий. Каждую субботу их читали и объясняли в синагогах. Так же всегда поступала и Церковь христианская; она никогда не закрывала от детей Свящ. Писания; оно имело главное значение в литургии, ему учили пастыри Церкви, некоторыя части его дети заучивали, как катихизис. Уча своих детей началам веры христианской, присоединяли к тому несколько избранных, приспособленных возрасту детей, рассказов из Евангелия, Деяний Апостольских, Посланий, даже из Псалмов и книг Премудрого. Главным побуждением к изучению Свящ. Писания служит познание божественной истины, цель – спасение. Читать книги Ветхого Завета без веры в Иисуса Христа значит читать книгу закрытую, значит не хотеть понять намерений Божиих.Всяко писание богодухновенно и полезно есть ко учению, к обличению, к исправлению, к наказанию, еже в правде. Апостол излагает высокое понятие о Свящ. Писании. Оно боговдохновенно. По внешней форме оно человечно, но в действительности, – так сказать, человекобожье. «Ни бо волею бысть, говорит ап. Петр, когда человеком пророчество, но от Св. Духа просвещаеми глаголаша святии Божии человецы» (1Пет.1:21). Посему оно – не человеческое слово, но слово Самого Бога. Апостол не говорит здесь о процессе вдохновенности и не устанавливает разницы между книгами пророческими и историческими или нравоучительными, не говорит – некоторое писание, но – всякое писание богодухновенно. Как бы ни были разнообразны формы вдохновенности и каким бы способом Дух Св. ни обнаруживал действия на книги, составляющие Св. Писание, и на писателей их, – самый факт боговдохновенности не может быть отрицаем, а следовательно, все книги, составляющие часть Свящ. Писания, боговдохновенны. Посему Свящ. Писание полезно к учению, ибо все, что написано в нем, написано для нашего наставления, говорит св. Павел. Сам же Павел показывает и пример, как пользоваться Свящ. Писанием для назидания. Оно полезно – к обличению, ибо содержит все необходимое для уничтожения и разоблачения заблуждений, изменяющих веру. Оно полезно – к исправлению и возвращению на путь истины всех, совратившихся с него, потому что содержит самые действительные и приспособительные к потребностям каждого средства действовать на душу. Оно, наконец, полезно – к наказанию, еже в правде: оно дает верное понятие о правде, любви, выражающейся в действии. Едва ли нужно прибавлять, что понятие Апостола о Свящ. Писании прилагается и к Богословию – Богословию догматическому – учительному, полемическому – обличающему и исправляющему, нравственному – исправляющему и упорядочивающему – нравы. Несомненно и то, что всякое богословское служение, отправление, обычаи находят основание в Свящ. Писании.Да совершен будет Божий человек, на всякое дело благое уготован. Здесь речь идет не столько о нас самих, сколько об усовершенствовании нашем в качестве сынов Божиих. Свящ. Писание имеет большую силу сделать пастыря совершенным: – по вере, которую оно питает и оживляет, – по чувствам, которая оно возвышает и облагороживает, – по нравам, исправляя и упорядочивая их. По словам древних учителей, «Свящ. Писание совершенно, ибо оно изречено Словом и Духом Божиим, и все, что содержится в нем, высоко, божественно, разумно и совершенно» (Ириней. Прот. Ерес. 1. 11. гл. XXIII, пр. 2. Св. Илар., толк. на псал. 135). В Свящ. Писании пастырь найдет в высшей степени полезное и достаточное указание для достойного выполнения всех обязанностей пастырского служения: оно указывает и помогает учить, убеждать, исправлять и возвращать грешников на путь истины, открывать пути правды, утешать скорбящих, подкрепить умирающих в последние минуты, говорить всем языком Божиим, который все желали бы слышать от пастыря. «Священник, по словам блаж. Августина, на столько владеет этим языком, на сколько широко и глубоко его знание Свящ. Писания». (De Doct. chr. I. IV. c. V. n. 7).Пригоровский А., свящ. Хлеб-соль при требах // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 193–194.Издавна хранится у нас в простом народе обычай почтить священника хлебом-солью при разных требах, подобно тому, как вообще на Руси у нас был и есть обычай встречать высоких особ с хлебом-солью. Этот обычай хранит за собою далекую старину и глубокий смысл. Нам думается, что он ведет свое начало от ветхозаветной церкви. В книге Левит (глава 2, ст. 13) мы находим прямую заповедь народу еврейскому: «всякое приношение твое хлебное соли солью и не оставляй жертвы твоей без соли завета Бога твоего: при всяком приношении твоем приноси соль», – и этим несколько убеждаемся в основательности своего предположения. А если при этом принять во внимание, что подобная, бескровная жертва, считалась у евреев «святыня великая» (Лев.2:3) и определялась в удел священству навечно: «это завет соли вечной пред Господом, данный для тебя и потомства твоего с тобою» (Чис.18:19) и что, наконец, приносилась эта жертва преимущественно в «память» полученного благодеяния и счастья, или от усердия (Лев.7:12,16), – то наше предположение становится весьма вероятным, что и наш обычай делать приношение священникам хлеба-соли, напр., бабкою (повитухою) – при молитве родильнице и новорожденному младенцу, кумовьями – при крещении младенца, родителями – при объявлении о предстоящем бракосочетании детей, хозяевами – при посещении священником дома, по случаю какой-либо требы и во всех подобных случаях семейной радости и счастья, – обычай приношения хлеба-соли, повторяем, имеет свое начало в церкви ветхозаветной, руководствуется теми же побуждениями и хранит за собою священную важность, особую санкцию. Тем более, что и в новом завете мы встречаем почти буквальное повторение ветхозаветной заповеди о мирном жертвоприношении: «всякая жертва солью осолится… Имейте в себе соль (Мк.9:49,50), только само собой разумеется, что в новом завете соли и жертве этой придается уже нравственный смысл и более высокое значение, как это видно из цитированного места Евангелия Марка и учения ап. Павла о новозаветной жертве (Евр.9:9–10; Рим.12:1), так и особенно из того, что «солию, т. е. связью, важнейшим нравственным элементом человеческой общины, называются люди, избранные Господом, посланные, чтобы солию солить сердца народов: Вы есте соль земли» (Мф.5:13). Отсюда уже понятным становится и тот глубокий смысл нашей «хлеба-соли», по которому приносящий и принимающий «хлеб-соль» входят между собою в крепкую нравственную связь, как в ветхом завете соль при жертве была знаком завета с Богом. С другой стороны: так как соль вообще есть противодействие тлению и брожению, так и в этом случае она служит символом нравственного здравия, мира и согласия, на что наводит нас также и тесное сопоставление евангельских выражений: «имейте в себе соль; и мир имейте между собою» (Мк.9:50). Что же касается в частности до хлеба, то он без соли представляется немыслимым: «без соли, без хлеба, гласит народная пословица, худая беседа». Ясно, поэтому, и значение «хлеба-соли», как при требоисправлениях, с которыми связаны семейная радость и счастье, так и в других важных событиях, когда «хлеб-соль» приносится «от усердия», например при встрече Государя и других царственных лиц, при встрече архиерея. В том и другом случае «хлеб-соль» есть видимый знак высокого почтения к тому лицу, которому они подносятся, и выражения сердечной расположенности и любви к нему, и желания навсегда сохранить эти святые чувства и мирные отношения к нему. Думаем, что таково начало, смысл и значение русского обычая относительно «хлеба-соли». Понятна после этого вся злокозненность тех суждений, по которым эти приношения называются «поборами духовенства», ожидающими своего уничтожения.Свящ. А. ПригоровскийВ области вопросов из церковной практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 195–213.(Ответы Редакции)1) «Есть ли церковное правило, которым бы воспрещалось венчать овдовевших супругов, до истечения сорока дней со дня смерти мужа или жены»? – Священник, предлагающий этот вопрос, присовокупляет, что «пожилые священники говорят, будто венчать в подобных обстоятельствах не должно, а в правилах и руководствах для священников (у Парвова, Сильченкова, Хойнацкого, Маврицкого в его «Своде заметок», и у Никольского в «Руководстве к уставу»), такого правила нигде не полагается».И подобного правила нигде и никогда быть не может, по той простой причине, что вдовство не есть какая-либо вина, за которую овдовевшим лицам следовало бы так или иначе отвечать известною епитимиею или наказанием. Если от воли Господней зависит смерть того или другого из супругов, то также несомненно, что «воля Божия есть и законное супружество и еже из него чадотворение» (Из Последования венчания, молитва по великой ектении первая). Вследствие сего в самом даже так называемом «Последовании о второбрачных» Церковь хотя и молится о таковых, чтобы Господь «простил их» за невоздержание (но отнюдь не за вдовство), но в то же время самый брак их «не ставит им во грех» (Новая Скриж. Спб. 1870 г. стр. 448), а напротив так же, как и в последовании венчания первобрачных, молит Господа, чтобы Он «соединил их друг ко другу любовию»… «Зане зноя и тяготы дневные и плотского разжения не могуще понести, во второе брака общение сходятся; якоже, присовокупляет сама же Церковь, обращаясь ко Господу, законоположил еси сосудом избрания твоего, Павлом апостолом, рекий нас ради смиренных: лучше есть о Господе посягати, нежели разжигатися» и т. д. (Последование о второбрачных, молитва по великой ектении первая и вторая). А где признание и благословение Церкви, там, само собою, такие измышления самых старейших священников не могут и не должны иметь места. Иная статья, если смотреть на скорое после смерти умершего мужа или жены вступление в новый брак оставшегося в живых лица с высшей, нравственной точки зрения. Тут нельзя не пожелать, чтобы это последнее лицо по возможности воздержалось от вступления в новый брак хотя бы до сорока дней со дня кончины мужа или жены:а) чтобы почтить память умершего или умершей, во имя той основной идеи, которую Шекспир так прекрасно выразил в своем Гамлете, где последний, указывая на мать свою, вышедшую замуж за другого вскоре после смерти первого своего мужа – короля, отца Гамлетова, восклицает:О Боже! Боже!…Два месяца! Нет даже и не два,Как умер он, такой монарх великий.…Один короткий, быстротечный месяц!И башмаков еще не износила.В которых тела в слезах…За бедным прахом моего отца.О небо! Зверь без разума, без словаГрустил бы долее……О гнусная поспешность, и т. д.б) Еще более следовало бы овдовевшим из супругов воздерживаться от скорого вступления в новый брак для более полного и сосредоточеннейшего молитвенного поминовения усопшего мужа или жены, в виду того обстоятельства, о котором столь внушительно говорит св. апостол Павел, что не оженивыйся печется о Господе, како угодити Господеви, а женивыйся печется о мирских, како угодити жене (1Кор.8:32,33), и т. д. Но при всей важности этих и подобных соображений, священник может только рекомендовать их вдовцам или вдовицам к сведению, но отнюдь не возводить их в обязательный закон, тем более, что, как известно, в среде особенно простого народа бывают такие случаи, что иной вдовец и двух недель не может прожить без жены, оставшись с целою семьею малолетних детей, или с большим женским хозяйством, и т. п. Кстати, чтобы сказать, по возможности все по данному вопросу, не можем удержаться от того, что, как известно всему миру, есть такие священники, которые требуют от вдовых супругов более или менее продолжительного воздержания от вступления в новый брак, вовсе не имея в виду каких либо правил на это, а с одною целию, чтобы за повенчание их, в то или другое ближайшее время, получить более или менее соответствующее вознаграждение… Но возможно воздержаться, чтобы не указать на этот факт, потому что он практикуется не одними только старыми священниками, но нередко, к сожалению, и самыми молодыми. Пусть те и другие сами рассудят, хорошо ли они поступают, действуя подобным образом?2) Дозволяется ли священнику до совершения им литургии служить панихиды, отпевание покойников и венчать браки? «Пожилые священники, пишет предлагающий этот вопрос, говорят, что все это не дозволяется»…А мы в свою очередь спросим: почему же именно и не дозволяется? – правда в Руководстве о. Парвова и в других ему подобных говорится, что «приличнейшим временем для совершения брака почитается время после литургии». Так полагается и по нашим законам (См. Св. Зак. т. X, ч. 1, ст. 31). Но 1) это правило касается собственно таинства брака; и 2) и для браков в этом отношении может быть и допускается иногда исключение в тех случаях, когда напр. жениху и невесте надо пораньше выехать, хоть бы на железную дорогу, а литургия по тому или другому случаю в той церкви, где должно быть браковенчание, в тот самый день должна быть позже, например по принятому обычаю, или для выноса в церковь покойника и т. п. Сюда же надобно отнести и такие случаи, весьма распространенные в особенности в соединенных приходах, где у одного священника две или три церкви, когда, по заведенному порядку, чтобы не оставлять своих прихожан по возможности без богослужения, священники служат утреню в одном селе, а потом литургию в другом и т. д. Тогда, само собою разумеется, лучше повенчать молодых того села, где служится утреня, в их же собственной церкви, непосредственно после утрени, чем заставлять их ехать для этого в другое село, где должна служиться литургия, нередко верст за 10–15 и более. Что же касается других треб, как-то панихид, водосвятий, акафистов, то мы не знаем даже, откуда и как мог родиться самый вопрос о возможности или невозможности служения их пред литургией. Хотя бы и сотни таковых священник отслужил пред тою или другою литургиею, он не согрешит при этом ни против какого правила церковного. При этом необходимо только наблюдать следующее: 1) чтобы не затягивать молебнов, акафистов и проч. пред литургиею до такого времени, по истечении которого совершение литургии безусловно воспрещается, – а именно до полудня, – и 2) чтобы это было не в тягость прихожанам, собирающимся на литургию. В этом отношении в особенности нельзя похвалить тех священников, которые иногда по целым часам пред литургиею продерживают народ на ногах в церкви ради служения частных молебнов и панихид и т. п. Слышишь, позвонили к обедне, и спешишь, чтобы поспеть к началу, а батюшка только еще пятый, шестой молебен кончает, – и стоят все, переминаются с ноги на ногу, выслушивая, как священник то и дело поминает совершенно чужих ему лиц, нередко не зная, не ведая, когда и конец тому будет. От того в церквах, где практикуются подобные порядки, народ и не слушает собственно трезвона, а норовит попасть на литургию по своему соображению. Между тем сегодня напр. у священника нет никаких молебнов; он и начинает прямо литургию, – и тогда молящиеся обыкновенно приходят к концу, а иные и совсем не поспевают. Не говорим уже о том, насколько это служение частных молебнов и проч. пред обедней вредно отзывается в том отношении, что священники, практикующие подобный обычай, никогда не в состоянии служить литургию по рану; а кому неизвестно, что народ простой всего лучше любит литургии ранние, так что выходить ему из церкви не только в 12-ть часов, но даже в 11-ть и 10-ть уже в тягость. Поэтому лучше всего делают те священники, которые отправляют все частные молебны, акафисты и проч. после обедни, не в силу впрочем, как мы уже сказали, какого-либо правила на это, а просто в том соображении, что, кому угодно или нужно помолиться, тот может остаться и несколько лишних минут или даже часов после обедни. А остальные пусть себе расходятся во свояси, помолившись на литургии, во славу Божию.3) Один из подписчиков наших, сообщает, будто «есть такие священники, которые венчают браки в сплошные недели во все дни, кроме Субботы, ссылаясь в этом случае на разрешение скоромной пищи», и далее спрашивает: «Можно ли это?»Очевидно, невозможно ни под каким условием. Почему именно запрещается у нас совершение браков на канунах Среды и Пятка, или точнее по Вторникам и по Четвергам? Вовсе не ради того, что в Среду и Пятницу у нас начинаются посты, а ради тех причин, почему именно самые-то посты в эти дни полагаются. А причины эти известны всякому. Это – соединяемые со Средой и Пятницей воспоминания, в Среду о предательстве Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа Иудою, а в Пятницу – о страданиях и смерти Христовой. Само собою разумеется, что воспоминания эти не могут быть отделены от означенных дней, сколь бы мяса мы не съели в оные. А потому и совершать браки накануне этих дней ради разрешения в них на скоромное нет никакого основания (Сравн. Кормч. 1.). Чтобы еще нагляднее убедиться в сказанном, следует принять во внимание, что только в сплошную неделю по Пятидесятнице у нас полагается во все дни, в том числе и в Среду и в Пятницу, служба в память сошествия Святого Духа, хотя при этом самая сущность Среды и Пятка, как дней предания и смерти Спасителя нисколько не уничтожается; ибо все-таки они остаются такими же днями предания и смерти Христовой, как и в другие несплошные недели. Напротив того во всю сплошную неделю от недели Блудного Сына до недели Мясопустной, за исключением Субботы Мясопустной, полагается полная служба Октоиха, а потому, само собою разумеется, как в Среду, так и в Пяток этой недели следуют обычные службы Кресту, во имя которых именно и браки накануне этих дней в нашей Церкви воспрещаются. Как же после этого совершать их в подобных обстоятельствах?4) «В «Сельском Вестнике» в № 23 за 1883 год», пишет один священник, помещена перепечатанная из «Троицких Листков» статья о празднике Святой Троицы, и в конце ее сказано: «Со дня Святой Троицы при богослужении начинают читать (и конечно, петь) молитву в честь Святого Духа: «Царю небесный»…, а на литургии петь: «Видехом свет истинный», которые не употребляются с Великого Четверга до сего дня. – Касательно первой молитвы, продолжает тот же священник, – это ясно (хоть на сколько еще ясно, увидим далее), но касательно песни: «Видехом свет истинный»… является недоумение, что же петь вместо нее на литургии в Субботу Родительскую на кануне Троицына дня или Пятидесятницы? – До отдания Пасхи поется: Христос воскресе, далее до отдания Вознесения поют тропарь Вознесению (всегда ли и везде? см. ниже); а в Субботу что же петь? Не важна была бы эта заметка, справедливо замечает спрашивающий священник, от редакции «Сельского Вестника»; по «Троицкие Листки», как известно, издаются в Троицко-Сергиевой Лавре, где, я полагаю (да и полагать надо), есть знатоки и даже специалисты по Церковному Уставу, почему невольно и закрадывается недоумение, которое бы желательно было разъяснить»…Прежде, чем, однако, ответить на этот вопрос, мы должны заметить, как отчасти заметили уже выше, что некоторые пункты онаго не совсем ясно изложены у самого спрашивающего. Не знаем, кто ошибается, «Сельский ли Вестник», или «Троицкие Листки», или сам священник, излагающий данный вопрос, но 1) никто из мало-мальски знающих Церковный Устав не может согласиться никоим образом, будто бы молитва Св. Духу: «Царю небесный»… перестает употребляться в церкви при богослужении с Великого Четверга, а не со дня Пасхи. Вот что читаем напр. в Триоди постной, в сказании часов святого и Великого Пятка: «о втором часе дне клеплет, и облачится священник, и благословившу ему, начинаем: Царю небесный, Трисвятое, Пресвятая Троице» и т. д. Также точно начинаются часы и другие соответствующие службы и в Великую Субботу, до самой Пасхальной Полунощницы, которая, по Уставу, начинается с Трисвятого и т. д. 2) И на счет Видехом свет истинный, чтобы не петь его в Великую Субботу, тоже нигде в Уставе не упоминается. 3) Известно также, что с праздника Вознесения Господня до отдания его не везде вместо Видехом свет истинный поют тропарь Вознесению, а по большей части поют только: «Вознесися на небеса, Боже, и по всей земли слава Твоя», хотя в сущности то и другое безразлично в виду неопределенности самого Устава Церковного по этому предмету. Одно можно сказать здесь, что за стихом: «Вознесися на небеса, Боже…» остается своего рода преимущество в том отношении, что самый стих этот полагается тут же в самом чинопоследовании литургии, с тою только особенностью, что священник, перенося св. чашу с престола после: «Всегда ныне и присно», должен этот стих всякий раз произносить тайно, – между тем как петь тропари к концу обедни у нас вообще не полагается. Так именно делается издревле в Киево-Печерской Лавре и во всем Киеве, где вместо тропаря Вознесению поют: «Вознесися на небеса, Боже…» Совершенно другая статья по вопросу, что петь вместо: «Видехом свет истинный…» в Субботу пред праздником святой Троицы, когда и отдание праздника Вознесения совершилось, а Троицын праздник еще не наспел, чтобы петь: «Видехом свет истинный»? и т. д. Для решения этого вопроса весьма интересно бы обратиться к практике греческой церкви, в которой вообще песни: «Видехом свет истинный» после: «Спаси, Господи, люди твоя», не полагается, а вместо этого в некоторых греческих чинах литургии народ отвечает на священническое благословение со словами: «Спаси, Господи, люди твоя», приветствием: εἰς πολλὰ ἔτη, δέσποτα, т. е. «на многа лета, Владыко» (Сравн. Евхологион Гоара, стр. 67). То же самое встречается и в старинных наших русских рукописных служебниках XV–XVI века (Богослужение в русской Церкви в XVI веке, А. Дмитриевского. Ч. 1. Казань 1884 г. стр. 130. Сравн. Рукоп. Троицко-Сергиевой Лавры № 218, л. 87; Румянц. Муз. № 403, л. 56). Следуя этому порядку, можно бы и у нас хоть в Субботу пред Троицыным днем вместо: «Видехом свет истинный» пропеть: ис полла эти, деспота… Но как этого рода приветствие в нашей Церкви в настоящее время исключительно усвояется только архиереям, при их только архиерейском служении, то чтобы не присваивать себе чуждых своему сану приветствий, священник всего лучше сделает, если, в виду исключительного положения Субботы Родительской, распорядится, чтобы дьячки в эту Субботу после: Спаси, Боже, люди твоя, не пели ровно ничего… А прямо после Спаси. Господи, священник пусть окадит святые дары, и возглашает: Всегда, ныне и присно, и т. д. Такого рода порядок будет тем уместнее, что в тех же греческих служебниках, и равно как и в древних русских списках литургии самое: «ис полла эти» не всегда практикуется, а вместо этого, как говорит г. Дмитриевский в своей книге «Богослужение в русской Церкви в XVI веке» – «ответа на возглас: «Спаси, Боже», в виде стихиры: «Видехом свет истинный» вообще никакого неполагается» (стр. 130). Нечего и говорить, что подобного рода порядок нисколько не может нарушить самого хода литургии в особенности, если священник постарается немножко поспешить, чтобы поскорее возгласить: Всегда ныне и присно, хотя в сущности и в подобной поспешности не может быть надобности, потому что в Субботу пред Троицыным днем вообще народу в церкви всегда бывает сравнительно меньше, а потому и скучать в этом случае некому; и 2) если бы и большое количество молящихся при этом постояло несколько лишних минут без пения, то от этого особой потери для них не было бы, тем более, что это бывает только один раз в году.5) «Желательно было бы также, пишет один священник, знать мнение редакции «Руководства для сельских пастырей» о том, безусловно ли и вечно, так сказать, обязательно для священников молчание и сохранение тайны исповеди даже и по смерти исповедавшегося, или же может быть допущено из этого правила (ст. 109, Книга о должностях пресвитеров приходск.) исключение в дополнение к тем случаям, которые перечислены в Духовном Регламенте»? И предлагающий этот вопрос священник действительно представляет в своем письме в редакцию несколько таких случаев и соображений, на которые нельзя не обратить особенного внимания.«Во первых, говорит он, недалеко от моего прихода жила бедная старушка-ворожея, к которой в числе других обращались и мои прихожане. Эта старушка умерла у нас в приходе, в больнице, и мне привелось исповедовать ее пред смертью. Тут на духу она чистосердечно призналась, что обманывала народ своею ворожбою по причине бедности, ради куска хлеба. Теперь я и думаю, продолжает весьма справедливо тот же автор, что в случае увещания кого либо, или в поучении о ложности и бесполезности ворожбы, для большей убедительности можно бы приводить в пример сознание бывшей ворожеи, – но не будет ли это нарушением тайны исповеди»?…«В другой раз, свидетельствует тот же священник, один старичек признался мне на исповеди, что он проклинал двоих своих сыновей. «Здоровые были и молодые оба, сознавался старик, да отошли от меня, отделились самовольно. Я не стерпел и проклял их, – а они в один год оба и поумирали»… Нельзя ли, основательно спрашивает пишущий, и этот пример привести в поучение о тяжести проклятия родителями детей и об опасных последствиях неповиновения последних первым, с целью предупреждения того и другого? Простой народ лучше убеждается примерами и фактами, чем отвлеченными рассуждениями»… и т. д.«Третий подходящий случай, пишет нам же совопросник, был со мною еще следующий. Исповедовал я одну девицу, отравившуюся, как оказалось, с целью изгнания незаконного плода. Во время исповеди ее рвало, и она созналась, что приняла слишком много сулемы. Исповедав ее, я шел мимо земской больницы, и вдруг меня осенила мысль – зайти к врачу больницы и попросить, чтобы он помог несчастной, если можно… Само собою разумеется, что я сделал это с целью сохранения жизни отравившейся. Доктор поспешил, дал противоядие, и после этого девица жила еще две недели, еще исповедалась и причастилась св. Тайнам, и потом уже умерла примиренная с Богом и своею совестью. Но правильно ли я поступил, поддавшись невольному чувству сострадания и желания оказать помощь страждущей и раскаявшейся грешнице? Я ведь открыл сказанное на исповеди. Если же я поступил неправильно, то как надобно было бы поступить»?«Случается и так, – пишет другой священник, что некоторые закоренелые грешники-старики говорят на исповеди, что они ни в чем не грешны… Увещевать таких из них бывает решительно невозможно по причине обычной старческой глухоты… Между тем из рассказов и жалоб семьи узнаешь, что эти люди даже большие грешники, сквернословцы, и т. п. При увещеваниях в церкви было бы весьма полезно указывать на нравственное окаменение подобных людей, чтобы слушатели не откладывали раскаяния до последних дней. Но правильно ли будет поступать подобным образом»?Наконец из рассказов еще одного священника узнаем, что «на предсмертной исповеди некоторые каются в неисполнении своих обещаний, и просят священника, после их смерти, сказать родным, чтобы эти восполнили данные ими обещания в роде напр. того, чтобы сходить на поклонение в то или другое место, или приобрести для приходского храма известную икону и т. п. Некоторые из священников, не обинуясь, передают эти просьбы, в роде посмертного завещания усопших. Но не будет ли и это как бы своего рода открытием тайны исповеди? И позволительно ли оно, или нет»? и т. д.Повторяем, что все указанные и подобные им обстоятельства и вытекающие из них вопросы действительно заслуживают самого серьезного внимания, и не молодых только священников, в роде тех, которые излагают изложенные вопросы, но и самых старых священников могут поставить в недоумение, в виду того коренного правила нашей Церкви относительно исповеди, что все на ней сказанное должно составлять вечную тайну как при жизни, так и по смерти исповедывавшегося (Сравн. О должност. пресвитеров приходск. стр. 148; Номоканон при больш. Требнике, пр. 75; Духовн. Регламент, в прибавлении § 9, 18). Известно, что древний греко-римский закон о священнике, который бы осмелился открыть так или иначе чужой грех, слышанный на исповеди, прямо повелевает, что следует «ископати язык со зади сицевому» (О должн. пресвит. приходск. стр. 151, § 109, примеч. 1-е). Как же в самом деле быть в подобных обстоятельствах? Чтобы выяснить, как должно, этот вопрос, священники обязаны прежде всего выяснить себе сущность и значение самого секрета исповеди в его основе. Известно, что в первые времена христианства исповедь была публичная. Каждый каялся пред всею церковью, и сообразно качеству своих грехов или тут же получал разрешение, или же должен был нести известного рода епитимии и т. д. Что до устной исповеди, то таковая начинает вводиться в Церкви с того времени, когда ревность по вере и жизни христианской у верующих стала ослабевать, и многие, стыдясь обнаружить грехи свои пред всею Церковью, начали избегать и самой исповеди. Таким образом устная исповедь в сущности является в Церкви, как одно из неизбежных условий в интересах частных лиц, для того, чтобы из-за боязни публичной исповеди никто не имел основания удаляться от таинства покаяния. Вместе с этим, само собою разумеется, в интересах тех же частных лиц должно было получить положительное значение и правило о сохранении секрета исповеди со стороны лиц исповедающих. И нельзя с величайшею благодарностью не относиться к этому правилу, дающему кающимся полнейший, безусловный простор для обнаружения греховных язв пред священником, чтобы получить от него соответствующее разрешение. Тем более нельзя не пожалеть от полноты души, что и при таких условиях час за часом исповедь принимает у многих из сынов века сего характер чисто протестантский, ограничивающийся только общими фразами: «грешен, батюшка; грешен во всем, против всех заповедей»… и т. д. А как именно грешен, и в чем грешен? – иных не допытаешься при всех усилиях и убеждениях нередко даже перед самою их смертью.Как бы то ни было, однако, как мы сказали, секрет исповеди имеет значение собственно в интересах кающихся, чтобы отнять у них малейшую возможность таиться пред священником на духу. Отсюда напр. священник не может требовать гражданским судом вещи, похищенной у него, хотя бы на исповеди узнал, кто украл у него эту вещь, и где именно она находится; но может открывать родителям о пороках и проступках детей их, хотя бы знал, что открытие это могло быть полезно для тех и других; не может открывать преступника, сознавшегося в преступлении, хотя бы этим мог раскрыть дело, или даже спасти невинного, несправедливо обвиняемого в том же преступлении и т. п. (Сравн. Практич. Руководство для свящ. прот. Хойнацкого, выпуск I, Об исповеди, стр. 153, § 59). В этом отношении с строго канонической точки зрения нельзя оправдать и того поступка, о котором говорит священник, предлагающий рассматриваемые вопросы касательно секрета исповеди, сообщая, как он послал доктора к девушке, сознавшейся ему на исповеди в самоотравлении. Он говорит, что так поступил по чувству человечности; дело доброе. Но в силу того же чувства следовало бы также и открывать преступника, сознавшегося на исповеди, чтобы спасти невинно обвиненного, или рассказывать родителям о грехах их детей и т. д. и т. д. Известно, что стоит нам только разрешить, что либо так или иначе запрещенное законом, и мы готовы зайти, Бог весть, куда. Поэтому, на основании существующих правил о секрете исповеди, сама отравившаяся могла бы предать священника, открывшего ее грех суду, – и он неотложно был бы в ответе. «Если же таковой поступил неправильно, то спрашиваем его же собственными словами, как надобно было бы поступать при этом?» А вот как надобно было поступать. Прежде всего надобно было саму отравившуюся расположить всеми зависящими мерами, чтобы она лично позволила пригласить к себе врача, указывая на то, что она, принявши противоядие, могла бы, если не спастись от смерти, то избавиться от рвоты, чтобы пред смертью приобщиться святых Таин и т. п. Если же бы отравившаяся на это не согласилась, то чтобы помочь несчастной и соблюсти по возможности тайну исповеди, священник должен послать к ней врача не лично через себя и от себя, а через кого либо из своих, как бы случайно узнавших о ее болезни, и при том, само собою разумеется, ни под каким условием не называя самой болезни, а предоставляя дальнейший ход дела благоразумию врача, и в особенности употребляя все средства, чтобы сама исповедывавшаяся не могла иметь и тени подозрения, что все это вышло от священника. Умный и преданный делу священник всегда найдет средства устроить дело таким образом.Но если с одной стороны безусловно и безответно, посредством секрета исповеди, должны быть соблюдаемы со стороны священников личные интересы кающихся, то с другой стороны нет никакого основания тем же священникам оставлять без внимания и те нравственные уроки, которые, так сказать, сами даются им в руки от лица кающихся через сообщение им особенно поразительных, назидательных случаев из своей греховной жизни и деятельности. Сам Господь наш Иисус Христос в этом отношении дает нам пример, раскрывши пред учениками Своими предательство Иуды для их назидания. И св. апостол Петр, как известно, ради тех же высших целей назидания других обнаружил грех Анании и Сапфиры и т. п. Нужно только при этом также безусловно и безответно соблюдать одно правило, чтобы, сообщая другим о тех или других поучительных фактах или обстоятельствах, узнанных на исповеди, никогда и ни под каким предлогом не называть людей, от коих об этих фактах или обстоятельствах получено сообщение, а потому более не сообщать, что об этом узнано на исповеди. Чтобы, так сказать, узаконить возможность открытия тайны ворожеи, сознавшейся на исповеди, что она своею ворожбою обманывала народ ради куска насущного хлеба, священник, сообщающий об этом обстоятельстве, между прочим ссылается на Духовный Регламент, указывая будто бы на аналогичное правило (Прибавление к Духовн. Регл. § 11 и 12), в силу которого священник «для прекращения публичного соблазна от разглашения о ложных чудесах должен открывать начальству виновника этих слухов, если последний, сознавшись об этом на исповеди, не хочет публично признаться» (Слова того же священника). Но об этом надо заметить, что 1) не наше дело подводить то или другое частное действие хотя бы и под аналогичное правило, если в церковно-канонических правилах положительно говорится, что священники должны открывать, кому следует, только два вида грехов, а именно: когда кто сознается на исповеди в умысле на честь и здравие Государя или в намерении произвести измену или бунт против Государя или отечества, и во вторых, когда кто откроет на исповеди, что он тайно, однако ж умышленно разгласил какое либо ложное и небывалое чудо и т. д. Повторяем, в законе указаны только два этих греха, и дальше этого ни один священник ни под каким условием идти не может. 2) Нельзя не заметить, на основании заметок вопрошающего священника, что он отчасти не совсем правильно понимает самое даже дозволенное Церковию открытие греха насчет соблазна, произведенного разглашением ложного чуда, говоря, будто «священник должен открывать начальству виновника этого разглашения»… В самом постановлении Духовного Регламента поэтому предмету о личности виновных говорится только по толику, по колику речь идет о «вымыслителе чуд» вообще; от священника же требуется только донесение о факте ложного чуда, дабы такая лжа была пресечена… Чесо ради такое законопреступное действо весьма пресещать належит и т. д. (Прибавл. к Духовн. Регл. § 12), – причем сам вымыслитель может оставаться в стороне, если не пожелает публично признаться во грехе; затем уже от самого священника, или от указаний епархиального начальства, зависит назначить ему ту или другую епитимию для уврачевания его греха и т. д. Также точно должны поступать священники и в случаях подобных с ворожеею, признавшеюся в обмане, и с отцом, проклинавшим своих детей, и с старыми грешниками, отказывающимися от раскаяния перед смертью, и проч. и проч. На эти и подобные факты не только можно, но и должно указывать для всеобщего назидания, но называть самые лица, признавшиеся в том или другом не должно и не возможно ни под каким условием, и при том не только при жизни этих лиц, но и после самой их смерти. Ибо тайна исповеди раз навсегда должна оставаться вечною, заветною тайною равно как при жизни кающихся, так и по смерти их (Руководство для сельских пастырей 1860 г. т. I, стр. 91).Другую сторону в этом отношении представляет вопрос: «можно ли сообщать напр. родным о посмертных желаниях, передаваемых умирающими священникам на духу для приведения их в исполнение?»… Само собою разумеется, что можно в виду того простого соображения, что в этом случае священник вовсе не будет нарушителем тайны исповеди, а исполнителем только личного желания кающегося. Если последний сам находит не только возможным, но и необходимым открыть свой секрет другим, то священник здесь является только посредником между кающимся и теми, коим он желает открыть свой секрет или волю, и потому для успокоения души умершего священник должен открыть этот секрет или волю, наблюдая только одно, что такого рода воля обязательного и безусловного значения иметь не может, и потому от воли тех, кому эта воля открыта, зависит ее исполнение или неисполнение. Сам же священник должен оставаться здесь в стороне, чтобы назойливыми требованиями во имя умершего с своей стороны не подать повода к соблазну или подозрению и т. п. Кому не известно, что во всех подобных обстоятельствах народ всегда готов заподозрить священника в стачке с усопшим или в своекорыстии, – а всего этого священник должен всеми силами избегать, тем более в таком великом и священном деле, как исповедь.В конце же концов, чтобы так или иначе не погрешить против правил об исповеди, каждый священник имеет под руками правило, которым стоит только пользоваться, умеючи, для успокоения своего и блага других. Правило это находится под руками у каждого священника, потому что оно изложено в Священнической Ставленной грамоте, в которой именно об исповеди полагается следующее: «вящшыя и неудоборассудныя вины (или обстоятельства, касающиеся исповеди) приносити или предлагати должен каждый священник на усмотрение своего епархиального архиерея, и затем уже поступать по его наставлению и указанию. Нечего, конечно, и говорить, что при этом священник также должен иметь в виду основное правило касательно секрета исповеди, чтобы во всех затруднительных случаях в этом деле, обращаясь к архиерею письменно или беседуя с ним устно, представлять на усмотрение его один только грех и то внутреннее состояние, в котором находится совершивший его, отнюдь не именуя при этом ни самого лица согрешившего, ни даже обстоятельств греха, если сие крайне не нужно для уяснения и раскрытия дела и т. п. (Сравн. Практич. Руководство прот. А. Хойнацкого, выпуск I, гл. IV, стр. 148, 155, §§ 51, 65). Действуя таким образом, священник навсегда обеспечит для себя правильность действия и самого себя освободит от всякой ответственности, тем более, что подобных изложенным выше обстоятельств в практике священников всегда бывает не много, и обращаясь по предмету их к власти епархиальной, этим они не могут причинить последней много труда. Между тем как решение местного архиерея по тому или другому вопросу в данном случае только одно и может иметь безапелляционное значение.6) «В большом Требнике, пишет один священник, есть молитвы или тропари с таким заглавием: „Егда крест творит священник на страсть недуга со святым копием, глаголет тропари сия“ и т. д. Когда следует, спрашивает тот же священник, читать эти тропари и какие обряды совершать при этом? В Новой Скрижали, Часть IV, глава 74, сказано в разъяснение, что «над водою для пользования больных творят знамение креста святым копием». Но когда и над какою водою? Освященною ли или простою, и каким именно копием делать это, и сколько раз, и как употреблять эту воду, пить ли ее, или окроплять ею больных и каких именно? И употребляется ли ныне этот обряд? Где-ж и как»?..На все эти вопросы следует ответить одно, что священник, предлагающий их, сам бы без всякого затруднения мог решить их, остановившись внимательно на следующих словах самой же Новой Скрижали по этому предмету: «Восточные христиане, полагая всю надежду к сохранению здравия на врачевания духовные… творят знамение креста святым копием над водою» и т. д. (Нов. Скриж. Спб. 1870 г. стр. 562). Ясно, что это чисто местный восточный обычай, и потому там на Востоке надобно и искать, и спрашивать, как он должен совершаться, – если еще и на самом Востоке он не затерялся, и также не вышел из употребления, как это видим и в нашем отечестве. В случае же особой надобности, если бы кто обратился ко священнику с просьбою исполнить этот обряд, то само собою разумеется, его надо исполнять 1) тем св. копием, которое употребляется на проскомидии для изъятия св. Агнца, и 2) над водою неосвященною; иначе зачем же в другой раз пересвячивать воду, уже освященную? И затем 3) давать ее пить или смазываться больному на подобие всякой воды святой, о которой говорится, что она равно полезна верующим и «черпающим от нее и мажущимся ею» и т. п. Так между прочим, как известно, поступают у нас в Москве с гвоздем, которым пригвождено было на кресте тело Господа нашего Иисуса Христа, погружают его в воду, и потом раздают эту воду как освященную.Зверев Петр, свящ. В защиту диаконства // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 213–215.Прочитав в «Руководстве для сельских пастырей» в №№ 25 и 34, две статьи на тему «Торжествующее диаконство», решаюсь нечто сказать в защиту о.о. диаконов. Диакон – степень иерархическая, и хотя при богослужениях можно обойтись без него (в крайностях можно обходиться и без псаломщика), но во многих случаях чувствуется необходимость его присутствия. Преимущественно в служении литургии без диакона нет того величия; священник, совмещая в себе обязанности диакона, по необходимости торопится в службе: чтобы не было перерыва в пении на клиросе, молитвы, читаемые тайно, прочитывает бегло и в службе очень утомляется. Наш православный народ изстари привык видеть при богослужениях диакона и всю вину закрытия этой вакансии в причте возлагает на священников, желавших увеличения своих доходов. После печатных отзывов о диаконах о. Благочинного и о. Е. в вышенаименованных №№ «Руководства для сельских пастырей», нельзя не поверить, что есть доля правды в мнении народа. В статьях сих отцов всецело говорится против восстановления диаконства, но слезница их не имеет веских оснований, и не всякий может согласиться с их доводами. В самом деле, станем на сторону справедливости и обсудим, что теряет священник от восстановления положения, бывшего до 1869 года? До реформы 1869 года священник получал 50 копеек из доходного рубля; с уничтожением реформы священнику достаются те же 50 копеек из рубля. После того о чем же жалеть, разве только о том, почему прибавилась часть диакону, а не священнику? Всем угодить очень трудно. Прошли 16 лет тяготевших на плечах о.о. помощников и о.о. диаконов, и никто из о.о. благочинных и о.о. настоятелей не возвысил голоса в защиту униженных и обиженных, пока не дошел тихий вопль страдальцев до высших инстанций. В 14 № «Руководства для сельских пастырей» читаем: «едва ли встретится действительная надобность нарушать и права настоятелей в двухштатных приходах и возвращаться к старым в этом отношении порядкам… Пусть помощников уравняют с настоятелями – все равно: если они по своему характеру не миролюбивы, то от этого не сделаются миролюбивыми». Автор этой статьи священник одноштатного прихода, адвокатствуя за настоятелей двухштатных приходов, можно подумать, говорит, или по пристрастию, или по увлечению, лишь бы что-нибудь написать, авось не разберут. Благочинный в своей статье «Торжествующее диаконство» опасается «как бы о.о. диаконы не оставили священников при одном требоисправлении». На это нужно сказать: кто из священников вел хорошо школьное дело, тому нечего бояться диаконской конкуренции, она страшна только для тех, кто к делу относился, говоря словами о. Благочинного, ни горячо, ни тепло, другими же словами – никак. Священник Е. слишком восстает на высший оклад штатных диаконов. На это никому из священников нет ни малейшего права претендовать: диаконский оклад увеличился от закрывшейся одной псаломщической вакансии в каждом причте, через что священник не испытывает ни тяготы в службе, ни ущерба в своей части. В заключение своей статьи священник Е. жалуется на грубые манеры и борзые выходки новых диаконов. Такие выходки легко устранимы. Стоит только священнику распорядиться, чтобы церковный сторож, или один из школьников подавал в известное время кадило диакону, а диакон, когда требуется, передаст священнику. Вообще, по поводу восстановления церковных приходов и причтов, много появилось слезных статей, но все они пишутся пристрастною рукою. Не вдаваясь в полемику, лучше всего, почтенные иереи, примем с благосклонностью появившееся положение, порадуемся появлению сослуживцев диаконов, примем их с распростертыми руками, и они воздадут нам должную честь. Самое лучшее, не думая о себе много, для умирения и успокоения взволновавшихся своих чувств, поруководствуемся словами своего Пастыреначальника Иисуса Христа: «кто хощет быть первым, да будет всем слуга».Священник Петр ЗверевЕлецкого уезда, села Казаков.О раскольнических укоризнах троеперстию // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 42. С. 216.Раскольники имеют обычай крестящихся тремя перстами называть щепотниками, а о кресте их говорить, что он делается щепотью. Для вразумления издевающихся таким образом над трехперстным крестным знамением, спрашивается, не тремя ли перстами держа кисть, пишут кресты и раскольнические иконописцы? также и раскольнические попы, не тремя ли перстами держа копие, изображают крест на просфорах, совершая проскомидию? От чего же после сего кресты, делаемые раскольническими иконописцами и попами, суть истинные, а кресты, которые православные изображают первыми тремя перстами, раскольники осмеивают? Не в пустословие ли посему уклоняются они, желая быть законоучителями, но не разумея ни того, о чем говорят, ни того, что доказывают (1Тим.1:7)?№ 43. Октября 20-гоПастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 43. С. 217–230.Современное общество далеко еще не уяснило для себя идеал пастыря в том широком значении, в каком бы он, как идеал, мог отвечать на все запросы и своею личностью, и своею деятельностью. Отсюда в самых требованиях современного общества от священника нет и не может быть ни солидарности, ни строгой выдержанности как в основаниях, так и в логических выводах. Отсюда разлад во взглядах на священника, противоречие в желаниях и требованиях от него. Отсюда все желают чего-то лучшего, но не указывают определенного образа этого желанного пастыря на нашей родной отечественной почве. Благодаря подобным требованиям современного общества от священника, – требованиям с их неопределенным и неясным характером, в свою очередь и священник становится в неопределенное положение к обществу, в положение какого-то подсудимого, которого, впрочем, относительно говоря, не оправдывают вполне и не обвиняют (за весьма редкими исключениями) всецело, но к которому относятся как-то двусмысленно, в ожидании от него чего-то… Такие отношения к священнику, откуда бы они не возникали, составляют весьма важный вопрос, в решении которого не малую услугу может оказать история.I.В древней Руси личность священника, при свете и проверке, насколько это возможно, исторических данных, не представляет вполне благоприятствующих условий для развития его пастырского характера. Напротив, здесь в исторической перспективе личность священника стоит как-то одиноко, со слабым духовным развитием и духовною деятельностью, с едва заметным нравственно-образовательным влиянием на народ. Причина такого явления скрывается в том, что рядом с пастырским, просветительным служением обществу, со стороны священника, в деле веры и нравственности, развивалось, в лице иночества, не менее важное, но менее благотворное и плодотворное служение тому же обществу, в том же смысле и в том же значении. А так как в иночестве сосредоточивались лучшие нравственные силы духовного класса, то понятно, что иночество, во главе с высшею иерархиею, выходившею из него же, заслоняло собою белое духовенство, укрепляя за собою те права и преимущества, которые, насколько принадлежали первому, настолько же, если не больше, и последнему, по самому существу его служения. Отсюда и идеал пастыря, в сознании народа, это – идеал инока, идеал пастыря аскета, со всеми теми добродетелями, которые мыслимы только под условием аскетической жизни. Справедливость сказанного подтверждается тем, во-первых, что в условиях быта, характера и направления древнерусского человека лежало начало религиозного сознания, начало глубоко проникнутое аскетическим направлением, благодаря которому и пастырь церкви мог усвояться и восприниматься религиозным сознанием не иначе, как под видом только инока аскета; во-вторых и тем, что возникшая из первоначального, языческого быта жизнь древнерусского общества представляла, на первых порах, такой контраст с началами христианской жизни, что люди, сильно проникнутые этими началами, всецело им преданные, не иначе могли посвятить себя духовному служению, как под условием совершенной отрешенности от обычных отношений жизни, начиная с отношений семейных, кровных. Языческий богатырь падал ниц пред смиренным иноком аскетом, глубоко сознавая его нравственную мощь пред собою. Этого мало: некоторые священники, как древних, так и последующих времен, тяготились мирскою жизнию, предпочитая ей жизнь колейную, затворническую, иноческую, со всеми ее суровыми подвигами, при полной уверенности, что только в этой жизни беспрепятственно можно совершать служение Богу, избегая мирской суеты, докуки и греховных помыслов22.Подобного рода не одиночные явления в среде белого духовенства имеют чрезвычайно важный интерес и в том отношении, что они обусловливались духом самого времени, служили полным выражением его, и в том отношении, что сами священники не могли, или не считали нужным возвыситься до сознания своего призвания в деле пастырского служения и не возвышали других, управлять которыми они были призваны, и в том, наконец, отношении, что при таком отливе часто лучших сил из среды белого духовенства, сумма нравственных сил выпадала на долю иночества. Вот почему, на самых первых порах, иночество стало между белым духовенством и народом, находя в последнем и оправдание для своей деятельности, и нравственную поддержку при осуществлении своих целей и задач, заслоняя собою, в то же самое время, последнее. Вот почему, далее, там, где дело идет об иночестве, в его сопоставлении с белым духовенством, на долю первого всегда и везде выпадает видная роль, отводится видное место. И это естественно. Преследуя высшие духовные цели своего призвания, иночество своими поучениями не оставляло и мира, не чуждо было и мирских дел, везде и всюду печалуясь за народ. «Монастырь по своему нравственному строю, говорит историк Соловьев, по развитию своих членов, имел для лучших людей свою привлекательность, как лучшее, избранное общество, занимавшееся высшими вопросами жизни: сюда шли люди более живые, более развитые, более способные обращать внимание на жизненные предметы, шли за разрешением своих недоумений, за умной беседой вообще; здесь они могли всегда узнать что-нибудь для них важное: потому что здесь собирались книги, здесь сосредоточивалось тогдашнее просвещение, здесь складывалось духовное оружие, необходимость которого в важных борьбах и тогда очень хорошо понимали»23. Таким образом, имея за собою значение, владея богатым, духовным, умственным оружием, иночество фактически оправдывало доверие и уважение народа, который, после того, видел в нем заветно – дорогой идеал. Вот почему история нашей отечественной, христианской жизни как в начале, так и в дальнейшем ее развитии, есть по преимуществу проявление той ее духовной стороны, которая сказывалась в аскетическом направлении, выражалась в любви к черноческому чину. Скажем более: почти вся наша церковная история, это – история иночества, история иерархов, но не история белого духовенства, в строгом значении этого слова. В самых летописях мы встречаем известия, что священников только почитали, тогда как черноризцев излиха и вельми любили. «Воздая честь презвутером, излиха же любляше черноризци»24, говорится об одном князе. «Чтяше же излиха чернеческий чин»25, говорится о другом. «Игумена же и братию его, говорится о третьем, и братию его вельми чтяше, всегда беседоваше о пользе душевной»26. «И приходиша к нему игумену благословения ради и молитв, еже о них, князи и бояре и прочее православное христианство»27. Сами иерархи наши, выходившие из иночества, в своих поучениях к духовным детям, доказывали, как важен иноческий чин и как, следовательно, важно приходить к инокам благословения и молитв ради. «Монастыри, чада, любите: то суть домы святых и пристанища сего света. Вшедши в них, вы видите игумена, пасущего стадо свое, а чернецов немало не прекословящих страха ради Божия. Видите, как один, воздев руки горе, а очи устремляя долу, возносится сердцем к престолу Божию; другой плачет в келлии своей, лежа ниц; этот работает, как пленный; те заняты трудами, как бы скованные цепями; третьи стоят в церкви, будто каменные, возсылая непрестанныя молитвы к Богу за весь мир. Одни из них подвизаются в монастырях, другие в пещерах. Они своею верою в сердце вскоре могут творить всякое прощение, как-то: помогать больным и недужным, избавлять от всякаго гнева Божия и напасти и отгонять всякую скорбь своими молитвами. Ко святым местам приходите, у подвижников благословение просите, приводите к ним своих детей для благословения и поучения28. «Взоры и надежды всех русских православных на нас устремлены; все ожидают от нас помощи; все припадают к нам во всех случаях, просят наставления в случае грехопадения, ищут назидания души и советов для большего и большего усовершенствования на пути спасения и чистоты духовной»29. Таково было всеобщее направление в пользу иночества, к которому тянул не только древнерусский человек, но о котором и сами иерархи отзывались с примерною похвалою.II.Широко охватывая жизнь древнерусского человека и глубоко проникая в нее, иночество предлагало о самой жизни такие вопросы, теоретическое решение которых направлялось в пользу монастырской жизни. «И что хорошего, что необманчивого в мире? Вся исполнено страха и болезни. Каждый день приносит новые заботы и трудности; каждая почти возмущается дневными заботами; ум наполнен бывает привидениями и мечтой. Одно избавление от этих трудностей – высокое монашеское житие»30. Итак, если кто хочет проводить чистую, блаженную жизнь, освобождающую от всяких забот и трудностей житейских, тот должен принять на себя ангельский чин, вступить в иночество. Только иноческая жизнь может отклонить все препятствия к спасению; только в монашестве возможно полное очищение грехов, яже от младенчества быша. «Понеже Господь Бог наш весть, яко и по крещении имать человек согрешати и святое крещение осквернит, сего ради повеле св. апостолам и преподобным отцем второе крещение предати, еже есть святый, ангельский образ, имже вся грехи очистятся, яже от младенчества быша31. «Кроме апостолов и святых мучеников, никто из мирян не сотворил чуда, не воскресил мертвого, не дал зрения слепому. Все это творили только преподобные и богоносные отцы, имевшие иноческий образ. Все великие люди в Церкви имели иноческий образ. Те же епископы, которые с женами жили, и не имели иноческого образа, худы были и не нарочиты, и не сотворили ничего замечательного во время своей жизни»32. При таком взгляде в пользу иноческой жизни, мог ли, повторяем, древне-русский священник удовлетворять запросам и требованиям общества, живя сам в мире и среди мира, где спасение, по выражению митрополита Даниила, возможно только с большим трудом33, а между тем, в деле спасения, священник должен руководить других. Для древне-русского человека образцы пастырей были готовы: при известном складе жизни, религиозное сознание подсказывало ему и убеждало его путем наглядного опыта, что этих образцов нигде нельзя найти, как только в стенах монастырских, в лице иноков игуменов, добре пасущих свое стадо, а тем более в лице иерархов, способных творить чудеса. То же самое религиозное чувство воспроизвело и самый образ подобных пастырей. «Се бе истинный пастырь, а не наемник, се бе ягня, а не волк; но бе бо хитая от чужих домов богатство, ни сбирая его, ничем хваляся, но паче обличаше грабителя и мздоимца, смирен, кроток, исполнен книжного учения, всеми делы утешая печальная; ни хваляся ни о чем же суетством пустомнаго света сего; обычные мольбы к Богу воздая, победив мирскую похоть, чернечествовав прежде добре34. Понеже апостольским стопам последовал, темже и пастырь Христов словесного стада быв православно божественными веленьями тех направив, служитель и деятель Христов быв, пастырь, а не наемник пасти Церковь Божию избран быв, небесного царя добрый воин, пребогатый в божественном учении и превысокий в смирении своем, нищий духом и богатый добродетелию, слепым вождь, старости жезл, скорый всем заступник, кроток и милостив был еси ко всем и всех яко отец любящий, о всех попечение имяше, всех миловаше, всем полезная свершая, всем целительная и пастырь, всех маслом милования помазаше, не бо сребру или злату стяжатель, но вместо сих добро к Богу и к человеком нелицемерну стяжав. К сим же простоту телесную и душевное незлобие, воздержание от всех, иже долу влекущих, бдения пост молитву, веру несомненну, слезы непрестаемы, сокрушения сердце, ухо глухим, око слепым, нога хромым всякий был еси35.Совершенно излишне говорить о том, насколько такие пастыри, как высокие образцы, были дороги для народа, для его чувства, для его сознания и для его, наконец, интересов. Сообразно с выработанными воззрениями на пастыря, как на святого, нравственно-религиозное чувство народа ставило в зависимость от своего избранника даже физические явления природы, распространяя его власть на жизнь. Так новгородцы любили своего святителя Иону не за гражданские только доблести и заслуги, но и за то, что во все время его пастырского служения не посетило их города ни одно тяжкое, физическое бедствие. «Земля была очень плодоносна, больше, чем в прежние времена, и изобилием кипела вся страна новгородская и псковская. Большой был урожай на всякие овощи и приплод в скотах. Таково было благословение над Новгородом молитвами св. Ионы36. Сообразно с таким взглядом на пастыря, от молитв которого зависит благоденствие страны, физические, напротив, бедствия считались следствием нравственной виновности пред Богом самого пастыря. Так те же новгородцы выгнали своего владыку Арсения, мужа кротка и смирна, по замечанию летописи, за то, что стояло тепло долго, приписывая такую немилость Божию его дурной жизни37. Точно так же поступили муромцы и ростовцы, изгнав своих епископов, по одному лишь подозрению в их дурной жизни38.Выходя из такого взгляда на своего пастыря, древнерусский человек достоинство пастырского служения, его высокого призвания, понимал не иначе, как под условием святости жизни, необходимость которой вполне удовлетворяло и умиротворяло его нравственное чувство, его религиозное сознание. «Иерей некий, именем Борис, яко пастырь добрый всегда печашеся о порученнем ему стаде, и вся люди наказуя, учаше от божественных писаний, в разум истинный приводя.» К оному иерею мног народ ради поучения, такоже и блаженный Мина не оставляшеся, но с великим тщанием послушание его, и в дом к нему часто притекая, духовного отца его себе учинити сподобися; сему же иерею пастьящу люди многая лета, не яко наемнику, по яко истинному пастырю, по преданию св. отец. Видев же его таковое устроение и еже о людях попечение, и в молитвах совершенное исправление, спасения всех рачитель и всевидец Бог восхоте того на больший подвиг привести и светлейша себе поставити, яко да чистейшее себе злато явит огнем искушенно. Во един от дний супружница его впаде в телесный недуг и мало поболе вечным сном успе. Он же имение свое все раздавши нищим удалитися хотя мира и всего, яже в нем пристрастия, желаше иноческим житием приложитися Богу, еже и бысть39.Намечая в своем пастыре любимыя черты, привлекавшия к себе не только мног народ, но и блаженных, религиозное сознание древнерусского человека еще сильнее сказывалось в пользу такого пастыря, который под конец жизни оставил мир, чтобы быть чистейшим златом в сане иноческом. При таком взгляде на пастырское служение священника, очевидно, то же самое религиозное чувство древнерусского человека не могло сказаться в пользу тех священников, которые, с принятием иноческого сана, быстро возвышались в иерархической лестнице, не пройдя, так сказать, чрез горнило иноческой жизни. «И бысть на нем зазор от всех человек и многи негодоваху о сем… В самое короткое время, аки нуждею, возведен бысть в сан архимандрита; и ту бяше видети дива полно: до обеда белец сый, а по обеде архимандрит; иже до обеда мирянин, а по обеде мнихом начальник и старцем старейшина и наставник, и учитель, и вождь, и пастух». В приведенных словах летописи, не без оттенка иронии, относительно быстрого возвышения Митяя, характернично, между прочим, то, что последний просто называется мирянином в сане священства, тогда как наставником, вождем, учителем и пастухом называется только по возведении в сан архимандрита. Отсюда ясно, что положение белого священника не могло быть завидным, при том одностороннем взгляде, со стороны общества, на его пастырское служение. Между тем, такое положение, незавидное и неестественное само по себе, не могло не вызвать со стороны священников вражды и зависти по отношению к иночеству, которое, заслоняя и – даже более – поглощая их собою, тем самым лишало их влиятельного значения, принадлежащего им по существу их пастырского служения. Есть факты, показывающие, что белые священники вступали даже в открытую вражду с иноками. В житии Авраамия смоленского находим, что народ, граждане, вельможи и сам князь были на стороне его, тогда как духовенство враждебно было настроено против него, преследовало его. «Неции от иерей како бы нань встати, овы же от града потязати и укорити находяще, друзии и спиру творяще, но посрамлени со студом отхожаху, и паки не преставаху крамолы нань взвигающе, в граде и везде глаголющѳ: со уже весь град к себе обратил есть. Князю же и волостелем умягчи Бог сердце, иереом же аще бо мощна жива его по- жрети. Безчинным попом, аки волом рыкающым, князю же и вельможем необретающим вины»40. Биограф Авраамия, как видно из приведенного места, не поскупился на выражения относительно иереев, называя их бесчинными, сравнивая с волами рыкающими. Такой факт уясняет с одной стороны отношения священников к инокам, с другой – указывает и на самый характер этих отношений, обусловливаемых, главным образом, принижением, безвлиятельным значением первых и возвышением, авторитетностью последних. Приведем другой факт. «Пловущим некогда Гражданом озером, с ними же случися быти иерею некоему, и егда восхотеша им пристати к брегу, да шедше помолятся гробу чудотворца Михаила, иерей он яко взбесне, и возопи гласом, не поводе ко брегу стремлятися, ниже ко обители восходити: бе бо ко святому неверием одержим; егда бо паки уклонимся от брега и абие воста буря зельна в реце и начата потопати, аще бы не святого молитва спасла тех и иереё в вере утвердила»41. При описании такого события, благочестивое народное чувство не щадит иереев с тою целью, чтобы посрамить их за гордость, за дурную жизнь пред лицом иноков, особенно же пред лицом святых иноков. Можно, пожалуй, согласиться с тем, что подобные отзывы были написаны под исключительным влиянием религиозного чувства самого инока писателя, но едва ли можно отрицать и то, что в этом сказании высокое значение священников, в смысле их пастырской деятельности, ставилось гораздо ниже по сравнению с иноками, не без предвзятой мысли и цели. Что высокая идея пастырского служения воспринималась народным сознанием не иначе, как только на основании тех сложившихся требований, сущность которых обусловливалась святостью жизни, – это видно из того, что не только простой народ, но и наши иерархи в своих грамотах и поучениях, главным образом, требовали святости жизни. Не только простой народ изгонял из среды себя вдовых священников, с которыми не мог помириться по одному лишь подозрению их в дурной, несоответственной, стало быть, высокой идее пастырского служения, жизни, по и владыки наши выражали тот же взгляд на вдовых священников, лишая их, как недостойных, права священнодействия.«Вы осудили есте всех иереев, писал один вдовый священник, смерти ради жен их. Вы, господа, всех иереев без испытания, на лица зря, осудили: который поп имеет жену –чист, а не имеет жену – не чист. И вы, господа мои, которым прозрели духом чистых и нечистых? Чем испытали: поп свят с женою, или без жены и чернец ли свят, или белец? Почему ведати человека без свидетеля! Чернецем попом достойно служити во градех и селах, а вдовцем чистым попом не достойно служити в пустынях, ниже во градех, а у которого попа жена есть, достоин служити, священ убо женою. А что глаголите, господа мои, мы то сотворили, тех отлучили благочестия деля, очищая церковь, – ино, господа мои, рассудите: от кого то зло сталось в нашей земле! Не от вашего ли нерадения и небрежения, что злых не казнили, но отлучили от священства? Благословно ни сами, ни священники избранными не дозираете священников, а во грады и селы не посылаете опытовати, как кто пасет Церковь Божию; назираете священников боляры и дворецкими, недельщики, туны и доводчики, своих для прибытков42».Итак положение вдоваго священника в древней Руси было бедственно, даже немыслимо в силу тех воззрений, которые вытекали из односторонняго понятия о священстве. Чернцем попом достойно служити во градех и селех, а вдовцем чистым попом недостойно служити и в пустынях – протест этот остался без всяких последствий: потому что вдовство священника, как печальный факт, с неизбежными нареканиями и подозрениями, не могло мириться с сознанием и воззрениями на него общества и духовно-административной власти. Спрашивается после этого: чем же был, помимо идеальных требований, древнерусский священник, как живая, историческая личность, с известными правами и обязанностями, как личность, по самому своему положению, тесно связанная с обществом и его интересами, а по званию своему влияющая на него, сообщая каждому факту и акту жизни значение религиозное, следовательно, личность и дорогая и вместе священная для самаго общества? Как он, путем исторически прожитой жизни, развил в себе идею пастырства, какова была его деятельность, во имя этой идеи, и чем он особенно заявил себя, как представитель веры и руководитель жизни? Идеал нашего священника, по сознанию народа и по воззрениям иерархов, рисуя пред нами не живую, с плотию и кровию, личность священника, а личность довольно отвлеченную, не земную, стоящую выше всяких земных интересов, не дает нам исторической личности:потому что в быстрой смене преемственных явлений самой исторической жизни, жизнь священника шла об руку с жизнию народа, то повышаясь над ее уровнем, то понижаясь, а больше приравниваясь к этой жизни, в силу того, каков народ – такова его вера и, следовательно, прибавим, таковы должны быть и представители ее, непосредственно выходившие из среды самого народа. В лице священника, на пространстве целых веков, мы не видим, к сожалению, ни понимания своих обязанностей, во всей их широте и полноте, ни сознательно выработанного убеждения, что его деятельность, по преимуществу, имеет своим исходным пунктом нравственно-образовательное значение, как начало и завершение великой идеи пастырского служения. Напротив в лице священника мы видим обрядопредставителя и требоисправителя, в его деятельности выражение внешней стороны его служения, следовательно, далеко не всю пастырскую деятельность, а выполнение лишь внешней, обрядовой стороны. И это не случайное явление, а результат целой исторической жизни, в которой обрядовая, наружная сторона веры представляла собою не только выражение, но источник внутреннего благочестия.(Продолжение следует).В-ский И., свящ. Тяжелые дни в жизни пастыря // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 43. С. 230–234.«Кому, как не попу ныне житье» – часто приходится слышать. На чем основано подобное заключение большинства о житье-бытье православного священника, определить мы не беремся. Если взять чисто внешнюю обстановку жизни священника, то еще далеко до той привлекательности, какую многие видят в жизни священника. У нас есть немало служителей церкви, неимущих в своем приходе где главы преклонити. «Ни дома, ни квартиры для священника во многих еще приходах не дают. Часто священник, при всех своих многосложных обязанностях, должен иметь попечение о квартире, которую в году приходится не раз переменить то по неудобству, то подороговизне. Не будем говорить, что священник, в силу своего долга, обязан идти ночью, днем, в грязь и непогоду хоть на край своего прихода напутствовать больного; добавим, что при этом каждый священник несет свой крест без ропота, даже без претензии на подводу для поездки ночью и по грязи в какую либо дальнюю деревню, сопоставим только с священником лиц, несущих другую службу, но также близко стоящих к народу и получающих несравненно лучшее обеспечение, чем священник.Мучается, напр., женщина родами, чувствуя опасность своего положения, просит священника. Священник является немедленно. Напутствует, утешает больную, советует скорее посылать за акушеркой или доктором. И что же? Ни тот, ни другой не являются. Акушерка отказывается под тем предлогом, что она с незнакомым мужчиною не может поехать ночью, а доктор говорит, что сейчас ехать ему не время, что пусть завтра пришлют лошадей, да чтобы уж не на телеге. И вот женщина, для которой помощь доктора или акушерки могла быть своевременна, теперь же замучившись родами, умирает. И таких случаев не один; поэтому нисколько не удивительно, что русский народ почти что не доверяется докторам; он не надеется, что доктор примет в болезни его участие, даже боится с просьбой к доктору обратиться: – «он-де барин». Наш же брат – священник свыкся с своей долей. Барство для священника чуждо. По необеспеченности в материальном отношении священник вынужден бывает делать некоторые сборы с своих прихожан и при этом переносить всякие неприятности. Известный всем и каждому в приходе священник осенью является с лукошком пред дверьми амбара своих прихожан и просит поделиться, что Бог уродил. Иной хозяин амбара, почерпнув лоток зерна сыплет из него по зернышку в лукошко священника и, насмешливо, ломаясь спрашивает: «что будет что ли?… Али уж весь, батько, лоточек всыпать?»… Что сказать священнику в данном случае? Вздохнешь и идешь к следующему амбару, хозяин которого прячется и велит сказать, что никого нет дома.На долю священника городского и сельского выпадает не мало и других неприятностей и огорчений. Горожане, напр., выслушавши первую речь новоприбывшего к ним священника и желающего выяснить взаимные обязанности между пастырем и пасомыми, в большинстве уже характеризуют нового священника насмешливо в словах: «ай да новый поп, сам хочет в рай и нас всех хочет тащить». День за днем текут дни пастырской деятельности городского священника, который, возложив упование на Бога, говорит слово Божие, ведет беседы, с осторожностью касается недугов прихожан, говорит о святости постов, о должном провождении праздников, о вечерах, балах во время всенощных бдений и т. п. городских обычаях, не подходящих к христианам. И что же? Большая часть городской интеллигенции начинает питать неудовольствие на священника. Зачастую въявь и заочно священник слышит и видит всевозможные насмешки. Посещает ли он дом со св. крестом, ему, говорящему о посте, в насмешку, как бы из приличия, предлагают скоромную закуску; случается ли быть священнику в силу своих обязанностей при земских и других собраниях, то здесь часть интеллигенции, усматривая в проповедях священника свое личное «я», начинает делать насмешки и ставить вопросы, осмеивающие благочестие и обычаи христианства. Священник, твердо уповая на Бога, переносит все терпеливо, хотя вся сила городская им не довольна. «Разве это священник? Ни в карты по-маленькой сразиться, да и в обществе по нашему не умеет держать себя. Какой-то жалкий, забитый человек! Такова жизнь в городе многих; не лучшая и в селе, а особенно, где нередко встречаешь не одного, не два, а пожалуй и более так называемых мелкотравчатых помещиков – землевладельцев, да кулаков – мироедов, которые всех и вся держат в своих руках. Начинает ли священник о том, что сильные не должны притеснять слабых, помещики, кулаки – на свой счет, начинает ли священник говорить о попойках, в которых иногда закрепляются в кабалу бедные богатыми – опять неудовольствие. Говорит ли священник о том, что богатые должны помогать бедным, образованные и влиятельные лица в приходе должны служить примером благочестия для народа, а эти образованные и влиятельные в церковь не ходят, а если и придут, – то на соблазн всем: разговор, смех и не одного крестного знамения не положат, мало этого, даже стараются подорвать в народе уважение к своему пастырю, а вместе с этим – уважение к самому дорогому – святому. Вот факт: Некто г. N, получивший высшее образование ежегодно приезжает на летнее время в село и здесь так заболевает, что домашние его посылают за священником, которому больной говорит так: «Зачем вы, батюшка, пришли? Разве я просфорок ваших не видал?!» Или еще случай: большинство священников имеют обыкновение высылать в дни праздничные своим господам, как почтенным прихожанам, просфору; раз и мне самому пришлось выслать своему приехавшему из столицы на лето прихожанину просфору, но интеллигентный прихожанин, показывая свой либерализм, просфору оттолкнул, говоря насмешливо, что у него нет денег за нее, хотя он вполне убежден, знает и видал, что за подобные просфоры никогда священник денег не брал. И такие случаи не редки, они делаются в народе и для народа. Что же священнику при этом делать?… Терпеть и не унывать, возложив помощь на Господа. Так большинство священников и поступает. Не одна слеза пастырей Церкви прольется и не одно теплое моление и глубокий вздох за престолом Всевышнего испустит, при подобных обстоятельствах, пастырь словесных овец стада Христова, говоря: «Господи, помоги мне… подкрепи меня… вразуми их»… и опять бодро вступает на дело своего служения, и опять те же неприятности, огорчения за слово правды; а потом те же кулаки-мироеды и воротилы, держа прихожан в своих руках, нередко составляют приговоры, что-де поп не хорош. И пойдут всем и каждому неприятные следствия и кляузы, от которых многим священникам с болью в сердце приходится странствовать из одного прихода в другой, слыша вслед себе, как тот же народ, от лица которого написано, что поп не хорош, теперь говорит: «жаль нам тебя, батюшка! Да вишь не мы большие-то на селе. Мы сами-то ничего не знали, как это все поделалось».Такие тяжелые дни в жизни священника падают если не на всех, то на большинство из служителей Церкви, которые хотят и желают быть не наемниками, а добрыми пастырями.Свящ. И. В-скийСимб. г. с. Болобаново.З. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 43. С. 234–238.1) «В первой части метрических книг о родившихся двойнях и тройнях писать ли один акт за одним №, ибо одни родители, или о каждом из близнецов должен быть составлен отдельный акт за особым №?»№№, под которыми пишутся акты рождений, выражают собою счет рождений по порядку. Эти №№ служат данными и для вывода итога рождений за известный месяц, а затем и для вывода итога рождений за целый год. Отсюда уже можно понять, что о каждом из родившихся близнецов должен быть составлен отдельный акт за особым № по порядку. В противном случае, если о двойнях и тройнях писать один акт за одним №, то счет рождений по порядку, а равно и месячный и годовой итоги не будут соответствовать действительности: в них будет показано меньшее число рождений, чем сколько было их на самом деле. Затем №№, под которыми пишутся акты рождений, выражают собой счет рождений по полам: в одной графе выставляются №№ по порядку, выражающие счет рождений младенцев мужеского пола, а в другой – младенцев женского пола. Посему о родившихся близнецах разного пола должен быть составлен отдельный акт за особым № по порядку и смотря по полу их. Само собой разумеется, что составляя отдельные акты о родившихся близнецах за №№ по порядку и смотря по полу их, необходимо во второй графе каждого такого акта прописать одни и те же числа рождения и крещения близнецов, а в четвертой графе записать звание, имя отчество и фамилию одних и тех же родителей. Когда указанным образом будет составлен особый отдельный акт о каждом из родившихся близнецов, тогда и по прошествии каждого месяца можно будет без всякой ошибки вывести итог всех родившихся мужеского и женского пола за протекший месяц; тогда и годовой итог будет вполне верен.2) «Некто А. по недостатку средств не мог жениться на девице Б. и потому силой обстоятельств вынужден был жить с девицей Б. внезаконного брака. Но вот однажды представился для А. случай познакомиться со священником В. Последний, узнав о незаконной связи А. с девицей Б. и о крайней его бедности, предложил свои услуги повенчать А. с девицей Б. без всякого вознаграждения за свой труд. Услуги были приняты и брак состоялся. Каково же было удивление священника В. когда повенчанный А. тут же, в церкви, предложил уже за один раз окрестить младенца, прижитого им с девицей Б. вне законного брака. Таинство крещения над младенцем было совершено. Является вопрос: как новокрещенного младенца записать в метрических книгах, признать ли законнорожденным или нет?»Младенца прижитого А. с девицей Б. еще до вступления с нею в законный брак должно признать и записать в метриках незаконнорожденным – в графе «звание, имя, отечество и фамилия родителей показать, что у такого-то А. и такой-то Б. незаконнорожденный прижитый ими еще до вступления в законный брак между собою. Так должно поступить на основании стт. 119, 120, 125 и 132 Зак. гражд. в Св. Зак. т. Х части I. В ст. 119 Зак. гражд. говорится, что «все рожденные в законном браке признаются законнорожденными, хотя бы родились по естественному порядку слишком рано от совершения брака, если только отец не отрицал законности их рождения; 2) по прекращении или расторжении брака, если только между днем рождения и днем смерти отца или расторжения брака прошло не более трехсот шести дней». Ст. 120 Зак. гражд. требует «для признания пред судом законности рождения доказать во первых действительность и законность брака, от которого рожден доказывающий, во вторых самое рождение его от сего брака». Но ст. 125 тех же Зак. гражд. «для лица, рожденного в супружестве, но слишком рано по обыкновенному естественному порядку, т. е. прежде ста восьмидесяти дней после совершения бракосочетания, доказательством, что отец не отрицал законность его рождения, признаются показания или письма отца или удостоверение, что он обращался с ним, как с своим сыном или дочерью, и посему заботился о его содержании и воспитании, и что сие лицо всегда пользовалось беспрекословно именем фамилии того, кого оно именует своим отцом». По ст. 132 Зак. гражд. признаются незаконными «дети рожденные вне брака, хотя бы родители их и были в последствии сопряжены законным браком. По прямому и ясному смыслу приведенных статей закон. гражд. признаются законнорожденными только те дети, которые рождены в законном и действительном браке, а равно и те, которые рождены в супружестве слишком рано по обыкновенному естественному порядку, т. е. прежде ста восьмидесяти дней после совершения бракосочетания, если только отец не отрицал законность их рождения. Но так как упомянутый младенец был прижит А. с девицею Б. еще до вступления с нею в законный брак, – родился до заключения брачного их союза, то и должен быть признан и записан в метриках незаконнорожденным.3) «Может ли священник в случае крайней нужды приступить к совершению таинства покаяния без епитрахили – этого видимого знака благодати священства? Или, если священник не имеет права, хотя бы и по нужде, совершить таинство покаяния без епитрахили, то по крайней мере не может ли он через свое благословение освящать какую либо встретившуюся под руками вещь, напр. полотенце, шарф и т. п., начертить на ней чем либо крест и затем, надев ее на подобие епитрахили, приступить к совершению таинства покаяния? Если это возможно, то дозволительно ли вещь, послужившую вместо епитрахили, обращать потом на обыкновенное употребление?»Согласно Уставу Церковному (см. Чин исповеди) священник должен в епитрахили совершать таинство покаяния. Но «нужды ради и закону пременение бывает», говорит Апостол. Посему в крайних случаях, когда нужно исповедывать трудно больного в пути, вдали от церкви и когда без опасности для больного нельзя отправиться за епитрахилью и вообще иметь ее при себе для совершения исповеди, некоторые священники делают подобие епитрахили из пояса, шарфа и т. п. и, обогнув им шею и перевязав узлами в двух или трех местах, как удобнее, исповедуют по обычаю. В этом мы не видим ничего греховного и можем только заметить, что пояс, шарф или другая какая либо вещь, послужившая в крайних случаях вместо епитрахили, уже не может после того быть обращаема на обыкновенное употребление, так как по общему правилу Церкви православной предметы и вещи, послужившие орудием при совершении каких либо священных действий, признаются освященными и исключаются из домашнего, обиходного употребления. В крайних исключительных случаях можно совершить исповедь и не прибегая к какой либо импровизованной епитрахили: в Требнике П. Могилы (о покаянии стр. 342) сказано, что священник должен совершать исповедь в епитрахили, «большей же ради ее чести даже и в фелони», но вместе с этим замечено там же, что в крайней надобности «нужде настоящей» священник «и сих обоих священных одежд кроме, т. е. без всякой священной одежды, «тайну совершити можетъ»». Во всяком случае, если и не придавать особенной важности этому замечанию Требника Петра Могилы, как книги, не имеющей канонического значения, все-таки нельзя думать, что в крайней нужде исповедь не может быть совершена только по неимению епитрахили; иначе, чтобы быть последовательным, нужно будет признать, что в крайней нужде и таинство крещения не может быть совершено священником без епитрахили – этого видимого знака благодати священства.З.№ 44. Октября 27-гоО продолжении издания «Руководства для сельских пастырей» в 1886 году. // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 239–240.Святейший Синод, благословивший в 1860 году издание журнала при Киевской духовной Семинарии и назвавший его: «Руководство для сельских пастырей», в 1885 году, ко времени двадцатипятилетия сего пастырского издания, благоизволил рекомендовать оный духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синодальное определение от 14-го февраля-4-го марта 1885 года за № 280). Ободряемые благовниманием и благословением Священноначалия Русской Церкви, в уповании на помощь Божию нашему делу и на продолжение сочувствия и содействия нашему деланию со стороны православных пастырей, мы и в 1886 году будем издавать «Руководство для сельских пастырей» по прежней программе, известной духовенству и выражаемой самим названием журнала нашего.Имея в виду значение «Руководства для сельских пастырей», как органа всего пастырства Русской Церкви, Редакция приглашает пастырей доставлять ей свои почтенные труды, касающиеся какой бы то ни было стороны пастырского служения. Наше дело – их дело и наоборот; поэтому с готовностью и с вознаграждением будем помещать в журнале нашем присылаемые пастырями статьи, соответствующие цели и характеру издания.Годовое издание, состоящее из 52-х еженедельно выходящих номеров, в объеме от двух до трех с половиною листов, составит три тома, независимо от печатаемых в приложениях проповедей и библиографических статей.Подписная цена с пересылкою во все места Российской империи Шесть руб. серебр. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от консисторий, правлений духовных семинарий и благочинных, может быть, по примеру прежних годов, рассрочена до сентября 1886 года.Дмитриевский А. 5 сентября. Служба (и҆́на) святаго пророка Захарии и святыя праведныя Елизаветы // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 241–252.Как известно, в наших нынешних Минеях под пятым числом сентября месяца находится в честь пророка Захарии и праведной Елизаветы две службы: из них одна простая с стихирами на шесть и во всем почти сходная с своим греческим оригиналом43, а другая оригинально-русская, полная служба с стихирами на «Господи воззвах» на восемь, с паремиями, с величанием, избранным псалмом с величанием и особым тропарем. История происхождения этой «иной» службы весьма любопытна и поучительна, а посему мы и намерены проследить судьбу ее на основании тех данных, которые содержатся в архиве типографской библиотеки.Одно простое внимательное чтение нынешней службы: «ина служба того же святаго пророка Захарии и святыя праведныя Елизаветы» ясно показывает, что служба эта составлена по особенно-важному торжественному случаю. Предпочтение в службе памяти Елизаветы пред пророком Захариею и обращение к праведной Елизавете большею частью, избранный псалом на величании ясно говорят нам о намерении составителя. Это намерение прямо высказано в службе этим святым, изданной, по распоряжению Святейшего Правительствующего Синода, в 1719 году и печатаемой без всяких изменений и до настоящего времени. Здесь в тропарях девятой и осьмой песней прямо говорится о тезоименитой44, т. о. о Елизавете Петровне, дочери Петра великого. Таким образом нет никакого сомнения, что настоящая служба составлена на Руси с целью день тезоименитства великой княгини Елизаветы Петровны, впоследствии русской императрицы при строгом соблюдении царских дней в начале XVIII столетия отметить торжественною службою, т. е. полным всенощным бдением, чего существовавшая в ту пору служба праведным Захарию и Елизавете, переведенная с греческих Миней не давала. Упомянутые нами документы архива Московской Типографской библиотеки вполне подтверждают нашу мысль. В делах этого архива 1719 года мы читаем по поводу напечатания этой службы следующее: «Сего мая к президенту тайному советнику графу Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину в письме кабинет-секретаря господина Макарова написано: царское величество указал, которые книжки отдал отец архимандрит Феодосий45, напечатать здесь в друкарне о празднестве на день тезоименитства государыни царевны Елизаветы Петровны, и те книги отдать ему для рассылки по епархиям безденежно. И цех-директору (в типографии) Михаилу Авраамову о отдаче вышеписанных книжек отцу архимандриту Феодосию для посылки по епархиям учинить». По сему его великого государя указу. А сколько будет отдано в штат-конторе коллегию подать ведение за рукою»46. Этот указ был прислан графом Иваном Мусин-Пушкиным на имя цех-директора С.-Петербургской типографии Михаила Аврамова, по распоряжению которого Синодальная Петербургская типография напечатала названную службу в количестве 600 экземпляров. 24 числа июля того же 1719 года книги эти в количестве 597 экземпляров47 были переданы, по особому указу, подъячим Феодором Васильковым казначею Ивану Прокофьеву для передачи Александро-Невскому архимандриту Феодосию, который должен был разослать эти службы по епархиям48. Июля 26 числа того же года был отправлен указ в Московскую Синодальную типографию на имя главного ее справщика Феодора Поликарпова следующего содержания: «По его великого государя указу, послана к тебе ныне напечатанная книга о празднестве на день тезоименитства государыни царевны Елизаветы Петровны для напечатания и продажи в народе указною ценою и для раздачи в Москве по церквам по одной книге в церковь безденежно»49. Указ этот был получен в Москве 10 августа вместе с экземпляром настоящей службы, издания Петербургской типографии. С этой «присланной книги напечатано для раздачи в Москве по соборам и по монастырям и в шти сороках приходским церквам безденежно и для продажи в народ». Книга была напечатана Осиповскою азбукою, в количестве 1200 экземпляров, в переплете в полдести50 и выпущена в свет 1719 года августа 17 дня51. Назначенные книги для безденежной раздачи были отправлены из приказа книг печатного дела в тиунскую палату, и комиссия эта была возложена на судию тиунской палаты, златоустовского монастыря архимандрита Антония52. Так как количество соборов, монастырей и приходских церквей в Москве определялось в то время цифрой в 297 церквей, то эта цифра книжек службы в честь пророка Захарии и праведной Елисаветы и была в свою очередь прислана архимандритом Антонием в приказ церковных дел управителю градского благочиния девяти-мученической церкви священнику Михаилу Тимофееву53, который и выполнил уже предписание указа 1719 года от 26 июля. Сентября 1 числа того же года архимандрит Антоний получил из приказа книг печатного дела снова 30 книг с приказанием «разослать те книги с кем пристойно по епархиям, а именно: в Ростов, на Рязань, в Коломну по десяти книг в переплете в полдесть безденежно». Книги и указ были доставлены архимандриту Антонию через подъячего Перфилия Протопопова. Но архимандрит Антоний не взял на себя этой трудной и неприятной для него комиссии и не принял от Протопопова ни указа ни посланных при нем 30 книг на том основании, что «такой-де указ и книги принять не подлежит, да и посылать-де те книги по епархиям не с кем, понеже де не имеет он у себя посыльных людей и почтарей»54. Чем дело кончилось о рассылке этих служб из дела не видно. Но несомненно известно, что с этого времени 5 числа сентября, ради «торжества тезоименитства благородные великие государыни царевны Елизаветы Петровны» служба «ина» «праведным Захарию и Елизавете» совершалась по всем епархиям, по этим вновь сочиненным архимандритом Александро-Невской Лавры Феодосием книжкам.Окончив печатание книги «Служба св. пророка Захарии и св. праведной Елисаветы» того же 1719 года августа в последних числах наборщики печатного двора: Петр Иванов, Андрей Серебряков, Иван Петров с товарищами обратились к государю с просьбою такого содержания: «Державнейший царь, государь милостивейший! по твоему великого государя указу, набирали мы нижеименованные раби твои и делали книгу службу Захария пророка и Елизаветы в полдесть и сделано той службы три листа осиповскою азбукою, а за набор и за дело сталовое нам нижеименованным рабом твоим ничего не выдано. А делали тое службу не в очередь, в гулящие дни. Всемилостивейший государь! просим вашего величества да повелит Ваше державство нам нижеименованным рабом твоим за оную службу за набор и за столовое дело выдать против прежних дач»55. Так как «в Приказе книг печатного дела за набор и разбор и за всякое столовое дело набору осиповской азбуки мастеровым людем дается по семи рублев с полтиной за тетрать», а в настоящей книге бумаги три листа, то, по указу великого государя, состоявшемуся 27 августа велено: «мастеровым людем за вышеописанное дело указные деньги выдать и наложить на те же книги»56.В 1722 году уже Святейший Правительствующий Синод сделал распоряжение о напечатании службы святого пророка Захарии и Елизаветы вторично57, что и было исполнено в точности. Служба была напечатана в «довольном числе» экземпляров58.Вскоре после сего настоящая служба была внесена в Сентябрьскую Минею и заняла то место, на котором мы видим ее в настоящее время. Случилось это приблизительно между 1724 и 1747 годами, так как в это время было три издания полного круга месячных Миней59, и когда было приступлено к четвертому изданию Миней 1763 года, то справщики прямо заявили (1763 г. 5 марта), что «оные книги общим чтением ими свидетельствованы и во всем имеются против прежних выходов и присланных из Святейшаго Правительствующаго Синода указов и данным им от типографской конторы соучиненным определениям копиям сходны и исправны»60.Что же касается печатания богослужебных Миней 1763 года, то оно для нас весьма важно и близко касается рассматриваемой нами службы праведным Захарии и Елизавете. Документы типографского двора дают ясно понять, что в это время начинают уже подумывать об исключении настоящей службы из Сентябрьской Минеи, как «излишней». Действительно с кончинною императрицы Елизаветы Петровны в нашем царствующем доме не было лиц, носивших имя Елизаветы, а поэтому и не было никакой теперь надобности в подобной службе. Мысль эту высказали откровенно в своем доношении от 1 декабря 1763 года за № 752 справщики Синодальной типографии: Петр Рыбаков, Иван Евдокимов, Александр Ильин, Феодор Поморцев, Симеон Андреевский, Иаков Осипов, Николай Резанов, Осип Худяков, Сергий Васильев, Иван Корякин, Алексей Феодоров и Алексей Маврицкий. Доношение весьма любопытно и мы приводим его целиком. «В силу присланного из Святейшего Правительствующего Синода в Московскую типографскую контору указа оною конторою определено, писали вышеназванные справщики, печатать Минеи месячные в четверть Библейскою азбукою, токмо те Минеи в четверть прежденапечатанные против дестевых Миней имеются не полны и не сходственны: понеже в них служб как Димитрию, митрополиту Ростовскому, так и Нину Столбенскому, чудотворцем еще не внесено. Также в четвертых Минеях месячных службы дванадесяти апостолом и двум евангелистам Марку и Луке выпечатаны на шесть, и в дестевых Минеях каждому из дванадесяти апостолов и евангелистов службы выпечатаны с полиелеем, да сверх того в дестевых Минеях месячных, кроме рядовой службы, напечатана другая с полиелеем служба пророку Захарии и праведной Елизавете, которая сочинена вновь при жизни высокоблаженные и вечнодостойные памяти государыни императрицы Елизаветы Петровны и оная служба собственно в жизни ее императорского величества тогдашнему прешедшему времени по кончину приличестовала, как из напечатанных в той службе на 9 песни нижеозначенных стихов точно явствует, а именно: стих 1 «Веруяй пришедшаго Мессию быти Господа своего и заповеди Господня храма благоугодила еси ему Елисавета: моли убо всеблагаго Владыку тезоименитыя и всех восхваляющих тя, спастися душам», стих 2 «Иже заповеди Божии сохраняет того возлюбити и явитися ему обещавается Бог: в заповедях его ходившая, тем же Богом возлюбленна еси Елисавето, моли всеблагаго о тезоименитой да и возлюбит Бога и возлюбленна будет благоутробием Его».Того ради Московскую типографскую контору просим о наставлении оных четвертных Миней месячных печатания в том, что те четвертные Минеи печатанием производить с четвертных ли оригиналов или с дестевых, и ежели с дестевых, то не внесенные службы Димитрию митрополиту и Нину Столбенскому чудотворцу, также и полиелейные службы двунадесяти апостолом и евангелистом в оные вносить ли, а особливо новосочиненную святым Захарии и Елисавете службу печатать ли, понеже кроме той новосочиненной службы рядовая служба пророку Захарии в тех четвертных Минеях месячных положена и затем новосочиненную, яко излишнюю, не приказано ли будет печатанием обойти и вовсе отменить61.С такими совершенно справедливыми доводами нельзя было не согласиться, и Московская типографская контора 2 октября того же года постановила поэтому поводу следующее решение: «По вышеописанным справщическом рапорте, касающимся до печатания четвертных Миней месячных резонам, печатать оныя с дестевых ныне выпечатанных Миней месячных, кроме упомянутой службы святым и праведным Захарии и Елизавете во всем непременно, и об оной службе, в силу полученнаго в прошлом 1747 году июня 16 дня62 из Святейшаго Правительствующаго Синода в типографскую контору указа, представить в Московскую Святейшаго Правительствующаго Синода контору с таковым типографской конторы мнением, что оную в четвертных Минеях месячных напечатать в сходственности дестевых, благопристойно учинив только в стихе первом исключение речений: «тезоименитой»… и «и»… и в конце-ж стиха втораго пременение таковое: «моли всеблагаго о всех нас, да и возлюбим Бога и возлюблени будем благоутробием его». В большее же благоразсмотрение и власть все оное предать Святейшаго Правительствующаго Синода конторе и ожидать об оном ея императорскаго величества указа»63.Затронутый Московскою Синодальною типографиею вопрос о напечатании службы праведным Захарии и Елизавете в Минеях 1763 года и предлагаемых поправках в ней не был решен в Святейшем Синоде и к началу 1765 года. Под 15 апреля этого года в делах типографских находим такое замечание относительно интересующей нас службы: «донесть за известие и о ныне печатаемых вновь Минеях месячных, что оныя вновь хотя и печатаются по сентябрь месяц, по напечатании до 5 числа, за представлением от типографской конторы сего 1765 году февраля 10 дня Святейшему Правительствующему Синоду и о службе) святым и праведным Захарии и Елизавете в ожидании на то указа печатанием удержать»64. Косвенным образом этого вопроса коснулась Московская Синодальная типография еще раз в том же 1765 году 18 апреля, когда, по требованию Св. Синода от 4 и 7 чисел того же месяца, посылала 15 годов Миней, содержащих в себе, между прочим, и рассматриваемую нами службу. «За отпустом имеется остаться в наличности 66 годов, ценою на 1444 рублей65 и оные соблаговолено ли будет, так как они есть, или, исключив помянутую службу и перепечатав, как они точно и прежде до привнесения той печатаемы были, один только лист, требователям, которых вседневно не мало является, для возвращения капитала отпускать в продажу»66. Св. Синод на сей раз в своем указе от 21 сентября того же года за № 1731 прямо и категорически заявил: «в означенных печатаемых ныне в оной Московской типографии Минеях месячных святым праведным Захарию и Елисавете службу печатать так, как она прежде сочинения вышепредписанной при жизни блаженныя и вечнодостойныя памяти великие государыни императрицы Елизаветы Петровны вновь служба печатаема была»67. Указ этот был объявлен справщикам Московской Синодальной Типографской библиотеки 5 октября того же года. В силу сего указа Сентябрьская Минея 1768 года вышла со службою праведным Захарии и Елизавете в том виде, в каком эта служба была напечатана в первый раз в 1719 году, при жизни покойной императрицы Елизаветы Петровны. С этого же времени, вопреки очевидной неуместности вышеприведенных выражений в 9 песни канона, печатается эта служба неизменно даже в настоящее время как в Минеях Московской типографии68, так и Киевской69, вызывая некоторые недоумения у лиц, которым приходится пользоваться ею70.Из сказанного нами вытекают следующие положения:1) «Ина служба святого пророка Захарии и святыя праведныя Елизаветы», находящаяся ныне в Минее под пятым числом месяца сентября, русского происхождения и с греческою службою тем же святым ничего не имеет общего.2) Составлена эта служба в 1719 году для торжественного богослужения на день тезоименитства покойной государыни императрицы Елизаветы Петровны, в то время еще бывшей великою княжною.3) Составителем настоящей службы был архимандрит Александро-Невской Лавры, в последствии митрополит С.-Петербургский Феодосий.4) Внесена эта служба в сентябрьскую месячную Минею между 1724 и 1747 годами и с тех пор, вопреки неуместности некоторых выражений в виду их несовременности, при полном отсутствии каких бы то ни было на нее указаний в нашем современном Типиконе или Церковном Уставе, продолжает доселе печататься в наших Минеях без всяких даже весьма нужных поправок, на которые указывали еще справщики 1763 года.А. ДмитриевскийПастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти71 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 252–262.III.В жизни древнерусского общества есть та своеобразная особенность, которая заслуживает серьезного отношения к ней, для уяснения самой жизни, со всем ее нравственно-религиозным мировоззрением и миросозерцанием, – это обрядовое благочестие, которое проходит через всю историю, выразившись, наконец, в старообрядчестве. Известно, что уважение к обрядовой христианской внешности сказалось слишком рано в древнерусском обществе, еще в то время, когда у него впервые возник вопрос о перемене веры. Отправленные для изучения различных вероисповеданий послы Владимира везде, главным образом, обращали внимание на обряд, достоинством которого определяли достоинство самой веры. «Приходихом, говорили они, в немцы и видихом в храме многие службы творяще, а красоты не видихом никоея же. Приходихом в греки и ведоша ны, идеже служат Богу своему, и не свемы, на небе ли есмы были, на земли ли: токмо то вемы, яко онде Бог с человеки пребывает и есть служба их паче всех стран. Мы убо не можем забыти красоты тоя: всяк бо человек, аще укусит сладка, последи же горести не приимает, тако и мы не имамы зде быти»72.Такое первоначальное впечатление в пользу обрядоваго богослужения можно рассматривать, как первый шаг сделанный в церковно-обрядовом направлении, которое, прежде всего, выразилось в особенной любви к церковному богослужению и ко всему, что соприкасалось с ним. Как высоко ценилось у нас церковное богослужение и присутствие при этом богослужении, можно видеть из того, что никакая домашняя молитва, по убеждению древне-русского человека, не могла по своей силе равняться с простым «Господи помилуй», возглашаемым за богослужением. «Якоже дождь растит семя, тако и церковь влечет на добрыя дела душу: все бо, елика твориши в келлии, ни во что же суть, аще и Псалтирь чтеши, или обнадесять псалмы поеши, ни единому Господи помилуй подобится соборному пению»73. Мало того: древне-русский человек и дома свои старался делать подобием церкви. «И внесет в дом свой еже слышасте в церкви, да дом ваш церква же творится; аще умееши книги, прави нощные и дневные часы, вечерню и утреню, аще не умеет кто, да ходит по вся дни к церкви»74. Отсюда, понятно, возникла у наших предков и та любовь к храмам, сооружать и украшать которые считалось великим событием, особенным торжеством, проявлением высшей набожности. Эта любовь к построению храмов была до такой степени развита, что предки наши строили храмы в одни сутки, с целию предотвращения тех, или других общественных бедствий и невзгод. Эта любовь, эта привязанность, далее, к внешней, церковно-обрядовой стороне религии находила себе полное выражение и в литературе, где, при описании тех же бедствий и тех же невзгод, на первом плане стоят храмы. «Разрушены божественные церкви; осквернены священные сосуды, потоптана святыня… Где красота церковная? Престала служба, престала святая литургия, молитва заутреняя и вечерняя. Где благочестие и благосостояние церковное? Где чтецы и певцы, клиросники, церковники и священники? Нет более звона в колокола, ни ударов в било; не слышно славословия и благодарения, – во истину суета и мятеж человеческий»75. Эта любовь и эта привязанность, наконец, ко всему внешнему, ко всему обрядовому, в деле религии, не могла не отразиться и в жизни самого общества, с его односторонним взглядом на спасение души. «При вере в безусловную обязательность церковного богослужения для спасения души, обрядовое благочестие заботилось преимущественно, чтобы все вычитать и пропеть по уставу, совершить все, что положено, но мало обращало внимания на то, как это сделать. Добродетелями времени были: частое присутствие при богослужении, строгое соблюдение постов, кроме положенных церковию, еще добровольных, обетных, вклады в монастыри и церкви, построение церквей, путешествие ко св. местам, раздача пищи и денег бедным и т. п. Но истинное религиозное чувство, которое оживляет обряд и преобразует нравственную жизнь человека, было мало развито. Даже те самые люди, которые резче всех обличали обрядовое благочестие, иногда были самыми типическими его представителями, напр. И. В. Грозный. Если посмотреть на его жизнь в Александровской слободе, то у него достоинство молитвы определялось не силой душевного умиления, а счетом поклонов и продолжительностью времени, милосердие – числом рублей, отданных в монастыри76. При таком направлении древнерусского общества, которое начиналось и заканчивалось церковно-обрядовою стороною, наш священник не мог не отразить на себе, на своей деятельности, на своем пастырском характере все черты того общества, в условиях быта которого он жил и из которого сам непосредственно выходил. Можно ли, после этого, требовать, чтобы он развил в себе более высокий, гораздо важнейший идеал священства, с его просветительно-образовательным значением? Если жизнь древнерусского общества шла своим чередом, замыкаясь все более и более в исключительно обрядовом направлении, то и священник должен был, во имя самой жизни и ради ее требований, стать не выше требоисправителя и обрядопредставителя. Да и сам народ помимо своих идеальных требований, в практике, в жизни смотрел так, а не иначе на своего священника. Симпатия народа, религиозно-развитая мысль, возбужденное чувство, потребность христианского образования находили себе ответ в частом присутствии при богослужении, в церковном чтении и пении, и в деле народного образования, – храм, как проводник христианских идей, удерживал за собою свое высоко-воспитательное значение, в нем одном народ находил себе назидание и утешение. Но не понимая внутреннего содержания чтения и пения, он останавливался на форме, на внешней стороне дела, полагая все свое спасение в соблюдении уставов и обрядов Церкви. При той многочисленности у нас в древней Руси храмов и при таком воззрении на них, желание народа было одно: иметь при храмах священников, выбор которых производился без строгой разборчивости, без строгого испытания в их умственно-нравственных качествах и достоинствах, ограничиваясь больше внешними, так сказать, обрядовыми преимуществами избираемых. Тогда считали вполне достаточным, если священник, выражаясь словами летописей, «был речист, голосист, грамоте горазд, чести горазд, пети горазд, всеми делами поповскими правити умел, чтобы был человек добрый и смирный, ни за каким плутовством не ходил, ни бражник, ни пропойца, всяких не добрых дел удалялся»77. Помимо этих, не слишком сложных и не слишком строгих требований от священника, на первом плане стояло то требование, чтобы ему, священнику, «неленостно служить, к церкви Божией быть подвижну, чтобы церковь Божия не была без святого пения, чтобы в приходе к болящим и роженицам с причастием быть подвижну и со всякими потребями»78. Очевидно, на основании этих требований, на священника смотрели не как на пастыря с воспитательно-учительным значением и влиянием на жизнь и ее деятельность, по духу веры и началам нравственности, а как на приставника храма Божия, который без него мог оставаться без святого пения, в нем нуждались, как в требоисправителе. Выходя из таких воззрений на священника, народ, естественно, не мог равнодушно относиться к строгим, хотя и справедливо благоразумным мерам по отношению к священникам наших иерархов, которые нужею наводили их на Божий путь и, в случае неисправности, запрещали в священнодействии. «В лето 6973, говорится в одной летописи, сентября в 13 день остави митрополит Феодосий митрополию, того ради остави, занеже восхоте попов нужею навести на Божий страх, нача их на всяку неделю сзывати и учити по святым правилам, священство снимая с них, а церквей много наставлено, а попы не хотяине делати рукоделья, но всякий в попы, тем ся и кормяху, и последоваху плотским похотем, зане бо не Богу служити изволиша, но лготу телу своему. И востужиша людие, многи бо церкви без попов, и начата его проклинали, он же слышав се разболеся того ради79.Нужно ли приводить свидетельство Геннадия относительно ставленников, свидетельство, сделавшееся по известности своей, общим местом? Как там в вышеприведенном месте, так и здесь, в основе народного взгляда на священника лежит один и тот же мотив: народ оставался верен себе, верен своим воззрениям и требованиям – ему нужен был не просвещенный пастырь, а просто знаток церковного порядка, исправный совершитель церковного богослужения, или вернее – требоисправитель и обрядопредставитель. Вот почему неудивительно, что народ то проклинает митрополита за его благое намерение нужно навести на Божий путь священников, то говорит: «земля, господине, такова, не можем добыть человека, ктобы грамоте умел»80. Вот почему народ смотрел на слабости и нравственные недостатки священника снисходительно, низводя его в этом случае на степень обыкновенных смертных людей, хотя в этом же самом священнике он видел другую, более чистую, более светлую сторону, когда он, при отправлении своих священных обязанностей, являлся личностью вполне неприкосновенною, священною, облагодатствованною, когда, следовательно, оскорбить его значило оскорбить самого Бога, во имя которого он действует. Наглядным выражением такого двойственного отношения к пастырю церкви может служить следующий факт. В 1671 г. казаки позвали астраханского архиепископа Иосифа в свой круг. Святитель явился во всем облачении и с собором духовенства. Его же тут хотели убить, некоторые хватались за его облачение, но послышался голос из толпы: как вы, братцы на такой великий сан хотите руки поднять? Нам к такому великому сану и прикоснуться нельзя. Точно было страшно коснуться до архиерейского облачения; толкая попов, казаки велели разоблачить Иосифа. После этого поднять руки на самого святителя было уже не страшно. Его пытали, потом взвели на соборный раскат и оттуда бросили на землю81. Такой двойственный взгляд, такое двойственное отношение к пастырю церкви объясняет и значение его пастырской деятельности, по сознанию самого народа. Пересматривая летописи, мы встречаем священника в смысле его пастырской деятельности, не без значения и не без влияния на народ, там больше, где сам народ обращался к нему во время общественных бедствий и невзгод молиться о предотвращении их82, но нигде не встречаем священника, в его пастырской деятельности, со словом назидания и утешения, в значении учителя и проповедника.От чего это происходило – от того ли, что время еще не выработало более широких, более высоких требований от священника, или от того, что время это было временем исключительно церковно-обрядового направления, обрядового благочестия, когда внешняя сторона религии действовала сильнее и убедительнее всякой проповеди? Так, или иначе, но несомненно то, что и наши иерархи в своих требованиях и воззрениях на священника, как и народ, обращали, главным образом, внимание, в своих наказах и поучениях к мирским попам, на внешнюю обрядовую сторону их пастырского служения. «Сказывали-де мне, писал архиепископ новгородский Макарий, что в ваших местах многие христиане с женами и детьми своими заблудили от истинной православной веры, к церквам к божественному мнению не ходят, и к вам отцем своим духовным на покаяние не приходят, а молятся по скверным своим мольбищам древесом и каменью, призывают злодеевых арбуев, и те-де арбуи младенцам нарекают имена свойски, а вас священников к тем своим младенцам призывают после, а вы их от таких злочиний не унимаете, ино то вы священники не гораздо чините. И аз ныне слышах о таковых неистовственных делех, с великим тщанием подвигся пети молебны собором Господу и Пречистой Богородицы о избавлении прогрешения их, да и воду святил с животворящих крестов и чудотворных икон и св. мощей, да ту есть св. воду послал к вам и к вашим детям духовным и ко всему православному христианству в ваши места с своим священником. Те скверные мольбища велел разоряти и истребляти и огнем жещи. И как где те скверные мольбища разорят и огнем выжгут, и аз велел своему священнику пети молебны Господу Богу и Пречистой Богородицы и великим чудотворцам, со всеми вами и игумены и священники, да и воду святити, и как воду освятите, совокупляя нашею водою, ездили по всем приходам, по селам и деревням и кропили всех православных христиан от мала и до велика, и где места и жилища их83.Как видно, иерархи наши, по поводу тех, или других неурядиц в нравственно-религиозной жизни народа, прежде всего и больше всего старались возвысить в священнике внешнюю, обрядовую сторону его пастырского служения, даже и в таких случаях, где требовалось от священника что-то большее, что-то гораздо важнейшее. Пение молебнов, освящение воды и кропление ею живущего не по христиански народа сколько, с одной стороны, может служить прекрасным выражением религиозного чувства духовенства, столько, с другой, мало ручается за успех того предприятия, которое принимало на себя духовенство. Чтобы исправить религиозно-нравственную жизнь народа, уничтожить его двоеверие, проистекавшее от недостатка живой устной проповеди, от недостатка наставлений и вразумлений в истинах веры, которую народ понимал по своему, чисто внешним образом, хотя и молился «со воздыханием сердца, горе ум простирающе, елико чего кто умеюще, молящееся глаголет»84, – для этого, разумеется, не те должны быть требования от священника, не те отношения его к своему пастырскому служению и не те, наконец, наказы священникам со стороны иерархов, наказы, имеющие значение чисто внешнее, обрядовое. Но наказы и поучения к мирским попам не изменялись по своему характеру, не изменялись, следовательно, и воззрения иерархов на дело пастырского служения священников. Там, где столкновения прихожан с священниками были натянуты, принимали враждебный характер, иерархи наши, внушая первым о важности сана священника, как совершителя богослужения, вождя и слуги Христова, как богомольца за грехи людские, в то же время внушали и последним, во имя своей власти, действовать на непокорных прихожан не словом увещания и вразумления, не путем нравственного влияния, а гораздо проще, но за то и решительнее – отказом в совершении богослужения, в исправлении христианских треб. «К церквам всегда прибегайте, священников любите и просите молитв их»85. «Попов чтите и слушайте и повинуйтесь им во всех духовных делах, понеже тии суть ходатаи к Богу о ваших прегрешениях»86.«Несть вам подобна на священники хулы вещати, ибо во вся дни за тя и за твою братию и за вся верныя службы творят, заутра и полудне и вечер молят Бога. То вся размысливше добре наделяйте я, яко отца пищею и одеждою, да безмятежно о вас мольбы приносят к Богу. Ни глаголеши: недостойно они служат. Не пытай жития пресвитера, ни укоряй его, добре бо за тя Бога молит, тако и о людех молится Богу день и нощь, того ради и достоит чтити я»87. «Велик есть поповский чин и клятва его не отдается, да иже с гневом кого клянет всем сердцем, то ся лучше не родити ему, а еже не чтут попа, беззаконницы суть и чин его попирают, дабы человецы не родилися»88.Так внушалось прихожанам смотреть на своего священника; точно также и последнему вменялось в обязанность смотреть на себя, на свое звание и служение. «К сему придахом вам и хиротонию церковного ради исправления и вашего ради священства чистоты, и за мирское спасение, да сих смотряюще, обрящете путь правый, ведущий в живот вечный»89. Да неугодия ради потщишися чести молитвы, таковым бо рассыплет Бог кости, по пророку. Обратитеся священницы ко всякому благочестию, предстояние к Богу имейте прилежное с благоговением, постом и молитвою, да обрящете путь правый, ведущий в живот вечный»90. «Дети своя духовная учите к церкви приходити. Велите плакатися о своих гресех к Богу. Кто не емлет св. даров, попове, тех не благословляйте, а проскур от них не приемлете»91. «Дети, будьте, как маслина плодовитая, приносите духовные плоды – святость. Так как, дети, имя выше священство, пусть и дела ваши будут соответствовать вашему имени. Поэтому-то и побуждаю вас на дело святое92. «Разумейте, священники Господни, каковы должны быть мы: достоит бо быти священнику Господню чисту, и тако очищати, святу быти и тако просвещати, святу быти и тако освящати»93. «Разумейте, како держати духовныя дети, не слабо, да не лениви будут, ни жестока, да не отлучатся, ни дару деля прощающу, ни взятию деля гордо наскачюще. Недостоинство бо иерейское сводит гнев Божий на люди»94. Вследствие одной описки священников, по поводу притеснения их со стороны прихожан, дан был одним митрополитом крепкий наказ: «не ходить им попам к известным обидчиком и к их людем и крестьяном со всякими церковными потребы в дом их, и в церковь их и их жен и детей не пускать и приношения от них в церкви не принимать»95.(Продолжение будет).З. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 44. С. 262–268.I. Обязан ли диакон вместе со священником служить литургию? и если обязан, то должен ли принимать участие и в совершении вечерни и утрени?Самое наименование диакона (диакон, с греческого языка, значит служитель) показывает, что он может и должен служить, т. е. пособлять, вспомоществовать священнику при совершении таинств и других священнодействий. Посему, когда священник совершает литургию, тогда и диакон должен помогать ему, участвовать в совершении оной. В § 13 Инстр. благоч. сказано, чтобы диаконы и причетники неопустительно являлись к богослужению и к требоисправлениям, по повестке священника (сравн. § 15 той же инстр.). Согласно с этим общим правилом и Новгородское епархиальное начальство сделало постановление, чтобы в воскресные и праздничные дни и во дни св. Четыредесятницы диаконы, где таковые есть, и псаломщики, непременно все участвовали при богослужениях; в соборах и двух клирных градских церквах, где причты мало отвлекаются требоисправлениями и не заняты хозяйством, как причты сельских церквей, диаконы и псаломщики обязаны присутствовать при литургиях каждодневно, во дни полиелейные и при вечернях и утренях (см. § 8 Инстр. настоят. церквей, составл. Новг. дух. Конс. и утвержд. Высокопр. Исидором митр. Новг. 22 авг. 1878 г.).Но как скоро диаконы обязываются участвовать в совершении литургии, то они вместе с тем должны и причащаться св. Таин. Из этого правила допускается исключение только по особенным уважительным причинам. Так 8 ап. прав. требует: «аще епископ или пресвитер, или диакон, или кто либо из священного списка, при совершении приношения, не причастится: да представит причину, и аще есть благословен, да будет извинен. Аще же не представит: да будет отлучен от общения церковного, яко соделавшийся виною вреда народу, и на совершившего приношение наведший подозрение, аки бы неправильно совершал». Вальсамон один из лучших законоведов церковных, объясняя это правило, говорит: «никто не знает, чтобы епископ или пресвитер входил в алтарь, совершал священнодействие и однакоже не причащался божественные святыни. А если кто либо из них оказался сделавшим что нибудь такое, тот не только должен быть отлучен, но строго наказан, если не объявит самой благословной и очевидной причины, препятствующей божественному причащению, дабы не произошло от этого какого-либо соблазна. Но из диаконов мы видим очень многих, которые входят в алтарь, а не причащаются и даже не прикасаются к святыне. Если же кто-либо из них касается рукою и не причастится, то подвергается отлучению по настоящему правилу. Некоторые так толковали это правило, а другие говорят, что сим правилом отлучается всякий священнослужитель, не причащающийся, хотя бы он стоял вне алтаря, что весьма тяжко». В другом толковании на то же правило апост. Вальсамон замечает: «совокупляя сказанное в 8 и 9 ап. прав., мы говорим, что причисляемые к священному чину и служащие при св. таинствах, но при совершении приношения не причащающиеся, подлежат отлучению, если не укажут благословенной причины. А священнослужители, не касающиеся святыни в алтаре, и все верные миряне, но пребывающие или не остающиеся (в храме) до конца, пока совершится св. причащение достойных, подлежат отлучению, как бесчинные». Как из текста 8 ап. пр., так и из толкования Вальсамона на это правило ясно видно, что не только пресвитеры, но и диаконы, служащие при совершении литургии и не причащающиеся св. Таин, подлежат отлучению, если не представят самых уважительных причин, препятствующих им приступить ко св. причащению.Если диаконы обязываются участвовать в совершении литургии и приобращаться за оною св. Таин, исключая обстоятельств и случаев самых уважительных, то они обязательно должны и приготовляться к достойному участию в совершении литургии и к причащению за оною св. Таин. По § 13 Инстр. благ. положительно жителям требуется, чтобы в воскресные и праздничные дни диаконы и причетники не опустительно по повестке священника являлись к богослужению и к требоисправлениям, «и чтобы диаконы служили литургию с приготовлением». Приготовление же священнослужителей, в том числе и диаконов к достойному совершению литургии и к св. причащению состоит, между прочим, и в том, чтобы отслужить или по крайней мере выслушать предлитургийные службы (вечерню и утреню) и прочитать так называемое правило и канон с молитвами ко святому причащению (см. Учит. Изв.; срав. «Права и обязан. пресвитеров», по основным законам храст. Церкви и по церковно гражд. постановлениям русской Церкви» част. I стр. 85–88, 154–158; част. II стр. 71 и прим. на стр. 73; част. III в прилож. Инстр. благоч. §§ 13 и 15).II. Законно ли обыкновение прихожан приносить младенцев в храм ко св. причащению вскоре после их крещения – еще до совершения над ними обряда воцерковления в сороковой день? Если это обыкновение не противоречит установлениям Церкви, то какое значение будет иметь принесение крещенных и причащавшихся св. Таин младенцев в храм для воцерковления в сороковой день? Участие в таинстве евхаристии не представляет ли уже совершившимся воцерковление до истечения 40 дней?Причащение младенцев но только вскоре после их крещения, но даже и в самый день их крещения вполне законно. В древней Церкви обыкновенно оглашенные крестились в навечерии великих праздников; затем в самые эти праздники и следующие за ними семь дней новокрещенные в белых крещальных одеждах являлись в богослужебные собрания верных, присутствовали за литургиею и причащались св. Таин; в восьмой день по крещении новопросвещенные слагали с себя белые крещальные одежды и тогда же совершался над ними обряд омовения и пострижения волос (См. Нов. Скриж. част. 4 гл. 7 § 1). На такую древнюю практику указывают и существующие чиноположения православной Церкви. В настоящее время по чиноположению православной Церкви после крещения и миропомазания совершаются два действия – омовение и пострижение волос. Эти два последние действия по указанию Требника должны бы совершаться в восьмой день по крещении и миропомазании, но для большого удобства у нас принято совершать их непосредственно после крещения и миропомазания. Непосредственно по крещении и миропомазании священнодействующий, прочитавши положенную молитву разрешает пояс и пелены и, соединив края их, омочает их водою чистою и кропит новопросвещенного, говоря: «оправдался еси, просветился еси, освятился еси, омылся еси именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего»; затем совершает губою напоенною водою самое омовение частей тела, помазанных елеем и миром, произнося слова: «крестился еси, просветился еси, миропомазался еси, освятился еси, омылся еси, во имя Отца и Сына и Святаго Духа и пр.». В предыдущих, равно как и последующих словах указывается на преемственное совершение таинств, которых удостоился новокрещенный, именно, слова: «оправдался еси» указывают на прощение грехов, крестился – на освящение тела в водах крещения, просветился – вместе с тем и на просвещение души в таинстве, миропомазался – на таинство миропомазания, освятился – относится к таинству евхаристии, которого сподоблялись новопросвещенные в древней Церкви в восьмидневный промежуток времени, и наконец, омылся – относится к обряду омовения (см. Нов. Криж. част. 4 гл. 7 § 31). Таким образом существующие чиноположения православной Церкви указывают на то, что и новокрещенные младенцы не только могут, но и должны быть вскоре же (непосредственно) после крещения причащаемы св. Таин (см. Нов. Скриж. Вениам. част. 4 гл. 7 § 4). То же самое требуется и другими постановлениями нашей Церкви, которыми признается для крещения младенцев наиболее приличным временем – время пред литургиею, между прочим, потому, чтобы новокрещенный тотчас же мог быть приобщен св. Таин (Дух. Регл. стр. 76; Кн. о должн. пресв. прим. § 89; слич. установл. поряд. для крещ. возрастн.).Быть оставляемо прошение: «и сподоби е во время благопотребно и водою и духом отрождения»… также до возгласа. Только тогда нужно произносить все эти слова, когда младенец остается еще не окрещенным или мать его одна приходит в сороковой день для принятия молитвы, оставив исполнение над ним обряда воцерковления до дней после крестин его. Тогда-то молитвы о младенце уже не повторяются, а прямо совершается обряд воцерковления (Письма по Пастырск. Богосл. прот. Попова. Часть 2 стр. 98. Пермь. 1874).Обобщая все сказанное, мы приходим к тому заключению, что новорожденных младенцев не только можно, но и должно причащать св. Таин вскоре и даже непосредственно после крещения их, и что причащение младенцев вскоре и даже непосредственно по крещении их нисколько не исключает необходимости принесения их в сороковой день в храм для воцерковления – торжественного причисления к Церкви и для поклонения Создателю.З.№ 45. Ноября 3-гоЗарницкий Николай. Дмитревская суббота // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 269–272.Дмитриевская суббота, как день общего поминовения усопших, среди простого народа пользуется едва ли не большим значением, чем все остальные, так называемые, родительские субботы, хотя она и не имеет за собою никаких церковных оснований, не говоря уже о каких бы то ни было преимуществах. Поэтому, нам кажется не лишним выяснить, что послужило основанием для установившегося обычая поминовения усопших в субботу пред днем св. Димитрия.В первый раз поминовение усопших было приурочено к этому дню в 14 веке великим князем Димитрием Иоанновичем Донским. Одержав славную победу над Мамаем, на Куликовом поле (1380 г. 8-го сент.), Донской отправился в находящуюся близ Москвы обитель Троицы возблагодарить Бога за оказанную милость российскому воинству. Здесь великий князь совершил поминовение убиенных на поле брани воинов, которых положил поминать ежегодно в Дмитриевскую субботу и творить панихиду о всех погибших когда либо на поле битвы96. Основанием, почему для поминовения павших воинов была избрана суббота именно пред днем св. Димитрия, по всей вероятности, послужило то обстоятельство, что по представлению некоторых славян, сербов, наприм., св. Димитрий является покровителем юнаков (героев) и представляется подобно Георгию разъезжающим на коне и имеющим длинные копья97. Впрочем, очень может быть, что Димитрий Донской в данном случае руководился и одними личными соображениями, избирая субботу пред днем своего ангела. Во всяком случае одного официального повеления со стороны великого князя, и притом касающегося поминовения одних только убиенных воинов в Дмитриевскую субботу, было далеко не достаточно для того, чтобы эта суббота сделалась поминальным днем всех вообще христиан. Гораздо лучше значение Дмитриевской субботы может быть выяснено в связи с сохранившимся до сих пор обычаем осенних поминок, которые, по нашему мнению, и были прецедентом Дмитриевской субботы, как поминального дня. В юго-западном крае время этих поминок начинается большею частью после Покрова Божией Матери (1-го октября) и продолжается до Филиппова поста. В назначенный день служится заупокойная литургия, а после нея панихида. Поминки заключаются обедом, угощение на котором длится иногда очень долго, особенно, если обед справляется не при церкви, а в домах самих участников поминовения98. Нет никакого сомнения, что этот обычай составляет слабое эхо когда-то существовавших в язычестве осенних поминок. На языческое происхождение современных осенних поминок указывает и самое название их «проводами»99. Последнее как нельзя более соответствует языческим поминкам и особенно осенним языческим поминкам. Известно, что по представлению всех вообще славян, а в том числе и русских с окончанием лета и наступлением зимы оканчивалось и блаженное время для мертвых. Они снова погружались в свою неопределенную жизнь в недрах земли до следующей весны, когда общая жизнь природы живительным ключом пробьется сквозь холодную кору земли, потревожит кости умерших и они снова выглянут на свет Божий. Таким образом с наступлением зимы наступала пора как бы разлуки с умершими и «проводы» их живыми. А начало зиме полагалось около дня св. Димитрия. Это подтверждается замечанием хотя и не нашего, но одноплеменного с нами болгарского народа: «свети Гёрги лета носи, а свети Димитар зиму»100. Таким образом Димитриев день, как день, с которого начинается зима, не мог не иметь особенно знаменательного значения в жизни умерших, и потому на него легче всего народ мог перенести свои поминки, совершаемые хотя и не в одно время, но все – таки приблизительно около дня св. Димитрия, о чем можно с вероятностью заключать на основании совпадения нашей Дмитриевской субботы, получившей название Дедовой, с литовскими дединами и белорусскими дзядами101. Такому перенесению народных дедин на Дмитриевскую субботу способствовала и самая личность св. Димитрия, как она является в воображении славянина. Мы уже сказали, что у сербов, напр., св. Димитрий признается покровителем героев и представляется подобно Георгию разъезжающим на коне и имеющим длинные копья; точно также и мертвецов своих славяне и литовцы представляли рыскающими на конях и вооруженными стрелами и копьями102.Обобщая все сказанное, мы приходим к той мысли, что Дмитриевская суббота возникла на развалинах полуразрушенных народных дедин и им обязана как своим происхождением, так и тем уважением, каким пользуется она в нашем народе.Николай ЗарницкийПастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти103 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 272–283.IV.Таким образом, по требованиям, сознанию и воззрениям наших древних иерархов на священника, мы не видим в последнем высокого сознания его пастырского значения, широкого развития его пастырского характера, а видим, к сожалению, один и тот же тип, – тип требоисправителя и обрядопредставителя. Такой односторонний взгляд на священника, на его пастырское служение, на его пастырский характер, с течением времени послужил причиною принижения последнего. Коль скоро священник снизошел на степень требоисправителя, он мало мог находить для себя поддержки и сочувствия в лице самой духовно-административной власти. Время, приучая смотреть на священника так, а не иначе, все более и более приучало духовно-административную власть и относиться к нему все строже и строже. Священника, в силу такого одностороннего взгляда, можно было по произволу сместить, отдать в тяжкие работы, посадить в тюрьму, приковать на цепь, «чтобы на то смотря неповадно было и иным попам», одним словом, священника можно было судить и заслуживать не за какие-нибудь недостатки и упущения в его пастырском служении, а за какие-нибудь невольные неисправности по взносу пошлин104. В силу таких отношений, понятно, священник стоял одиноко в нашей истории: зависимый от всех и нравственно и материально, начиная от прихода до архиерея и воеводы, священник скромно, если только небезеледно проходить через всю историю, ничем особенным не выделяясь и ничем особенным не заявляя себя на поприще своей пастырской деятельности. Да и мог ли священник чем-нибудь выделиться, чем-нибудь проявить себя, стать на высоту своего призвания, когда требовалось от него весьма немногое, когда сан священства давался без всякой строгой разборчивости, даже полуграмотному. Исторические факты слишком ясно говорят о том, что поступление людей в духовное звание вызывалось особенным, исключительным положением их в обществе. Чем строже, особенно в низших слоях общества, становились общественные отношения, чем тяжелее были повинности, тем больше являлось людей недовольных таким строем жизни и искавших случая выйти из своего наследственного звания. Большая часть недовольных шла в монастыри, немалая часть шла в белое духовенство, особенно в сельское, в котором, таким образом, скоплялось много лиц из низших сословий: холопей, крестьян, вообще людей тяглых. Поставлять в священство холопей было делом весьма раннего обычая. Замечательно, что господа, в видах своей пользы, не освобождали священников от холопства. Факт печальный, но тем не менее долго оставался фактом позорящим сан священства, не смотря ни на меры светской, ни на запрещения духовной администрации105. Известно, что по древним церковным уставам нашим, к церковным людям относились не одни только священно-церковно-служители, но и так называемые изгои, как-то: попов сын неумеющий грамоте, холоп выкупившийся, или отпущенный на волю, купец задолжавший и князь осиротевший, – все это люди, которых можно назвать безродными, безданными, безместными и даже более – людьми несостоятельными и несамостоятельными. Прекрасно, что церковь наша, в лице своих представителей, не обращала внимания на сословные разграничения своих членов, принимая под свое покровительство людей без звания и состояния, но уже один тот факт, что подобным людям открыты были священные степени, указывает на то, как мало, начиная с самых ранних времен, придавалось значения белому священнику, коль скоро им мог быть всякий изгой. Правда, с течением времени, общественные отношения изменяются, разряд церковных людей все более стесняется, начиная ограничиваться духовенством – черным и белым, о принадлежности к нему изгоев даже не упоминается, исчезает даже самое название это, но, к сожалению, не исчезает класс людей в обществе, с положением, подобным изгойству.Во всей древней Руси мы видим в низших слоях общества стремление, или, по крайней мере, готовность идти во священники, идти, притом далеко не по особенному расположению к духовному служению, тем менее по призванию, а просто из желания переменить свое тяжелое состояние на относительно свободное положение в духовном звании. Так как церквей настроено было много, то всякий, кому не хотелось работать, шел во священники, шел, по большей части, не для того, чтобы Богу служить, а тело свое льготить. «Полон мир попов, но делателей мало. Мнози суть не умеют книг читать, токмо в той чин внидоша, ищущи льготы себе и чести, токмо мирская печать лют, а книг не почитают и учащих ненавидят. Друзии рано пиют, а иные на беседах сидят, а о том не думают, как бы поучати людей на закон Божий. И вы, священницы, егда сами уклонитеся правого пути, как можете извести стадо свое на нажити животные, напоити животные воды, пребывающие в живот вечный». Но мудрено, что и другие, смотря на вас, соблазняются и, пользуясь вашим невниманием к своей должности, позволяют себе бесчисленные пороки. Которое бо укрепление прияти имут взирающие на нас, пасомые нами106. «Никто со смирением не обедает священнического сана и с ревностью не пещись его, чтобы исправить людей беззаконных; напротив все с охотою покупают священство за большие подарки, чтобы потом жить всегда в отраде, славе и покое. Кругом ходят нечестивые, а наши пастыри остаются подобными камням безчувственным»107. Мог ли, после этого, древно-русский священник возвыситься до степени понимания важности и святости сана, когда в выборе самого сана он руководствовался побуждениями корыстными, когда им заправляло одно лишь желание зажить в новом сане, сравнительно говоря, гораздо лучше, с темным, или ясным сознанием того, что он все-таки священник, богомолец за людские грехи, отец духовный, подобник апостольский… Подобную мысль красноречиво подтверждает чистосердечное признание одного древно-русского священника. «Но истине я сущий невежда и сознаюсь в этом, говорит о себе один древно-русский священник. Я поселянин и павозогреб, родился хотя и от православных родителей, но от простейших, не от священного корени и не славного рода. Отца имею усмаря, деда портнягу, прадеда скотопаса, а далее не знаю. Не в отношение родившим говорю это, но свою худость изъявляю. Они знали какое-нибудь ремесло и от трудов своих пишу приобретали. А я и того не умею. Рубить дрова я безсилен, к земледелию ленив, скотопаство для меня трудно, для торговли не имею смысла, просить милостыню стыжусь. По такой моей худости и крайней грубости поступил несмысленно, приняв сан диаконства не для того, чтобы Богу служить, но для своего чрева и тунеядства, для прокормления жены и детей. Не много узнал закон Божий и чуть-чуть отстал от первого скотомыслия. Однако злой и многожелательный нрав мой не был доволен саном диаконства, не терпелива была душа моя: я не хотел быть в послушании, но возжелал повелевать, принял сан священства. Здесь объяли меня беды, начали смущать меня помыслы и колебать бедную мою душу. Видя свою неспособность, я весьма раскаялся. Сам будучи убог, как подам другим слово утешения? Сам немощен и грехами расслаблен, как буду врачевать недуги других? Между тем люди стали оказывать мне почтение, называть меня духовным отцом и просить моего наставления в своих греховных нуждах, а я не знал, что мне делать, и велически старался освободиться от такого ига108.Этот отзыв древлерусского священника красноречиво говорит сам за себя. Как исторический факт, он рисует пред нами священника далеко не в привлекательном виде, как чистосердечное признание самого священника, личности, впрочем, выдающейся, в качестве проповедника, факт этот указывает нам на весьма жалкое положение священника в его умственно-нравственном отношении в деле просвещения своих пасомых. И в самом деле, в истории белого духовенства трудно встретить тот или другой исторический момент его исторического развития, тех отрадных и светлых явлений, какие представляет нам иночество, как само в себе, в самом составе своих членов, с их просветительным, колонизаторским и экономическим значением для древне-русского общества, так особенно в лице выходивших из него передовых, энергичных деятелей на благо и пользу того же самого общества. В своем развитии пастырский характер древне-русского священника не мог идти далеко, вследствие того, что сами священники смотрели слишком узко, крайне односторонне на свое служение, на свое призвание. Если общество было довольно своим священником, не особенно требовательно и взыскательно, то и священник, в свою очередь, оставался доволен обществом, которое оказывало ему почтение, просило его наставлений в своих греховных нуждах, называло его духовным отцем своим. Вот почему нам кажется, что не бытовая сторона жизни священника была причиною его принижения, так как самое поступление в священники делалось в видах улучшения его материального благосостояния, а причина принижения заключалась и скрывалась в нем самом, в его неумении или нежелании расширить хоть сколько-нибудь программу своей пастырской деятельности, явиться пред обществом и для общества в качестве учителя и проповедника. Вот почему нисколько не удивительно и то важное, хотя и печальное явление, что священник, с течением времени, все более и более утрачивал даже и тип требоисправителя и обрядопредставителя, относясь к исполнению своих обязанностей холодно-равнодушно, если только не небрежно, к соблазну и нарушению самой веры, представителем которой он был. «В соборных и приходских Божиих церквах чинится мятеж и соблазн и нарушение нашея православныя веры, во святых Божиих церквах зело пение поскору, говорят голосов в пять и шесть и больше со всяким небрежением, и во время святого пения беседы творят неподобные, со смехотворением, и божественные пения вотще презирающие и самим священником поношающие и их укоряющие; обедни служат без часов, только отпустом начинают. А во св. дни св. великого поста службы церковные священники совершают зело поскору, не по правилам, но по своему умышлению. Да также по церквам поповы дети, во время святой службы, в алтари безчинствуют, и во время же св. пения ходят по церквам шишик и от них в церквах великая смута и мятеж, и в церквах овогда бранятся, овогда дерутся, иные во время пения в церквах ползают, писк творящие и великий соблазн полагают в простых человецех109.Чем бы ни оправдывать подобного рода нестроений в нравственно-религиозной жизни, в ее обрядовом благочестии, ясно одно, что священник терял, наконец, и обрядовое свое значение; а при таком отношении священника к своим обязанностям, и самое богослужение теряло для него свое высокое значение до такой степени, что иерархам нашим приходилось понуждать священников «любить матерь общую – Церковь Божию и яже в ней»110. «При церкви, у которой было попов по восьми, и по шести, и по четыре, те попы служили только на светлой неделе, и то в одно Светлое Воскресенье, а в понедельник светлые недели и во всю неделю и во все владычни Богородичны праздники службы не бывает»111. Но редки были и такие случаи, что священник заранее дома вычитывал молитвы, какие ему нужно было читать в церкви по Служебнику, а во время службы стоят уже спокойно и говорил одни лишь возгласы112. Эта леность исправлять церковную службу, эта холодность к церкви, эта невнимательность к своему званию и призванию и эта, наконец, крайняя небрежность к исполнению своих священных обязанностей, порождали, с одной стороны, дух противления власти и самоуправства, вынуждали духовно-административную власть прибегать к гражданским мерам, для приведения своевольных попов к послушанию113, с другой стороны ставили последних в ложные, небезобидные отношения к своим прихожанам. Священники все более и более становятся несправедливо требовательными, необдуманно взыскательными там особенно, где не понял своего сана и значения, даже в смысле обрядовом, нельзя быть требовательными и взыскательными. Отсюда нередки жалобы прихожан на священников за их вымогательства. Так крестьяне пудожского погоста жаловались на своих попов: «тела умерших мирские люди к церкви привозили, они попы с тех умерших имели по два, по три и по пяти рублей, а с иных-до просили и по пятнадцати рублей, а дать-до было нечего, и те умерших тела лежали без погребения, а что молитву давали родильницам, и свадьбы венчали и младенцев крестили, и которых младенцы умирали и они-до попы имели и от молитвы, и от крещения, и от венчания, и от погребения все пред прежним вчетверо, а ругу-до они попы с них мирян емлют накладную пред прежним втрое»114.Такие отношения, усиливаемые и поддерживаемые, с одной стороны, тем, что сам священник не понимал своего значения и назначения, переставал быть живым и деятельным органом общества, переставал быть неправным требоисправителем, а с другой стороны – и тем, что само общество не видело в нем нравственной мощи и той силы духа, величием которого определяется достоинство пастырского служения и обусловливается его влияние, – такие отношения сказались неизбежно печальными последствиями на самом священнике, на его пастырском характере. Когда община на известных условиях заключала сделку со своим священником, как излюбленным, она мало обращала внимание на его недостатки, общие в тогдашнее время всем; она хотела видеть в нем личность священную, облагодательствованную, необходимо-дорогую, с одним лишь обрядовым достоинством и характером. Но когда священник не мог сохранить и удержать за собою даже и обрядового характера, когда он начал заниматься разными, неприличными его сану промыслами115, когда он непотребного ради приобретения владел двумя церквами, продавал их вместе со своими местами и домовым строением при них116, когда он за деньги продавал таинства, мзду некую получив, за деньги совершал незаконные браки117, когда он свое священство зле хранил118, рано пил, на беседах сидел, нисколько не думая поучать людей на закон Божий, играл в шахи, в зомры, в смаки, к сему же зернию и махматы и тавлеями119; – тогда, естественно, нити, связывающие священника с прихожанами, порывались: прихожане начали смотреть на священника иначе, постепенно свыкаясь с тою мыслию, что священника можно было выгодно нанять, по произволу сменять и даже примерно наказать… «Слышал я, писал один митрополит, что во Пскове миряне судят и казнят своих попов в церковных вещах; и вы бы, дети мои псковичи, от велика до мала, но судили и не казнили попов, греха бо на свою душу не имели, ни зарока на весь Псков не чинили»120. «В Пскове, писал другой митрополит, и в пригородах с уезды архиерея пад церквами воли не имеют, а по прежнему обыкновению владеют мужики, а церкви все вотчинные и теми вотчинами владеют и пользуются сами, а архиерею не послушны: о чем указ пошлешь, не слушают и бесчестят и на счет пойдут. Они же корчемствуют церквами, и на всяк год сговариваются на дешевую ругу, кто меньше руги возьмет, хотя бы которые попы бесчинники, тех принимают, а добрым священникам отказывают, а священники бедные у церковных старость вместо рабов и говорят против них не смеют»121. «Если и придется, говорится в одной челобитной, заплатить за бесчестье попа, бояться нечего, потому что по благому совету бояр твоих, бесчестье положено очень тяжкое мордвину, черемису: попу пять рублей, да четвертая собака царской псарни пять же рублей! и ныне похвальное слово у небоящихся Бога дворян и дворянских детей: бой попа, что собаку, лишь бы жив был, да кинь пять рублей»122. «После обедни у Николы Чудотворца, после канона церковного учинился спор, говорится в одной мировой записи, у сына моего попа Луки с крестьяне, с Омросом, да с Кирилою, да с Третьяком, и тот Омрос сына моего попа Луку с товарищи зарезал до смерти, и было старец Никандр вшол в разнимку и тот Омрос и меня старца Никандра ножом же резал. И я старец его Омроса с товарищи в своем на живот резаньи и сына своего попа Луки в резаньи во всем простил. И вперед мне старцу на них не пытати и не отыскивати и Государю на них челом не бити»123.Эти факты, по нашему понятию, делают не вполне состоятельным тот взгляд на древнерусского священника, исходною точкою которого, по большей части, служит его бытовая сторона жизни, рисуемая во всем непривлекательном свете, сторона, которая при оценке деятельности священника, при раскрытии его пастырского характера берется за основание, считается как бы нормою. Несколько взятых примеров, свидетельствующих о печальном состоянии духовенства, приводят обыкновенно к одному выводу – объяснять безвлиятельное значение священника его бытовою стороною жизни. Такого рода постановка вопроса не совсем справедлива потому, что при оценке священника, как исторической личности, поставленной по своему сану и званию действовать так, а не иначе, имеются в виду не причина, а следствие, вытекающее из этой причины. Правда, в средствах содержания положение священника было не завидно: он платил бесчисленные пошлины архиереям за свое посвящение, пошлину епитрахильную, за грамоту и печать к ней, пошлину настольную, пошлину за освящение церкви и антиминса, дани епископу во время объезда его по епархии, платил архимандритам, сборщику, заведчику, десятнику и другим чиновникам епископским, которые при древнем порядке кормления были тяжелым бременем для низшего духовенства, платил пошлину переходную, если приходилось переходить с одного места на другое, судную, если в чем-нибудь провинится124. Но принимая во внимание всеобщую бедность тогдашнего времени, всеобщие тяготы тогдашнего общества, нельзя не сознаться, по словам самого же священника, что его положение представляло больше льгот в жизни, при всех тяжелых условиях жизни, хотя бы он и ничем не был отличен от мужика в той же самой жизни. Древнерусский священник понижался в сознании народа не столько вследствие недостатков в материальном обеспечении, сколько вследствие того, что он был умственно и нравственно не развит и, следовательно, не мог ни сознать, ни понять своего пастырского служения. Отсюда и пастырский характер древне-русского священника, затемнялся все более и более, выразился, наконец, в таких печальных явлениях, о которых, по выражению одного иерарха, не только писать, но и слышать жалко и Богу мерзко125. Подобные примеры, к несчастью не единственные и не исключительные, дают основание судить о том, как и насколько сам священник сознавал, понимал и ценил свои права и обязанности и в идее и в практике. Благодаря этому и воззрения на священника как народа, так и иерархов были слишком неблагоприятны и строго требовательны.(Окончание следует).Б. Письма к сомневающемуся в вере Письмо 10-е (В ответ на недоумения: как возможны противоречия между религией и жизнию, и имеет ли какое влияние религия на жизнь человека?) // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 272–283.Что за диковинные вещи занимают вас, мой почтенный совопросник. Не мало я подивился тому, – каким это образом поведение многих христиан могло привести вас к тому предположению, будто опи – или только лицемерные последователи религии, – или, если в самом деле исповедуют ее, то ни слова в ней не понимают, равно ничего не смыслят. Вам не понятно, говорите вы, как возможно, чтобы люди, убежденные в истинности своей религии, прямо однако противоречили ей своею жизнью, или по крайней мере весьма мало заботились о согласовании последней с требованиями первой. Вы при этом замечаете, что можете понять религию «какого-нибудь Антония великого или Феодосия преподобного», т. е. таких людей, которые глубоко прониклись сознанием суетности мирских вещей, а с другой стороны – значением вечности, и потому отрешились от всего мирского и всецело предались прославлению Бога и заботам о спасении души своей и своих ближних, – но что вы не понимаете религии, во-первых, порочных людей, которые, несмотря на свое убеждение в вечности адских мучений, делают все возможное для того, чтобы подвергнуться им; – что вы мало также понимаете религию тех, которые хотя и не запятнали себя великими пороками, однако проводят дни своей жизни в некотором индифферентизме, нимало не заботясь о том, что будет после смерти; не понимаете религии и тех, которые творят добродетель, но с каким-то равнодушием, как будто совершенно не проникнуты мыслью о том, что их ожидает или бесконечное счастье или осуждение на ужаснейшие мучения. Я вижу, что достаточно и одного соблазна, чтобы совершенно удалить вас от религии; ибо если с вашей точки зрения будем рассматривать вещи, то не останется никакой средины между сомнением и отшельническою жизнью.Прежде всего не могу не заметить, что враги религии в своих нападениях на нее допускают замечательные противоречия, и через то их суждения решительно теряют свой вес и значение. В самом деле, если видят религиозно-благочестивого человека, который проводит время в молитве и посте, относится к мирским предметам, как к преходящим и суетным, который показывает, что он глубоко проникся сознанием ничтожества всего земного, который словами и поступками дает понять, что Бог и вечность никогда не оставляют его мыслей: то говорят, что религия подавляет, ограничивает мысль, стесняет сердце, делает людей мизантропами и ни к чему негодными – что она в таком случае хороша только для монахов. С другой стороны, когда видят людей, которые хотя глубоко-религиозны и всецело проникнуты величием своей веры и, быть может, чрезвычайно ревностны в совершении добродетели, однако показываются с светлым, радостным лицом, в своих речах веселы и шутливы, так что по внешности трудно заметить, что в глубине их духа постоянно пребывает мысль о вечности и аде: тогда видят в них что-то странное, что-то непонятное и таким образом нападают на жизнь тех, которые незадолго пред тем были еще свободны от порицания, иногда от презрения и насмешек. Итак, если религиозные люди плачут, то их обвиняют в том, что они плачут; смеются они – обвиняют в том, что смеются. Вот противоречия, ясно указывающие на неразумность тех, которые впадают в них.Но приступим к главному возражению вашему против христианской религии и посмотрим, можно ли удовлетворительно ответить на него. «Как возможно, чтобы религиозный человек был порочен»? Кажется, если не ошибаюсь, в этом – главная трудность, на которую вы указываете, – и вы должны позволить мне открыть и прямо заметить вам, что ставящий серьезно подобное возражение чрезвычайно мало знает человеческое сердце. Целая жизнь большей части людей есть ткань таких противоречий, которых вы не можете уяснить себе; придавать значение вашему возражению не меньше значит, как требовать, чтобы все люди всегда устраивали жизнь свою по идеям – чтобы каждый постоянно поступал по убеждению. Но когда и где находим мы это в мире? Не видим ли мы каждый день, что люди познают добро, одобряют его и тем не менее на деле осуществляют зло. «Я знаю лучшее и оно нравится мне, однако выбираю худшее. Я делаю не добро, которого хочу, но зло, которое презираю», сказал один из наилучших знатоков человеческой природы. Поговорите, напр., с картежником о страсти его обдержащей: самый знаменитый проповедник едва ли в состоянии так энергично обличать то зло, которое причиняет картежная игра. «Нет более пагубной страсти, вопиет картежник, как эта страсть к игре: постоянное беспокойство, вечное недовольство, беспрерывное возбуждение, неизвестность и смущение; порой утопаешь в излишке и не знаешь, на что употребить деньги, – но мгновение спустя – все потеряно, находишь себя вынужденным скрываться от друзей, закладывать имение, или распродавать мебель, или выдумывать другое какое нибудь несчастное средство, чтобы сколотить по крайней мере малую сумму, и с нею вновь попытать счастья. Теряешь, – находишься в отчаянии; приобретаешь, – должен быть свидетелем отчаяния других и подавлять в груди своей живые чувства сострадания. Могут ли быть более жестокие моменты, чем те, когда после игры сознаешь, что приготовлено несчастие семейства или друга, когда вспоминаешь, как входил с надеждою улучшить свое состояние и еще более приблизил его к горькой бедности. Нельзя понять, как это могут быть люди, служащие этому мерзкому пороку; игрок – подлинно глупец, который гоняется за призраком, будучи убежден, что это действительно только призрак, в чем тысячу раз мог он увериться на себе и других. Для молодого человека, в первый раз оставившего отцовский дом для игры, подобный проступок до известной степени еще извинителен; для людей же опытных не может быть в этом никакого извинения». Не правда ли, как разумно, как строго и неумолимо громит против своего подобия этот игрок? Но посмотрите, как этот же самый игрок, только что окончив свою святую речь, быть может, даже еще продолжая ее, беспокойно глядит на часы, или справляется у присутствующих о времени, – и знаете ли, почему? потому что приближается условный час, – зеленый стол ожидает его, товарищи заняли свои места, с нетерпением мешают карты и проклинают замешкавшегося ленивца; его бедное сердце прыгает от радости при мысли, что несколько минут спустя он начнет занятие, кучи денег станут обходить всех в кругу, лежа то пред одним, то пред другим игроком, пока наконец в последний час ночи работа прекратится и моралист, допустим, останется победителем и совершенно вознаградит себя за вчерашний проигрыш. Что вы думаете о подобном противоречии? «Да, ответите вы, этот человек – лицемер; он одно говорит, а другое думает». Нет, вы ошибаетесь; он говорил по глубокому убеждению, – и если его слушателями были не игроки, то они не в состоянии были и понять вполне ту живость и силу, каких исполнена была речь игрока. Для доказательства допустим, что игрок этот имеет сына, молодого брата, друга или вообще личность, с которою он связан близкими, живыми интересами; он посоветует ей не играть и сделает это вполне откровенно, от сердца; если он имеет над этою личностью власть, то он запретит ей играть; если власти не имеет, то будет просить с удивительною настойчивостью, – и если найдет удобным откровенно высказаться, то с болью сердца он скажет: «поверь мне, – я говорю по опыту; этот порок (игра) составляет мое несчастье, и я постоянно боюсь, как бы он не погубил меня совершенно». Несчастный прекрасно сознает то зло, которое он сам причиняет себе; он сознает свое легкомыслие, свою глупость; он тысячу раз упрекает себя – как в минуты спокойствия и разумного суждения, так и в моменты отчаяния и ярости; но у него нет силы духа, достаточной для того, чтобы устоять против напора укоренившейся и через привычку окрепшей страсти, – нет силы согласовать поступки с глубочайшими убеждениями своими.Хотите ли еще примеров? Весьма легко представить их многое множество. Вот человек, у которого – выдающияся способности, беспорочное имя, – который в кругу своего семейства находит полное счастье. Его познания, его нравственность, его образование так чисты и высоки, что он только с состраданием относится к заблуждениям других; он не понимает того, как эти другие приносят в жертву низким страстям свои способности, – как они пятнают свое имя, становятся предметом презрения и насмешек своих знакомых. Но вот, спустя некоторое время, какой-нибудь случай подверг его опасной игре страсти; он приносит ей в жертву свое добро, – свое призвание, свое здоровье, даже самую жизнь; – значит ли это, что он хоть сколько-нибудь изменил свои прежние убеждения? Перемена жизни совершила ли и перемену идей? Отнюдь нет; он думает, как и прежде; он ни на волос не отступил от своих старых убеждений; только теперь он не обращает на них внимания. Родителям, друзьям, которые увещевают его, напоминают ему его же собственные слова, делают ему те же упреки, какие он прежде делал другим, – которые побуждают его воспользоваться теперь теми же советами, какие он прежде сам давал другим, – всем им он отвечает: «конечно, это так, но…» Это значит, что недостатка в познании нет, но есть заблуждение сердца; он прекрасно знает, что золоченый бокал содержит в себе яд, – и однако в горячечной лихорадке он принимает его, ясно сознавая, что должен погибнуть. Вглядитесь во все пороки, обратите внимание на все страсти, и вы везде увидите то противоречие, о котором мы говорим. Мало, весьма мало есть людей, которые не сознавали бы того зла, того вреда, который они причиняют себе своею жизнию, – и однако – как трудно улучшение! Отсюда следует, что вовсе не странно то явление, – если кто-либо, убежденный в истинности религии, тем не менее поступает вопреки ее предписаниям, и оно вовсе не доказывает того, что подобный человек не верит тому, что говорит.Если бы вы почитали сочинения, трактующие о нравственности и аскетизм, – если бы поговорили с мужами, опытными в деле руководительства совести, тогда вам не были бы но известны печальные и тягостные состояния многих душ, равно как и то терпение, которое необходимо должны иметь духовные отцы, чтобы поддерживать тех несчастных, которые готовы избегать порока, горько оплакивают свои грехи, трепещут при мысли о вечных наказаниях, которые при помощи советов и увещаний и других спасительных средств, на некоторое время успевают противостоять пагубным стремлениям, – но которые затем вновь падают и вновь бросаются к ногам духовного отца; потом снова падают и снова обращаются к духовному врачу, и таким образом испытывают смертные мучения, пока наконец, при помощи благодати Божией, не умиротворят своей совести и не утвердятся в добродетельной жизни.И так, если возможно, – что случается очень часто, – чтобы имеющий совершенные, чистые и строгие религиозные понятия вел дурную жизнь, то нет ничего непонятного и в том, что некоторые, не подвергшись этому несчастию, тем не менее показывают какую-то холодность и равнодушие к добродетели, хотя в душе их обитает твердая, живая вера. Причин, порождающих подобное состояние, так много, что было бы слишком долго перечислять их. Довольно заметить, что непоследовательности и противоречия встречаются на каждом шагу человеческой жизни, что настоящие вещи оказывают такое сильное влияние на человека, что он обыкновенно забывает о прошедших и будущих, что, обладая разумом и свободою, он часто терпит насилие от своих страстей, влекущих его на путь порока, вопреки лучшим его убеждениям. Этих замечаний и вышеприведенных примеров, я полагаю, достаточно, чтобы убедить вас, как неосновательно ваше нападение на религию; ибо, соглашаясь с вами, необходимо допустить, что те многие из людей, которые живут не по нравственным убеждениям, не имеют оных и совсем, что многие не знают того, что составляет их благо, их интерес и честь, потому что каждым шагом своей деятельности попирают их; необходимо допустить, что тот, кто много ест, но знает, что это вредно для него, что тот, кто через меру пьет, не боится того, что упьется и т. д.: словом, по вашему выходило бы, что многие люди не знают о тех вещах, о которых они, несомненно, очень хорошо знают. Нет, нужно согласиться наперед, что человек вообще непостоянен и непоследователен; он не умеет устанавливать связь между интересами и пользою минуты и своим будущим благом, – и только тогда мы все объясним удовлетворительно, не видя необходимости лишить человека знаний, которыми он обладает.Другое ваше недоразумение, как видно из письма вашего, касается значения религии для жизни: вам кажется, что религия вообще чрезвычайно мало оказывает влияния на жизнь человека, так как и верующие, подобно неверующим, обыкновенно живут так, как будто ничего не боятся и ничего не ожидают после смерти. «Люди, говорите вы, занимаются своими делами, удовлетворяют своим страстям и прихотям, строят неустанно широкие планы, словом живут рассеянно, нисколько не думая о последнем часе, так что в нравственном отношении о большей части людей можно смело сказать, что влияние религии на их жизнь не много более нуля». Но и это ваше положение, с такою уверенностью высказываемое, я считаю совершенно ложным. Чтобы убедить вас в этом, довольно лишь вспомнить о том глубоком изменении в ходе общественной жизни, какое произошло вследствие распространения христианства. Последнее обстоятельство ставит выше всякого сомнения влияние религии на поведение человека; оно свидетельствует, что религиозное учение представляет самое могущественное и в своем роде единственное средство, от которого можно ожидать благоприятных и неизменных результатов. Действительно, и теперь еще, как и прежде – до христианства, люди занимаются мирскими делами, удовлетворяют своим страстям, доставляют себе наслаждение, живут рассеянно; однако, какое различие между древними и старыми нравами! Еслиб мне позволяли размеры письма, я мог бы привести тысячи доказательств в пользу моего положения и показать, как справедливо говорят, что тогда (до христианства) в один год совершалось более преступлений, чем теперь в продолжении полстолетия. Вспомните учение первых философов древности о детоубийстве, учение, проводимое с непонятным для нас спокойствием духа и весьма громко говорящее о печальном состоянии нравственности тогдашнего общества; вдумайтесь в те постыдные пороки, которые были тогда всеобщими и которые у нас клеймят пороком и поношением всякого предающегося им; обратите внимание на положение женщины, в каком находилась она у язычников, и каково оно теперь у христиански образованных народов: и вы поймете, как велики услуги, оказанные христианством миру в рассуждении улучшения нравов; вы увидите, на сколько несправедливо утверждать, будто религия оказывает мало влияния на жизнь.При оценке оказанного известным учреждением блага, мы часто обыкновенно останавливаемся только на положительных результатах и совершенно опускаем из виду отрицательные, тогда как последние, точно так же, но менее действительны и важны, как и первые. Мы обращаем внимание только на оказанное благо, но не смотрим на уничтоженное зло, между тем как для правильной оценки предмета, необходимо взвесить то и другое.Так как отсутствие зла, которое, не будь известного учреждения, существовало бы по всей своей силе, есть, уже великое благо, то мы должны быть благодарны этому учреждению и за то, что оно пресекает зло. Чтобы лучше понять это, предположим, что это учреждение не существует и посмотрим, что было бы в таком случае. Если бы кто, напр., стал отрицать полезность и важность существования судебных учреждений, то он лучше всего именно этим путем может разубедиться в своем заблуждении. Ему можно было бы сказать: если вам кажется ничтожною пользою существование судебных учреждений, то предположите, что они уничтожены, – и тогда уличный воришка, вор, разбойник, обманщик и поджигатель ничего не боялись бы кроме прямого сопротивления и мести своей жертвы. Хаос царил бы в обществе; преступники стали бы более дерзки, и их число достигло бы ужасающих размеров, – одни вооружались бы против других. Каким же путем можно избегнуть этого? Конечно, через судебные учреждения, – и несомненное благо, доставляемое ими, заключается именно в том, что они предотвращают зло.Предположите вы теперь, что религии нет, что мы не получили в детстве никаких идей о будущей жизни, о Боге, о наших обязанностях. Что было бы тогда? Мы все стали бы безнравственными в высшей степени. Отдельные личности, как и целое общество страстно предались бы всеразрушающему развращению и беззаконию. Отсюда, для нас неизбежно то заключение, что необходимо заботиться об усвоении религиозных убеждений, о воспитании в правилах нравственности. Но держась вашей точки зрения, можно еще сделать такое возражение: так как люди печалуются только о мирском, живут рассеянно, не думают о своих обязанностях, о будущей жизни и Боге, – то что пользы быть во истину в религиозно-нравственных убеждениях и правилах, что пользы получить такое воспитание, где нам постоянно толковали бы об истинах религии и нравственности?Не очевидна ли несостоятельность вашей точки зрения. И кто только сказал вам, что рассеянно, безнравственно живущий не верит в истины той религии, которую он исповедует? Неужели вы думаете, что такой человек постоянно должен признаваться вам в том, что совершается в глубине его сердца – всякий раз, когда глазам его предстоит предмет, возбуждающий его страсть и удаляющий его от исполнения своего нравственного долга? Неужели также вы думаете, что он должен открывать вам, как часто религиозные идеи удержали его от совершения несправедливости или значительно уменьшали греховность и преступность того, что он совершил?..Яснейшее доказательство того, как много влияния оказывают религиозные идеи на поведение человека, как постоянно присущи эти идеи его сознанию, даже – когда повидимому он совершенно не обращает на них внимания, – дано в той мгновенной быстроте, с какою они представляются ему, коль скоро является жизненная опасность. Можно смело сказать, что инстинкт самосохранения и религиозная идея выступают в один и тот же момент.Как действует инстинкт самосохранения на обыкновенное течение поступков нашей жизни? Хорошо обсуждая дело, мы найдем, что мы постоянно озабочены тем, чтобы сохранить свою жизнь, хотя и не думаем об этом; мы совершаем бесконечный ряд поступков, направленных к той же цели, хотя мы и не имеем ее в виду. Где причина этого? Она дана в том, что все то, что внутренно связано с жизнью человека, постоянно предносится его взору; он не рассуждает об этом, но видит это все; он, так сказать, не думая, думает об этом. Но сказанное о телесной жизни может быть применено и к духовной. Есть у человека множество идей, каковы напр. идеи: разумности, справедливости, свободы, приличия, – которые постоянно предносятся нашему духу и оказывают влияние на наши действия. Представляется ли возможность солгать, – совесть говорит: это недостойно человека, – и слово, готовое уже вылиться из уст, тотчас задерживается. Заходит напр. речь о личности, с которою живем в неприязненных отношениях, – является искушение умалить ее достоинство, открыть ее недостатки и даже оклеветать ее; но совесть говорит: этого не делает ни один честный человек, это есть неблагородная месть, – и человек молчит. Представляется случай обмануть так, что никто этого не заметит и чести не будет нанесено урона, – и однако не обманывают. Кто препятствует? Голос совести. Является искушение злоупотребить доверием друга, открыть его тайны и воспользоваться ими для собственных выгод, и однако отказываются от измены, хотя друг, имевший сделаться жертвою этой измены, не предчувствовал и не знал ее. И здесь запрет полагает совесть. Эти примеры, которых можно было бы привести бесчисленное множество, довольно ясно показывают, что человек, сам того не замечая, часто следует указаниям совести, – что хотя он вовсе не думает о ней, о Боге, – тем не менее эти идеи действенны в его духе, побуждают его к тому или другому, удерживают, направляют и постоянно определяют его поведение во все моменты его жизни.Но если так бывает даже с неверующими, то что сказать об истинно-верующих? В глазах света может казаться, что они совершенно забывают религию, что вера их в великие и страшные истины нисколько не пользует их, – что небо, ад и вечность преподносятся их духу только как отвлеченные идеи – без отношения их к жизни. Но сами они хорошо знают, что вечность, небо и ад всегда представляются им как скоро готова у них решимость сделать какое либо зло, или удаляют их от пути греха, или удерживают от поспешного осуществления своей решимости; они знают, что после того как поддались сильному влечению страсти, непременно мучатся угрызениями совести, которая жестоко терзает их и заставляет раскаяться в том, что уклонились с пути добродетели. Нет христианина, который не испытал бы этого влияния религии; если он истинный христианин, т. е. если он верит в религиозные истины, то он в своей совести находит наказания за свои дурные поступки и в ней же – награду за добрые. Эти наказания и награды чувствуются в глубине его сознания, и воспоминания о том, что в одном случае он испытывал удовлетворение, удовольствие, а в другом – страдание, – ведет нередко к тому, что человек более не позволяет себе нарушений своего долга.Мне думается, что эти мои замечания должны убедить вас, что утверждать, будто религия мало оказывает влияния на образ жизни людей, есть заблуждение, противоречащее разуму, истории и опыту. Несомненно, что не все, исповедующие религию, ведут себя так, как должны бы вести; несомненно, что найдутся люди, которые имеют веру, и однако живут худо; но несомненно и то, что поведение религиозного человека без сравнения лучше поведения неверующего. Много ли людей знаете вы, которые, не будучи последователями никакой религии, во всех отношениях проходят безупречно жизненный путь? Я не разумею здесь тех преступлений, от которых удерживает уже одно естественное чувство омерзения, страх пред судом и желание сохранить незапятнанною свою честь. Нет, я говорю о той нравственности, которая определяет все поступки человека и удерживает от уклонения с пути обязанностей даже тогда, когда в дело не вмешиваются ни честь, ни уважение у людей, ни другие какие побуждения, кроме одних чисто нравственных. Вы пожалуй скажете, что знаете людей, которые безрелигиозны, и однако не способны ни к обману, ни к предательству, и ведут такую жизнь, которая, хоть и не так примерна, как этого хотелось бы, далеки однако от грубого развращения, а быть может, даже и от легкомыслия. Очень возможно, что вы знаете таких людей; возможно, что они, путем воспитания, путем размышления о своей чести, при помощи того внутреннего света, который Бог даровал нам всем и который мы никогда не в состоянии погасить, – достигли того, что во многих случаях сообразуют жизнь свою с требованиями долга; но таковы они только до первого сильного искушения ко греху.Вы согласны, конечно, с тем, что и неверующий ни во что, ни даже в Бога, и все-таки признаваемый вами неспособным совершить обман может же иногда столкнуться с бедой, очутиться в несчастном положении; представим же себе, что он находится напр. между давлением большого голода и искушением возможности присвоить себе чужую собственность без вреда для своей чести: что он станет делать? Вы можете думать об этом, как хотите; с своей стороны, я не вверил бы ему своих денег, да и вам посоветовал бы не давать ему на сохранение своих.Вы, мой почтенный собеседник, находитесь в выгодном положении, не зная других искушений, кроме тех, которые представляет ваша юность, – вы не знаете вполне той честности, которая лишена опоры религии. Вы не знаете, как слаба, неустойчива та честность, которая так тверда и неподкупна в глазах света; вы разделяете еще некоторое заблуждение, которое вы тотчас сознаете, как скоро снято будет покрывало, скрывающее от нас мир в молодые годы, как скоро вы увидите мир и людей такими, каковы они в действительности, как скоро наступит для вас возраст важных занятий, и вы познакомитесь с запутанностью отношений, сопровождающих эти занятия, как скоро вы явитесь свидетелем борьбы страстей и интересов, так часто ставящих человека в трудное и стеснительное положение. Тогда, я уверен, вы признаете необходимость могущественной узды, которой надо искать не в человеческих рассуждениях, а в чем-нибудь высшем…Б.Должно ли совершать литургию в пяток пред Рождеством Христовым и пред Крещением Господним, на который переносятся царские часы, по случаю навечерия этих праздников в субботу и в воскресенье? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 296–297.Существующим у нас Типиконом не полагается литургия в пяток пред Рождеством Христовым и пред Крещением Господним, на который переносятся царские часы, по случаю навечерия этих праздников в субботу и в воскресенье. В древнерусской же Церкви, в монастырях Троицы-Сергия и др., если праздник Рождества Христова и Крещения Господня приходился в воскресенье или понедельник, то царские часы совершались в пятницу с разделением их на две половины и за второю половиною их отправлялась литургия. Первая половина часов заканчивалась обычным отпустом после молитвы третьего часа «Владыко Боже, Отче Вседержителю». Во время совершения второй половины часов очередной священник приготовлялся к совершению литургии. После молитвы «Всесвятая Троице» растворялись царские двери и совершался малый отпуст, какой делали обыкновенно в простые дни пред литургиею. За малым отпустом после второй половины часов, начало литургии возвещалось звоном пономарей. «Сие же в Сергиеве и прочих монастырях, замечают обиходники о совершении литургии в этот день, обедня бывает в пяток пред Рождеством и Крещением». Не совершалась литургия в этот день только в обители Кирилла Белозерского, хотя часы и здесь разделялись на две половины. Разделение часов на две половины практиковалось в этой обители и тогда, когда навечерие Рождества Христова приходилось в пятницу. В последнем случае литургия Василия Великого совершалась за час до вечера (См. «Богослужение в русской Церкви в XVI веке». Часть I, стр. 47–48. А. Дмитриевского. Казань. 1884 г.).Соображения по поводу диаконской реформы // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 297–299.Принимая в соображение то неудовольствие, которое произошло и происходит между членами причтов по поводу совершившихся в короткое время двух реформ, касающихся материального обеспечения, невольно приходит в голову мысль как-нибудь помочь этому горю. В «Церковно-Общественном Вестнике» (№ 81) указываются следующие по этому делу соображения. 1) Если предыдущая реформа возвысила положение дьячков и пономарей и умалила значение в духовенстве и обществе некоторых священников и диаконов, низведя первых в состояние помощников настоятелей, а вторых на псаломщическую вакансию, то последняя реформа, наградив диаконов, из которых большинство вышло из среды тех же дьячков и пономарей, мизерным образом (на 1½% доходов) вознаградило, тоже без причины обиженных, помощников настоятелей, а настоятелям из которых множество людей заслуженных, почтенных, иногда в сане протоиерея, или с ученою степенью, нанесла прямой удар. 2) Если награждение последних предыдущею реформою на целую треть дохода против их помощников найдено неосновательным, то и совершенное сравнение их в доходной части не совсем уместно126. Не говоря уже о заботах настоятеля по церкви, которые предыдущею реформою целиком возложены были на него, самый долг совести заставляет каждого благомыслящего человека сделать предпочтение заслуженному старцу-иерею, или протоиерею, перед молодым, неопытным священником, ученому перед неученным, строгому по жизни перед рассеянным. Посему настоятелей приходов, хотя бы в поощрение молодого поколения, следовало бы отличить от их помощников половинною частью того, что у них отнято последнею реформою. Разумеется, здесь имеются в виду настоятели из ученых, или заслуженные священники. 3) Диаконы из высших семинарских классов, или хотя из низших, но заслужившие к себе уважение своим добрым поведением и трудолюбием, особенно занимающиеся обучением детей, также имеют право на свое доходное отличие от псаломщиков, но получать дохода более половины против священника не имеют основания ни исторического, ни канонического. А потому 4) удобнее для причтов двуштатных и одноштатных представить раздел доходов к такой форме: а) в приходах двуштатных с настоятелем протоиереем или священником, беспорочно прослужившим не менее 15 лет, – настоятель получает 3½ части, помощник его 3, диакон 1½, псаломщики по 1 части; итого 10 частей. Если же в двуштатных приходах оба священника равны по заслугам, то они получают доход при заслуженном диаконе по современному росписанию, а при незаслуженном или неученом делят доход из 9 частей: священники берут по 3 части, диакон и псаломщики по 1; б) двуштатные приходы должны иметь не менее 1500–2000 д. муж. пола православного вероисповедания, кроме раскольников и зараженных расколом «спасовцев»; в) в приходах одноштатных, имеющих от 1000 до 1500 д. муж. пола, кроме раскольников, священник получает 4 части, диакон 2 (должен быть из ученых, или заслуженных), псаломщики (двое) по 1 части, итого 8 частей; г) в приходах от 500 до 1000 душ чисто православных диакон должен быть на псаломщической вакансии, получая из 5 частей одну (свящ. 3, псаломщик 1), как это и было во многих приходах до реформы 1869 года, и д) в приходах менее 500 д. должен быть один священник и псаломщик на прежних условиях дохода. В городских и на городском положении приходах (кроме соборных), где состояние доходности измеряется не душами, а рублями, штатные диаконы должны существовать там, где по братской кружке имеется доходов не менее как на 1500 р. годовых при одном псаломщике, на 2000 р. при двух. Двуштатные же приходы в городах не должны быть там, где по доходной тетради не значится годовых доходов более, чем на 2500 р.Афонский Василий, свящ. Что читает наше духовенство // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 45. С. 299–300.Современное духовенство, читает в «Церковном Вестнике»127, мало занимается тем, чем следовало, мало читает из той области, которая касается его специальности. Это видно из того, что духовные журналы мало распространены среди духовенства, более же распространены журналы: «Неделя», «Гражданин», «Нива» и т. п. Спрашивается: что может интересовать священника в подобных журналах, и особенно в последних? Какую пользу может извлечь для себя и своих прихожан священник, прочитавши, напр., в «Ниве»: «Ошибка» в № 25, «Испытание» в № 30 и проч.? Ровно никакой, кроме разве той, что через чтение подобных статей или рассказов удовлетворяется праздное любопытство. Чтение таковых статей не отобьет ли иногда у священника охоту сказать поучение, или с благоговением совершить богослужение, хотя небрежное служение роняет его авторитет в глазах прихожанам, а несказанное поучений ведет к потворству прихожанам?На сколько сельское духовенство мало интересуется духовной литературой, можно видеть из того, что в частных беседах между собою редко говорят о ней, редко касаются догматических и церковно-практических вопросов, а большею частию прочитанных романов и житейских дел. Если же и возбуждаются вопросы по богословию или Св. Писанию, то в критическом тоне. Недавно мне довелось рассуждать с одним собратом и узнать, что в переходе евреев через Чермное море было не чудо, а естественное явление, благодаря морскому отливу. Я коснулся этой частности не с тем, чтобы унизить своего собрата, а чтобы легче доказать, что духовенство занимается не тем, чем следует, читает не то, что должно. Книг духовного, серьезного, научного содержания не у всякого священника можно встретить, но непременно найдется какой-нибудь иллюстрированный журнал. Ни в одном приходе нашей местности нет для народного чтения листков, напр. «Троицких».Но улучшились ли бы отношения духовенства с прихожанами, если бы духовная литература взяла среди духовенства перевес над светской? Духовная литература не вызывала ли бы нас быть более сосредоточенными и внимательными к своему делу? Статьи богословского и особенно практического (пастырского) характера не побуждали ли бы нас чаще поверять самих себя и почерпнутое сведение прилагать к делу? А все это не повело ли бы к сближению с прихожанами и к серьезному, пастырски деловому, а не официальному только отношению к ним?Священник Василий Афонский№ 46. Ноября 10-гоИсидор, митр. Новгородский и С.-Петербургский. Архипастырское воззвание к духовенству Новгородской епархии // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 301–310.Возлюбленным о Господе братиям и сослужителям, достопочтенным пастырям церкви новгородской, благодать и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа (1Кор.1:3).Прошло более года, как Святым Синодом обнародованы Высочайше утвержденные правила «о церковно-приходских школах». Всякий из вас понимает всю важность этих правил и всю обязательную силу их в деле вашего служения. Вследствие такого понимания некоторые из вас, к нашему немалому утешению, устроили уже такие школы при своих церквах; другие желали бы последовать их примеру, но не видят средств к тому; иные, наконец, как будто выжидают, что сделают другие.Не могу не благодарить первых я, преподавая им благословение Божие, молю Господа, да споспешествует Он им Своею благодатию; вместе с тем не могу не пожелать, чтобы подражали им другие.Кому дан в заведывание сад, тот не может не возделывать его, если желает пользоваться плодами и не хочет, чтобы он заростал негодными растениями. Кому отведена нива, тот пашет ее и засевает в надежде на получение с нее хлеба. Кому вверено училище, тот не может не заботиться, чтобы ученики его не оставались без дела, и думает всячески об их образовании. Вам, пастыри духовные, вверены духовные виноградники – приходы, с тем чтобы вы со всем старанием возделывали их и отдали в свое время отчет Господу: можете ли, поэтому, оставаться равнодушными к судьбе сих виноградников? Каждому из вас дана для обработки духовная нива – души, освященные кровию святого и пречистого Агнца Христа и возрожденные благодатию Духа Божия, – дана, конечно, не с тем, чтобы вы запускали ее, подобно нерадивому земледельцу, но тщательно возделывали ее, очищая от сорных трав и засевая семенем божественного учения, вверенным вам от небесного Сеятеля: думаете ли, что эта нива сама собою будет приносить обильную жатву без усиленных трудов с вашей стороны? Не покроется ли она тернием и волчцами всякого рода, если вы оставите ее без обработки? Вашему руководству вверены ученики небесного Учителя, Который основал на земле вселенское училище – Свою святую Церковь, – вверены без сомнения не для того, чтобы они проводили время праздно, но чтоб услышали и уразумели божественное учение, узнали как истины спасительной веры, так и правила христианской нравственности, чтобы, озаренные высшим божественным стетом,128 они познали, что есть воля Божия благая, угодная и совершенная (Рим.12:2) и научились исполнять эту волю, жить не для одной земли, но и для неба, – чтобы поняли, что они явились на свет и возрождены в св. крещении для приобретения нетленных венцов правды (2Тим.4:8) путем добродетельной жизни: думаете ли опять, что все это достижимо для них, коль скоро вы не будете учить их разумно – с известною последовательностию и постепенностию, терпеливо, неусыпно?Христианин, как ученик откровения, как последователь Христа, как сын Церкви Божией и наследник царствия небеснаго, тогда будет соответствовать своему званию и избранию, когда узнает истины откровеннаго учения, выразит их в своей жизни и деятельности, с помощью благодати Божией распяв плоть свою со страстями и похотями и воплотив в себе в известной мере дух и характер Христа Иисуса, Который смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп.2:8): а этого он может достигнуть не иначе, как при вашем учительстве, под вашим бдительным руководством. Вникните в дело ближе.Вот рождается младенец. Как потомок падшаго Адама, он рождается существом грешным и может погибнуть, если не будет сподоблен благодати возрождения, если родители его не придут к вам и не попросят вас совершить над ним таинство св. крещения. А если родители не принесут или понесут его к какому-нибудь начетчику – раскольнику? В предотвращение этого не обязаны ли вы вразумлять их, чтобы не откладывали своей заботы о крещении новорожденнаго? Не ваш ли долг разъяснить родителям как необходимость св. крещения для их детей, так и обязанности их, как и приглашаемых ими восприемников, по отношению к возрожденным?Дети, восстановляемые посредством таинств в состояние невинности, вводятся в новый христианский мир и делаются живыми членами этого мира, становясь храмами Духа Божия и таинственно соединяясь со Иисусом Христом, как с истинною виноградною лозою (Ин.15:1); как члены христианского мира, они входят таким образом в живое общение не с жителями только земли, но и с обитателями неба. Нельзя не радоваться, что они получают столь высокие дарования и такие неоцененные преимущества; но нельзя в то же время не подумать, какая трудная задача предстоит им в жизни. Не забывайте, что этим малюткам придется жить в грешном мире, что самое семя благодати положено в немощную, поврежденную грехом природу, и сила благодати должна изменить эту природу, удалив из нее все страстное, греховное, и сообщив ей святое и божественное. Из обитателя грешного мира преобразиться в достойного наследника царствия небесного – вот задача, которую должен решить христианин, являющийся на краткое время в этот грешный мир. Думаете ли вы, что он верно решит эту задачу сам собою? Можете ли успокаивать себя мыслью, что родители помогут ему решить ее благополучно или сделают это восприемники, которые пред св. Церковью обязуются восприемлемых ими от св. купели научить вере и благочестию? Но современная жизнь ваших прихожан наглядно вам показывает, насколько может быть основательна подобная надежда.Мир несомненно погиб бы в волнах греха, как погиб первобытный мир в волнах потопа, если бы не пришел на землю Спаситель мира – Иисус Христос и не совершил дела нашего спасения, если бы не ниспослал к нам Духа Утешителя и не основал на земли Своей Церкви – с благодатию таинств и с истиною Своего божественного учения (Ин.1:17); так погибает и всякий член этого мира, не участвующий в благах, принесенных в мир Христом Спасителем, так – прибавлю – может погибнуть и христианин, если не сумеет воспользоваться благами, которые даются ему при вступлении в среду христианского мира. Кто же дает ему это умение, как не вы, духовные пастыри, которые на то и поставлены, чтобы вверенный вам народ приводить ко Христу и открывать ему возможность участвовать в благах царства Христова?Младенец после св. крещения начинает жить новою, духовною жизнию, как живет он жизнию естественною: необходимо позаботиться о поддержании и развитии в нем этой новой жизни. Важно сохранить в возрожденном чистоту и невинность, – и в первое время совершается это, без участия дитяти, при благоприятствующей тому домашней обстановке: здесь ваша обязанность содействовать устроению этой обстановки, с удалением всего, что может растлевать душу дитяти; если в это время, при посещении прихожан, вы благословите и приласкаете дитя, то открываете тем самым доступ к его сердцу на будущее время, возбуждая в нем доверие и любовь к вам и уничтожая страх, который нередко гонит от вас то или другое дитя, благодаря неразумению окружающих его. Но когда дитя начинает действовать сознательно и стремиться к самостоятельности, когда оно переходит из детского возраста в отроческий и, неправильно поступая, может впасть в грех: то наступает для вас пора действовать на дитя простыми наставлениями и помочь его родителям, чтобы оно оставалось в ограде церкви чистым и святым, каким вышло из купели крещения, или умело каяться, если по несчастию впало в грех. Особенное ваше внимание должно быть обращено на первую исповедь детей: указать им великое значение сей исповеди лежит на вашей преимущественно обязанности, как и приготовить их к первому сознательному причащению. Когда являются к вам семилетние дети, чтобы под вашим руководством приступить к таинственной вечери, то они ждут от вас живого слова, которое бы, как искра, просветило и оживило их, так как, приступая к таинству св. причащения, они не только идут на свидание с Невидимым, но и входят в таинственный союз с Ним, – более притом тесный, чем в каком находятся с своими плотскими родителями. Кто из вас примет во внимание всю важность минут, какие тогда переживают дети, тот поймет, что от этих минут зависит, часто, правильная или неправильная, постановка всей их последующей жизни. А если так, то ревностный пастырь может ли не думать об этих минутах в жизни детей раньше, чем они наступят, и не постарается ли он особыми наставлениями, приспособленными к пониманию детей, раскрыть им с одной стороны все несчастие греха, которым люди сквернят свою богоподобную душу, с другой блаженство общения со Христом, пришедшим в мир грешные спасти? А отсюда само собою понятно, что учительство ваше по отношению к детям должно начаться не в храме и даже не в начальной школе, но еще в домах родителей сих детей, следовательно в тех селениях и деревнях, которые вы посещаете со св. крестом напр. в Рождество Христово, в Светлое Христово Воскресенье и в другие праздники. И кто совершает эти посещения с надлежащим вниманием и пользуется ими, как случаями, самыми удобными для просвещения и утверждения в вере своих прихожан и особенно юнейших между ними, детей их, тот достоин всех благословений неба, как исполняющий дело «внутренней миссии» и являющийся подражателем св. апостолам, которые ходили всюду с проповедью Евангелия во исполнение известной вам заповеди небесного Учителя: шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Св. Духа, учаще их блюсти вся елика заповедах вам (Мф.28:19,20).Благо детям, если их духовные отцы, изустно сообщая им первоначальные наставления (подобные древним оглашениям) в истинах веры и основных началах нравственности, скоро сознают, что изустные наставления недостаточны, так как не прочны, – и придут к мысли, что эти наставления будут яснее поняты и прочнее усвоены с помощью грамоты – и именно той грамоты, которая введена в славянский мир первоучителями славян – св. Мефодием и Кириллом (которых память так торжественно праздновалась 6 апреля); потому что посредством этой грамоты передает нам Церковь все сокровища, необходимые для просвещения верующей души. Такое сознание побудит ревностных пастырей подумать об учреждении школы, хотя бы, самой элементарной, при своей приходской церкви, если нет никакой другой: как вожди народа православного, они поймут, что такая школа совершенно необходима в мире христианском. В самом деле, как может быть человек разумным христианином, сознательно верующим и истинным поклонником (Ин.4:23), если он умом и сердцем не усвоит себе истин христианства? А как он усвоит эти истины без научения от пастыря? Притом, где удобнее может совершаться это научение, как не в начальной школе при церкви? Как успешнее наконец достигнуть этого, если не при посредстве грамоты, какая употребляется самою церковью, т. е. церковно-славянской? Как в древней христианской церкви были огласительные училища, в которые посылались язычники или иудеи, желавшие принять христианство, прежде чем получали св. крещение, так теперь должны быть при церквах школы, в которых преподавались бы начальные понятия христианства детям, уже получившим благодать св. крещения. Само собою разумеется, что характер этих школ должен быть особенный, небесный, а не земной; учредители их должны иметь в виду не столько выгоды временной жизни, сколько блага вечного царствия, и своими уроками помогать детям входить в общение с Богом, как их любящим Отцем, – сближать их с Церковью, которая есть и хранительница откровения, и сокровищница благодатных даров Божиих; и попечительная мать их.Итак школа, о которой заботится в настоящее время церковное правительство, совершенно необходима, – но где взять средства для устроения ее? Ключ к решению этого вопроса находится в пастырской ревности, которая – несомненно – найдет способы действовать благоуспешно на поприще духовного просвещения народа в настоящее благоприятное время, как с утешением вижу это в некоторых из вас, нашедших уже средства к открытию школ. Школа, правильно организованная и благоустроенная, с особым помещением, учебниками, со всеми классными принадлежностями, конечно, потребуют немалых средств и для вас без посторонней помощи не возможна. Вы на первый раз и не задавайтесь мыслью завести такую школу при решительном отсутствии средств; но сделайте то, что возможно для вас в виду настоятельных требований времени: усильте учительство, не ограничивайте его одним храмом и временем богослужения, помня, что в храме вы имеете в виду преимущественно взрослых и беседуете о предметах, которые могут быть не известны или не понятны детям; найдите время и место для наставлений вне храма и богослужения; старайтесь сблизиться с детьми прихожан и сколько возможно чаще беседуйте с ними о вере и нравственности, раскрывая их христианский смысл и уясняя им требования христианской совести, где бы это ни пришлось, в вашем ли собственном доме, в церковной сторожке или в домах прихожан. Если вы заведете такого рода собеседования и будете вести их правильно, в известном порядке, пригласив к участию в этом деле и других членов причта (диаконов и псаломщиков) или ваших жен и детей, коль скоро они получили соответственное образование, то – поверьте – такие собеседования не останутся без благих последствий. Они послужат основанием просвещения, которое будет началом живота вечнаго (Ин.17:3); они будут семенем, из которого в непродолжительном времени вырастет правильно-организованная школа: ибо те же попечительства, которые заведены при большинстве церквей и в настоящее время действуют недостаточно энергично, увидят необходимость прийти к вам на помощь и дадут средства для учреждения школы. А если бы где не оказалось попечительств со средствами, то почему бы не завести епархиального братства, как это заводится теперь во многих епархиях? Тогда, наверное, не одни духовные, но и все благомыслящие из светских примкнут к этому просветительному союзу и окажут, каждый по мере сил, свое содействие; ибо все ныне чувствуют ненормальность явлений в жизни народа, все понимают, что он с каждым годом удаляется не только от идеала христианской жизни, но и от начал естественной нравственности. Соединившись для достижения просветительной цели, члены братства при энергии и единодушии несомненно отыщут средства и к открытию и к поддержанию многих церковно-приходских школ, лишь бы только не ослабевала ваша пастырская ревность. Помните, что враг всякого доброго дела есть холодность к нему. Если вы охладеете к делу духовного просвещения, то охладеют вместе с вами и другие, и не только охладеют, но и удалятся от вас, тогда как в начале готовы были с усердием помогать вам: ревность, составляющая отличительную черту истинного христианина (помните) должна одушевлять преимущественно пастырей церкви.В надежде на содействие вам со стороны христианского общества, молю вас, пастыри церкви Новгородской, поревнуйте о деле духовного просвещения, так важном и так благопотребном в настоящее время. Вы сами очень хорошо знаете, что учительство (Мф.28:19–20) есть важнейшая и самая существенная ваша обязанность: для того вы и образование получили в рассадниках духовного просвещения; для того просили себе и священства, как свидетельствуют о том отобранный от вас пред посвящением «ставленнический допрос» и данная вами «присяга»; тот же долг указан вам и в «святительском поучении»; о том же напоминает постоянно и данная вам священническая «грамота», которою повелевается «вверенныя вам люди учити благоверию, заповедем Божиим и всем христианским добродетелем по вся дни»; для этого вы получили и особую благодать в таинстве священства.Умоляя вас, возлюбленные, как соработников у Бога (1Кор.3:9) на Его благодатной ниве, не вотще благодать Божию прияти вам (2Кор.6:1), считаю долгом присовокупить ко всему сказанному, что учительство в церковно-приходских школах будет для вас самым могущественным средством для благотворного влияния на вверенный попечению вашему народ: раз овладев посредством начальной школы детьми, вы будете владеть ими и в юности, когда особенно важно и необходимо ваше влияние на них, и в лета мужества, когда они сами будут хозяевами и главами семейств и не перестанут дорожить вашими советами, и в годы преклонной старости, когда вы одни останетесь для них утешителями пред исходом их в жизнь будущую. Не забудьте только, что здравое слово учения должно быть не разлучно в нас с доброю христианскою жизнию.Благословение Господне да будет на вас и на трудах ваших, предпринимаемых для просвещения душ, вверенных попечению вашему.Исидор митрополит Новгородский и С.-ПетербургскийДмитриевский А. Праздник в честь Покрова Пресвятыя Богородицы и величание для него // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 311–316.Причиною установления празднества в честь Покрова Пресвятыя Богородицы было, как известно, событие129, имевшее место в истории Византийской империи и в частности в стенах Константинополя, в так называемом храме Влахернской Божией Матери130. Тем не менее совершение этого празднества, составление для него торжественной службы принадлежит всецело православной Руси, от которой впоследствии уже позаимствовали ее и южные славяне. Что было причиною установления у нас этой службы остается и доселе вопросом не решенным. У проф. Голубинского в его «Истории Русской Церкви»131 указаны все существующие мнения относительно причин установления этого праздника и службы, а равно и его личные соображения на этот счет. Но как бы то ни было празднество установлено, и у нас совершается в настоящее время торжественное богослужение на этот праздник. Однако прежде чем занять свое настоящее место в ряду других празднеств, оно должно было пройти длинную историю и выдержать борьбу даже с предрассудками времени.Праздник в честь Покрова Пресвятыя Богородицы установлен на Руси в XII веке132, но служба на этот праздник явилась не раньше XIV века. По крайней мере, мы впервые в памятниках этого времени находим службу для этого праздника133. Причем, нужно заметить, что служба для настоящего праздника со всенощным бдением предоставлена была всецело «произволению» настоятеля134. В памятниках XV, а особенно XVI веков служба в честь Покрова Пресвятые Богородицы вытеснила уже службу более древнего времени, т. е. службу в честь апостола Анании, и заняла первенствующее значение135. Есть, впрочем, памятники, в которых служба апостолу Анании стоит наряду с службою праздника Покрова Пресвятыя Богородицы136. В конце XVI века, а особенно в XVII веке, под влиянием господствовавшего в то время права иметь каждому более или менее известному монастырю свой «Обиходник» или Устав, служба в честь Покрова Пресвятыя Богородицы не только заняла первое место в церковном Уставе, но стала пополняться такими подробностями и деталями, которые имели место только в праздники двунадесятые в честь Пресвятой Богородицы. Мы разумеем внесение в службу этого праздника особого величания и припевов на девятой песни137. Но тот же XVII век едва не изгладил совершенно из наших богослужебных памятников рассматриваемую нами службу. Когда был поднят вопрос об исправлении нашего церковного Устава при патриархе Иоакиме и приступлено было к печатанию Типикона 1682 года, то книжные справщики московского печатного двора, при своих работах, следуя, «по указу святейшаго патриарха с архиереи, во всем греческим Уставам и Минеям и славенским правленным Часословам и Трефолою Львовскому, и славенским Уставам харатейным и Филаретову во именах и тропарях и кондаках неизменно»138, пришли к такому убеждению, что эта служба лишняя и сделали на полях «кавычнаго» Устава № 1373 (Моск. Тип. библ.) пометы: «Покрова-ж служба в греческих книгах несть» или: «службы Покрова Богородицы в греческих ни в каких несть» (л. 188). Оставалось таким образом нашим справщикам грекофилам стереть и эту службу с лица нашего славяно-русского Типикона, как это они сделали по отношению к другим службам в честь русских святых, канонизованных на местно-русских соборах139, но по отношению к этой службе они не отважились поступить подобных образом. Причиною этого, очевидно, было то обстоятельство, что праздник Покрова Пресвятые Богородицы праздновался в русской Церкви с глубокой древности и пользовался особенным уважением у русского народа. Поэтому ограничившись вышеприведенными замечаниями относительно отсутствия службы в честь Покрова Пресвятые Богородицы во всех греческих книгах, наши справщики 1682 года прибавили относительно ее следующее замечание: «В той же день (т. е. 1-го октября) аще восхощет настоятель праздновати Покрову Богородицы с апостолом Ананием и апостолом Романом и после сице»140. Очевидно из этого замечания, что справщики Типикона 1682 года празднику Покрова Пресвятой Богородицы не придавали особенно важного значения, и совершение службы, а равно и самое празднество было предоставлено ими всецело воле настоятеля, который мог и не совершать этой службы. Однако, наше рабское следование Уставу греческой церкви с потерею даже чисто-русских памятей и служб им со страниц нашего Типикона продолжалось, как известно, только до 1695 года. В это время справщики снова возвратили на свои места многие памяти местно-русских святых и знаменательных событий, имевших место в истории нашего отечества. В частности, по отношению к рассматриваемому нами празднеству, Типикон 1695 года сделал, между прочим, то, что празднество в честь Покрова Пресвятыя Богородицы было введено в круг обязательных для всей русской Церкви, и только совершение службы в честь этого празднества и именно всенощного бдения было предоставлено воле настоятеля. «В той же день (т. е. 1-го октября), читаем мы в современном Типиконе, который представляет почти дословную перепечатку Типикона 1695 года, празднуем Покрову Пресвятыя Владычицы Богородицы и Приснодевы Марии. Аще ли храм ее, или изволит настоятель совершити всенощное бдение, и поем службу ее сице» (изд. Киев. 1824 г. л. 81 об.). Несмотря однако, на такое замечание относительно службы в честь Покрова Пресвятыя Богородицы, которая торжественно совершалась лишь в храмовых церквах и по воле настоятелей, практика предшествующего времени, ведущая свое начало с глубокой древности возымела перевес над замечанием церковного Типикона. Служба Покрову Пресвятыя Богородицы стала совершаться не только повсеместно, но и торжественным образом, и притом так, что заслонила собою совершенно службы другим святым, память которых стоит в Уставе под первым числом октября. Но так как справщики XVII столетия, отодвинувшие было службу в честь Покрова Пресвятыя Богородицы на второй план, значительно сократили эту службу против оригиналов XVI и особенно XVII веков, то в практике богослужебной, при торжественном повсеместном совершении этой службы, оказался скоро же недочет. Так, напр., при выполнении полиелея,141 положенного для сего празднества в Уставе, необходимо было знать – какое нужно петь величание на этом полиелее? В древнейших рукописных Типиконах величание на этот праздник писалось на ряду в службе, справщики же XVII века, исключив самое величание, оставили в Уставе одно неопределенное указание на полиелей. Пастырям русской Церкви предоставлялся таким образом полный простор – изобрести величание своего собственного ума. И мы видим, что в богослужебную практику нашей Церкви входит довольно безграмотное величание на этот праздник, которое поется и ныне не только в Великороссии, но и в Малороссии. Это величание читается так: «Величаем Тя, Пресвятая Дево, Мати Христа Бога нашего и чтем честный Твой Покров, юже святый Андрей виде на воздусе, молящуюся за ны». Только в некоторых местах и весьма немногих это безграмотное величание заменяется обычным величанием, «Достойно есть величати Тя Богородицу», установленным для праздников общих в честь Пресвятой Богородицы.По нашему же мнению, чтобы избежать вышеуказанной безграмотности, режущей ухо молящихся, которые внимательно прислушиваются ко всему, что поется и читается в церкви, необходимо для восполнения недостающего обратиться к тем памятникам, первоисточникам настоящей службы, которые послужили образцом для нея. Так, напр., если мы обратимся к рукописным Уставам XVI века, то в них мы найдем, кроме обычного величания для Богородичных праздников «Достойно есть», другое прекрасное величание, составленное применительно к воспоминаемому событию. Это второе величание читается в Уставах XVI века так: «Величаем Тя, Пресвятая Дево, Мати Христа Бога нашего и всеславный славим Покров Твой»142. Величание это, составленное, очевидно, по образцу величания на праздник Успения Пресвятые Богородицы, не многословно, вполне прилично празднику, а главное лишено грамматических несообразностей, неприятно поражающих очень многих из молящихся. Мы от души желали бы, чтобы пастыри Русской Церкви ввели в практику эту формулу величания на праздник Покрова Пресвятые Богородицы и с этой целью сделали настоящую историческую справку.А. ДмитриевскийГр. Смирнов. Пастырский характер древнерусского священника, по сознанию и воззрениям на него тогдашнего общества и духовно-административной власти143 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 316–329.Если взглянуть на древне-русского священника, как на духовника, на его отношения к своим детям духовным, к их нравственным нуждам, то и здесь, в этом важном деле, – в деле исповеди, пастырский характер выразился в тех же явлениях, в тех же результатах, в том же внешнем, чисто обрядовом направлении, со всеми его крайностями и недостатками. Известно, что на священнике главным и существенным образом лежит беспристрастно строгий надзор за его прихожанами, в деле веры и нравственности. Как представитель веры и жизни, по началам и требованиям христианским, древне-русский священник, естественно, должен был совмещать в лице своем строгого и неподкупного судию, с единственною, благотворною целью искоренять долго и упорно державшееся так называемое двоеверие, со всеми его темными и печальными последствиями, и содействовать, таким образом, насаждению и утверждению правил доброй нравственности, по духу и смыслу христианства. Осуществить такую высокую задачу пастырского служения нелегко, особенно при том положении, которое занимал древнерусский священник в среде грубого, суеверного и двоеверного народа. Нет сомнения, что иметь дело с совестью вообще трудно, тем более трудно иметь дело с совестью такой грубой массы, которая, помимо нравственных своих недостатков, имела исключительно обрядовое направление со всеми крайностями воззрения и на дело исповеди. Древнерусский человек смотрел на исповедь не как на всецелое раскрытие совести пред Богом и священником, в самых глубочайших и сокровенных ее изгибах, а скорее и вернее исповедь имела для него значение как что-то внешнее, формальное, что-то такое, чего он, в простоте своего сердца, не мог представить себе иначе, как под образом внешних наказаний, под формою епитимий, точным и аккуратным исполнением которых обусловливалось все спасение его души. При таких воззрениях древнерусского человека на исповедь, на её значение и на её требования, очевидно, и пастырский характер священника, как духовника, в деле исправления нравственности, не мог простираться далее внешних наказаний, под разными формами, более или менее строгими, нередко даже грубыми, смотря по важности преступлений. «Подобает, – писал один иерарх, – всяким образом исправляти и возбраняти злобу наказанием и учением, возвращати на правоверное учение, да тем служением страхом останутся тыя злобы и на веру благообразную преложатся. Пребывающу же тако и не преложащуся не дати им святого причастия. Аще мужу или жене словесы наказанием показати и обратити от злых, якоже и от зла непреложни будут, яро их казнити на возбранение злу, но не до смерти убивати»144.Но чаще всего и больше всего употреблялись так называемые епитимии, на которые древнерусский человек смотрел в высшей степени снисходительно, как на лучшее и верное средство успокоения и умиротворение его совести. Сами иерархи наши в наставлениях своих священникам придавали епитимиям не только важное, но даже обязательное значение: «Аще поп не даст епитимии исповедающим грехи и самоволием прощает, проклят есть святыми отцы, противник есть Божий и законопопиратель»145. Да и сами священники обязательному значению епитимии придавали весьма важное значение, нарушение которого влекло их к чистосердечному раскаянию. «Согреших, кается один священник, давал причастие недостойным, мзды ради прощая, и епитимиею ни утвердих, ни запретив». Благодаря этому и только именно этому обязательному значению епитимии, священники могли простирать свою власть до такой степени, что некоторых из своих духовных детей предоставляли в свою волю ходити, лишая их тем самым общения с собою, как духовным отцем, своего заступничества и покровительства. Насколько, благодаря подобным мерам, как исправительным средствам, достигал священник своей цели, трудно сказать, хотя в этом отношении положение его было гарантировано его авторитетом. Но чем объяснить то непонятное, несмотря на авторитетность священника, явление, что священники, в деле исправления нравственности прихожан, прибегали к светской власти?… «Человецы немощь волжбою лечат и паузы чарами; бесом требища приносят и беса глаголемаго трясцею творят пишут на яблоце слово и кладут на престоле в год службы. се проклято есть. Господь но рече целити чарами, ни встречею, ни в полаз, ни в чех веровати, то поганско есть дело, аще ли от крестьян сотворит кто тако, горше поган осудится, аще о том покаяние непримут, аще ли неции деют злая и духовного не слушают учения и не каются тации подъимут поделом законное мучение, и великим градским властелям не щадити зло творящим пред Богом, но казнити я льстецы, хульники, ротники, тати, чародея, да страх видевше казни Бога убоятся. Властели да нещадят зло творящим, да сами пред Богом с ними осудятся в муку»146. Встречаются также факты, что многие священники, как духовники, отказывались, якобы невежи и несмысленные, принимать иных, приходящих к ним на покаяние. «Если кто придет ко мне на покаяние, спрашивал один священник, то льзя ли мне, владыко, отослать его к иному духовнику?» – Грешно не принимать, отвечал владыко. – Но я невежа и несмыслен, говорил духовник. – Владыко отвечал: он хочет пред тобою открыть все, любя тебя, а к иному не пойдет, или не исповедует всего, стыдятся; в таком случае пусть будешь ты святой муж, начнешь творить чудеса и воскрешать мертвых, но если не примешь, идти тебе в муку, если же примешь, но не управишь, то тоже, а он без греха147. Бывали и такие случаи, что желающих каяться отсылали к другому духовнику, руководствуясь, при этом, советами самих иерархов. Так один иерарх писал: «Если кто захочет от одного отца-духовного идти к другому, то скажи ему: отпросись у него. Если же не хочет прогневать того отца, но решится тайно принимать его, то скажи: бери у него молитву и дай подарок по прежнему, а со мной держи исправление тайно и слушай меня, познай, что если ты таков же будешь у другого, как и у того, то нет пользы для тебя»148. Переходы от одного духовника к другому не устраняли, однако, затруднений священника, как духовника. «Если человек кается, а грехов у него много, как поступать? спрашивал один духовник. Святитель Иоанн повелел тогда же налагать епитимию, но назначить что-нибудь малое, да обучится, потом понемногу прибавлять, но не слишком отягчать»149. «Послушайте, любимицы и честнии попове, писал другой святитель, яко аз многогрешный, яко другие попове неприемлют многогрешного человека в покаяние. То таковии затворяют от человека Божие царство. Про то же и самим будет затворено. Не токмо же тако, но и суд зол обрящут. Сам бо Господь рече: не приидох праведных призвати, но грешных на покаяние. Приимши же покаяние коего либо человека, сицю дати заповедь: малоумным и разумным, а богобоязливым великую заповедь дати, тии претерпевше добре, больше спасение получат. А многогрешным, рекше невежам, малую заповедь дати, да неступивше и отчаяся погибнут»150. В одной рукописной Кормчей говорится: «разумейте, како дрыжати дети, но слабо, да не лениви будут, ни жестоко, да не отчаются, ни дару деля прощающе, ни взятию деля наказующе. Разумейте, кого отлучити от тела и крови Господней, кого от церкви, кого от оглашенных, на колико время. Аще сам недоумееши, проси умеющего, не стыдися, прося бо пути божественного и ины наставити нань, а не прося слеп ходит, и слепый у него кается»151. Из одной рукописи соловецкой библиотеки видно, какие качества и какие приемы требовались от священника, как духовника, в деле исповеди. «Аще обрящеши ерея мужа духовна и разумна, то без смущения повежься ему, не яко к человеку, но яко к Богу и будь послушлив, а не слушая бо ерея добре учаща, то почто ся каятися, такобо ся каю непроицену быти о гресех: послушливым человеком спасение есть. Пришедшю кому на исповедь и поим его в тайно место и чисто и беседу с ним побеседуй прежде исповедания испытай его: всем ли сердцем кается и всею душею и верою заповеди Господня начнет ли хотеть прияти, или повеленное тобою творити радостным сердцем веселым, да аще начнет ти тако хотети, то приими его, аще ли не тако, то не почини чужими грехи, но пецися своею душею; аще ли паки добраго и послушливаго не приимиши, не научити его, аще и вельми грешен не будет послушлив, то со злыми имаеши ослушен быти; аще свят еси, начниже казати повесть сию даже и доселе. Тихим лицем и кротким сердцем и веселым добре прииде брате или чада каяться о гресех своих к милостивому Богу Господу нашему Иисусу Христу. Не слушая учителя добре учащаго, погиб еси, а не добре прави кормник не токмо имения своя потопит, но и сам утонет. Тако и поп неумея учити, то и сам погибнет, да того ради подобает ерею быти умну и разумну и мудру, а кающемуся быти кротку и смирну, покорливу и послушливу, и тако обою Бог введет в жизнь вечную, и вся крестьяны такие суща ты ерею Христа Бога нашего неубойся, ни сумнися, ни устыдися лица человеча. Аще ли царь есть, или князь, или судия, или воин, ты бо еси всех сильней и больше и крепче и, занеже Богом поставлен раб еси и слуга Христов»152.Из обозрения этих немногих данных очевидно, что положение древне-русского священника, как духовника, было хотя и затруднительно в некоторых случаях, но за то и небезвлиятельно, по крайней мере, внешним образом, проявляясь в формах довольно строгих. Такого рода факт свидетельствует о том, что древне-русский священник внушал, следовательно, доверие и уважение к себе духовных детей, которые в налагаемых на них наказаниях видели достойное и справедливое возмездие за свои грехи. А что грехи в тогдашнее время, при тогдашних грубых нравах, при тогдашнем двоеверном миросозерцании, были слишком тяжки и велики, об этом имеется много печальных свидетельств. Священнику, как духовнику, приходилось, в силу этого, и бранить, вельми бранить своих духовных детей153), и подвергать телесным наказаниям, и предоставлять в свою волю ходить, и отлучать от общения с церковью, и прибегать к светским властям для наказания непокорных, строптивых, да страх видевше казни – Бога убоятся. Правда, священникам, как духовникам, советовалось иметь всякое утешение, кротость и любовь к кающимся, но смущаться их грехами, хотя, прибавим, и нельзя было не смущаться. «И посему воздвигнет исповедающегося, и вопрошает его с любовию, и тихостию и со смирением, моля его много да не усрамляется лица человека. Достоит нам отцем духовным испытывати чада исповедающего, мужа, или жену, не срамлятися отцу чада, или чаду отца. Суть бо отцы, иже не испытают срама чад своих и сами ся погубляют в неразумии. Да не мозите ся срамляти, но изстязайте многоплетенное кровомешство и различная согрешения. Несть един, ни два, ни три, ни четыре, ни пять, но случается и с двема сестрами, но есть еже отцев род, или материн, доводит ненавистник добру диавол брата с сестрою, мати с сыном, отец с дщерию… с скотом многоразличная согрешения. Друзии пакы чародеют, удавления, отравы и вся на ряду исповесть154). «Неподобает заповедати противу греху, но еже изволит хранити155). «Его же аще видит смирена и скрушена сердцем створша и преложша себе и верна и милостива и сему исповедавшуся благоразумно и покаявшемуся с рассужением и искушением, облегчати заповеди, и пакы егда слышит некоего исповедающа ему грехи многи и беззакония, не подобает ему дивитися о сих, ниже зрети на множество прегрешений, аще и паче естества будут156.Нетъ, кажется, надобности говорить о том, что только путем увещаний, наставлений и вразумлений, путем кротости и любви можно вполне достигнуть благих результатов там особенно, где дело идет о совести, о священном долге относительно исполнения христианских обязанностей. Наказания, в какой бы форме ни выражались, не могут служить действительно лучшими и действительно полезными средствами в деле исправления нравственности вообще, в деле же исповеди в особенности. Это сознавали, это понимали, хотя и по своему, и сами священники, и сами иерархи, особенно последние. Но чем объяснить то печальное явление, что с течением времени, древне-русский священник, мало-помалу, утрачивал свои права даже и в тех случаях своего пастырского служения, где влияние его почти было бесспорно, значение действительно, власть авторитетна? Чем объяснить, наконец, то явление, что не только духовно-административная власть, но и светская должны были, с течением времени, обратить особенное внимание на те в религиозно-нравственной жизни неурядицы, которые со стороны древне-русского священника стали повторяться чаще и чаще, со стороны же древне-русского человека все более и более выражались в уклонении от исповеди и св. причастия? Объяснением этих печальных явлений, в значительной степени может служить постепенная утрата самим священником своего пастырского характера в таком важном деле, как дело исповеди. Выходя, по большей части, из низших слоев общества, священники отражали на себе и те худые привычки и нравственные недостатки, которые свойственны были обществу, следовательно не могли быть вполне исправными духовниками. Правилами того времени запрещалось не пришедшему в целомудренную старость священнику принять к себе на исповедь лиц женского пола «да не помышлением соблазняется, ибо диавол со женами творит брань людем»157; священник же, пришедший в старость и имеющий жену, может принимать к себе на дух женщин, юный же иерей отнюдь да не смеет их приять; если же была настоятельная нужда исповедывать ему женщину, то она должна стоять с покрытою головою и неоткрывать лица своего, должна исповедываться в прусте церковном, при отпертых, наружных дверях соблазна ради158. «Юнии ереи еще сущи отнюдь да не смеют прияти ни едину душу ко исповеди»159.Такие правила по отношению к юным иереям, с одной стороны, характеризуют взгляд на женщину вообще, которую, заметим, вопрошати много паче достоит, в деле исповеди, с другой стороны, бросают неблаговидную тень и на самих иереев, вызвавших подобные правила. Действительно, в те времена за многими священниками замечали такие пороки, которые унижали их сан. «Согреших, говорит о себе древне-русский священник, давах причастие недостойным, и мзды ради прощая и величества сана ради, паки стыдяся сана духовнаго, и епитимьею ни утвердих, ни запретих, но недостойно того причастих, и от причастия и от исповедания мзды приимах»160. «Согреших твари поклонихся и боготворих солнце и месяц и елико от твари Божии и под тварию»161. «Согреших в чаровных делех, волховных бабах, словеса хулна Богу принимах, еже смеровати навыкоша измывати и крылатых нарицающа человека, Божию образу поругающе, но мняще и живити, но паче погубляя и наузы от них нося»162. «Согреших наузы вяжа на себе и к волхвом и обоянником и чародеям ходих»163. «Аще который отец духовный имеет творити волхвования, да ся извержется сана, а писания та на теле его да сожгутся»164. «Сия заповедуем ереом, яко самим ходити в заповедях, преданных им, а потом и люди вся учити и прележно всегда не мзды ради некыя, или еребра, или злата, но спасения ради душа своея»165. «Суть бо они неучением разума хулити имя Божие творят, в безстрашии учения разум погубивше, и не вопросити хотят, ни учатся, о утробнем гладе сетуют и вретятся, а о душевнем гладе никакоже не пекущеся»166. Вы же о сих всех небрегосте… И от нашего смирения благословения не требуете и духовнаго назидания не ищете, и о церковном исправлении и о своем спасении и о стаде своем не брежете, и всяко заблудистеся от праваго пути, и того ради священство свое зле храните»167. «Ведомо нам, что в городах и в селах, христиане живут без отцев духовных, многие помирают без покаяния, а о том нимало не радеют, чтобы исповедать грехи свои и телу и крови Господне причаститися, а священники их о том не учат и на покаяние не призывают»168. «Православные христиане уклоняются к бесовским прелестям, а отцев духовных и по приходам попов и учительных людей наказания не слушают и за наказание отцем духовным и приходским попом и учительным людем поругание и укоризну и безчестие и налог делают»169. «Слышим, что ваши духовныя дети незаконно женятся, в родстве и сватовстве поимаются, а иные пятым и шестым и до седьмаго брака совокупляются и святые Божия церкви грабят и разоряют»170. «Ради священнического многого невежества и нерадения о врученном им Христове стаде и неприлежания деля и непопечения, и растленного ради и бесчинного жития, мнози христиане отлучишася церковного входа и молитвы и о гресех своих покаяния и исповедания и приятия тела и крове Христовы лишишася»171.При тех недостатках, какими страдал древне-русский священник и по собственному признанию, и по свидетельству других, пастырский характер его, как духовника, еще более понизился, когда светская власть, в своей ревнивой заботливости об исправлении общественной нравственности, приступила к таким мероприятиям, которые только разъединяли духовных отцов с своими духовными детьми, придав первым значение полицейское в таком важном деле, как дело совести… «Велети священником научати прихожан своих мужескаго и женскаго полу и детей их, чтоб они пред отцы своими в год в четыре святые посты исповедывались, паче же во святой великий пост никто без исповеди отнюдь не был, и по рассуждению отцев духовных пречистых таин отнюдь же не лишались, и к церкви Божии ходили непрестанно и стояли бы в церкви чинно и немятежно, со страхом»172. А ежели кто в год не исповедается и на таких людей отцам духовным и приходским священникам подавать именные росписи и на тех людей класть штрафы против дохода с него втрое, а потом им ту исповедь исполнить же»173. «Кто не исповедается, на таковых перво брать штраф, в другой раз вдвое, в третий раз присылать к гражданскому наказанию, а которые не причащаются, таких присылать к гражданскому суду и там наказывать по важности вины»174. «А буде о тех, кто у исповеди не будет, священник не донесет, и за такую ману взять на нем штрафа: первой пять рублей, второй десять рублей, третий пятнадцать рублей. А ежели потом явится в такой мане, и за то извержен будет священства»175.VI.На основании исторических данных, при разъяснении личности священника, в его исторически прожитой жизни, по преимуществу с той стороны его пастырской жизнедеятельности, его пастырского характера, как он по воззрениям и общества и духовно-административной власти уяснялся и выяснялся в их сознании, положительным выводом может служить следующее. Прежде всего между народом и белым духовенством стал величавый образ инока-аскета и пастыря-иерарха, вследствие чего все уважение, все благоговение древнерусского человека сосредоточивалось на монастырях. Сюда шли на поклонение, здесь испрашивали наставление, там же получали благословение князья, бояре и простые люди, обогащая монастыри посильными приношениями и вкладами. Иноки составляли привиллегированный, так сказать, класс людей среди белого духовенства и всего народа, по сознанию самого народа, были олицетворением и воплощением высшей нравственности, тем, одним словом, заветно-дорогим идеалом, лучше и выше которого он не мог себе представить. Насколько сильно было влияние иноков, можно видеть из того, что они нередко склоняли малолетних детей оставлять родительские домы и тайно бежать в монастыри, оправдывая себя тем, «что игуменом повелено, еже от родитель чада отнимати и в монастырь отвозити»176. Неизбежным результатом такого взгляда было то, что идеал священника вырабатывался в сознании народа по образцам иноческой жизни. Подчинение лучших священников по своим нравственным силам такому взгляду, поступление их в монашество, при полном недовольстве миром и яже в мире, послужило заключительным актом довершения такого идеала и в сознании народа и в сознании их собственном.На долю священника выпадал иной жребий, ему нужно было идти иным путем, сохранять и развивать свой пастырский характер на иных началах и проводить его, таким образом, в сознание народа. Но осуществить это было не легко, при всеобщей настроенности нашего народа в пользу иночества, не легко было и потому, что священник жил среди грешного мира, следовательно, в силу своего положения, отражал на себе, как хорошие, более светлые, так и дурные, более темные стороны этого мира. В этом, ближайшим образом, скрывается и разгадка того печального явления, что народ часто изгонял из среды себя вдовых священников, находя поддержку и оправдание своим поступкам в лице самой духовно-административной власти. Но с другой стороны тот же самый народ восставал и против иерархов за то, что последние запрещали священников, как недостойных и невежд. Религиозное сознание народа, на этот раз, мирилось, во имя чисто обрядового направления, с священником, как с совершителем богослужения, и исправителем христианских треб. Священник, таким образом, хотя и начинает в сознании народа слагаться в определенную личность, но с довольно скромными, довольно незатейливыми и довольно несложными от него требованиями, значение которых выражается в одном слове: требоисправитель. Отсюда понятным становится и то, что священство доступно было каждому, даже рабам и холопам. Народ мирился с таким священником, во первых, как с слабым смертным, с известными, неизбежными в человеке, как человеке, недостатками, мирился; во вторых, и потому, что в этом же самом священник видел личность священную, благодатствованную, следовательно, необходимо дорогую личность, при отправлении им своих священных обязанностей, в особенности. Последней стороной пастырского служения обусловливалось все величие, важность и святость сана священника, так что в силу и во имя этой стороны, он мог влиять на своих прихожан, заручаясь, при этом, коль скоро он вел дело примерно – безукоризненно и хорошими отзывами самих иерархов. Но так как подобное понимание пастырского служения было все-таки односторонне, при отсутствии проповеднического характера, то священник все более и более терял свой священный характер, относился с небрежением к тому, пред чем народ особенно благоговел и чего он по своим воззрениям никак не мог простить священнику. Обстоятельство это послужило и причиною принижения священника, принижения, которое проходит чрез длинный ряд нашей отечественной истории, оставляя по себе более, или менее печально заметные, неблагоприятно отозвавшиеся на самом священнике, на его пастырском характере, следы.Гр. СмирновПреображение Господне // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 329–337.(Из Толкования Зигабена)177Гл. 17, ст. 1. И по днех шестих поят Иисус Петра, и Иакова, и Иоанна брата его… (Лк.9:28): говорит: бысть же по словесех сих яко дний осмь, и однако не противоречит. Он причислил сюда и тот день, в который Христос говорил выше сказанное ученикам, и тот, в который Он взял их; Матфей же, пропустивши оба эти дня, исчислил только дни, заключенные между ними. Почему взял только трех этих, и не только теперь, но часто и в другое время, как это впоследствии мы найдем? Потому что они превосходили других учеников: Петр тем, что сильно любил Его, вследствие горячей веры, Иоанн – тем, что был сильно любим Христом, вследствие превосходства добродетелей; Иаков – тем, что был ненавистен Иудеям, так что Ирод, убивши его впоследствии, оказал Иудеям большую милость… Смотри, как Матфей не умолчал о тех, которые были предпочтены ему. Это же во многих местах делает и Иоанн, записывая по любви к справедливости преимущественные похвалы Петру. Лик апостольский был чужд зависти. – «Почему же Христос, говоря: суть нецыи от зде стоящих, скрыл имена их? Чтобы не огорчить других; и чтобы те не скорбели, думая, что они как недостойные пренебрежены.»Ст. 1… И возведе их на гору высокую едины. Лука (Лк.9:28) же говорит, что Он взял их и взошел на гору помолиться.Ст. 2. И преобразися пред ними, и просветися лице его яко солнце, ризы же его быша белы яко свет. Возвел их на высокую гору, чтобы не быть видимым для всех других; поэтому и прибавил – едины (ничего Он не делал для славы, а все для пользы), и чтобы мы знали, что должно возвышаться от земной низости тому, кто имеет удостоиться божественного созерцания. Преобразился так, что тело осталось конечно при своей собственной фигуре, но в нем отчасти открылось божественное сияние и осветило лице Его, и вид Его переменился на еще более богоподобный. Преобразился пред ними чтобы они, видя, как Он преобразился, не считали Его другим, и чтобы узнали, как легко Он может делать то, чего желает. Просияло лице Его как солнце, т. е. так показалось им. Сияние это было сильнее солнца, какое-то божественное и неизреченное. Ризы же Его сделались белыми как свет, так как сияние это разлилось и на них.Итак, если и кто-либо из нас возлюбит Иисуса как Петр, или будет возлюблен Им, как Иоанн, или же тягостен врагам Его, как Иаков (а враги Его – демоны), тот возведется на высокую гору, т. е. на высоту знания и узрит славу Его, насколько возможно человеку: разумею – тайны, от многих скрытые и невидимые. Не будет неуместным сказать, что лице Иисуса – это смысл Его речей, а одежды – слововыражения этих речей, которыми покрыт смысл как одеждою. Это лице Его светло и просвещает взирающих на него, и эти одежды Его также белы, не имея в себе ничего темного и неясного.Ст. 3. И се явистася им Моисей и Илия с ним глаголюще. По многим причинам поставил подле Себя Моисея и Илию. Так как одни из народа говорили, что Он – Иоанн Креститель, другие – что Илия, третьи – что Иеремия или один из древних пророков, то и поставил пред Собою, как рабов, самых замечательных из процветавших в ветхом завете пророков, чтобы была видна средина между ними и то, насколько Он их превосходит. Вот это одна причина.Другая причина. Так как Его обвиняли в преступлении закона, говоря: «Несть сей от Бога человек, яко субботу не хранит» (Ин.9:16) и затем называли Его хулителем и присваивающим себе славу Божию, говоря: «О добре деле камение не мещем на тя, но о хуле, яко ты человек сый твориши себе Бога» (Ин.10:33), – то Он поставил подле Себя – Моисея, чтобы показать, что ни в каком случае законодатель не предстал бы пред Ним в образе раба, если бы Он был законопреступник, а Илию, чтобы показать, что если бы Он был богохульник, и присваивал бы Себе славу Божию, то пред богопротивным никогда бы не предстал как раб тот, кто всегда ревновал о славе Божией. Третья причина – та, чтобы знали, что Он – Господь смерти и жизни (так как Моисей умер, а Илия остался в живых), и чтобы ученики, впоследствии видя Его умирающим, считали это страдание добровольным и сообразили, что Господь смерти и жизни не мог умереть против воли. Можно присоединить и еще иную причину, что Господь поставил здесь их ради учеников, чтобы возбудить к подражанию им. Моисей был косноязычен, а Илия – со всем необразован, оба были бедны и одинаково смелы против властителей: Моисей против фараона, а Илия против Ахава. От нечестивых людей, которым оказывали благодеяния, они претерпели много бед, и однако не переставали заботиться о них. Моисею они должны были подражать в незлобии, Илии – в ревности к Богу, а им обоим в умении управлять народом и в перенесении трудов. Тысячекратно они готовы были умереть, на сколько это было в их власти, за угодивших Богу и за вверенный им народ и погубивши свои души, нашли их. Беседовали с Ним, показывая, что данный Моисеем закон и пророческое слово согласно предсказывали о Его смерти, первый – образами жертвы, а второе – различными пророчествами. Лука говорит (Лк.3:31), что также Моисей и Илия явились во славе, или сиянии, чтобы мы знали, что все жившие по Богу участвуют в божественной славе. О чем они беседовали? – об этом опять сказал Лука (Лк.9:31), говоря, что они говорили об исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме, – называя исходом – исход этой жизни. Некоторые же книги178 пишут не ἔξοδος – исход, но δόξαν – славу, так как славою называется самый крест. Для всех других он был безчестен, как наказание за великие преступления, – для одного только Христа он сделался славою, как награда за Его великую любовь к нам. Ибо кто имеющий благодарное сердце не прославит Его, слыша, что Он претерпел ради нашего спасения такого рода бесчестие, будучи достойным всякой почести. Есть и другое основание, по которому крест называется славою Его, – которое мы приведем в свое время. Итак Моисей и Илия беседовали об исходе Его или же о славе Его, то есть о кресте, – как Он имел быть распят. Следует также спросить, откуда ученики после стольких лет узнали Моисея и Илию, так как у евреев не было изображений на досках. На это скажем, что некоторые из древних евреев оставили для потомков образы замечательных мужей в книгах, так что читающие узнавали их. Вероятно, что помнили их образы и по преданию живым словом. А может быть апостолы узнали их и по божественному откровению. Или еще иначе. Моисей и Илия явились около Христа, показывая, что тайны закона и пророков сводятся к одному Христу и указывают на все то, что относится к Нему.Ст. 4. Отвещав же Петр рече ко Иисусови: Господи, добро есть нам зде быти: аще хощеши, сотворим зде три сени, Тебе едину, и Моисеови едину, и едину Илии. Сильно любя Учителя и не желая, чтобы Он ушел в Иерусалим, чтобы там не пострадать, как Он предсказал, Петр однако не смеет прямо отклонять Его, чтобы опять не заслужить упрека, но советует остаться здесь, так как видит, что гора вполне безопасна, как неизвестная злоумышляющим против Него, и так как знает, что Моисей и Илия могут защитить Его: первый победил весьма много народов, а второй низвел с неба огонь на пятидесяти начальников. Сказавши: добро есть нам зде быти и зная, что сказал худо, выразивши только свое мнение, прибавил: аще хощеши, сотворим зде три сени, тебе едину, и Моисеови едину, и едину Илии. Что ты говоришь, Петр? немного прежде ты исповедал его истинным Сыном Божиим, а теперь поставляя Владыку между рабами, надеешься, что Он будет охранен ими? Смотри, как еще не совершены были ученики до крестных страданий. Петр тогда испытывал двоякого рода душевное волнение: с одной стороны страх за Учителя, с другой – необычайное это видение поразили и удивили его, и он проговорил это, сам не зная, что говорит, как сказал Лука (Лк.9:33), то есть говорил необдуманно. Марк (Мк.9:6) сказал: не ведяше бо, что рещи, то есть не знал, что другое сказать ему лучшее. Затем он присоединил и причину, говоря: потому что они были в страхе. А Лука (Лк.9:32) написал, что они были отягчены сном. Они были в страхе – потому что увидели образ выше человеческого; были отягчены сном или вернее – обмороком от сияния. Хотя тогда была не ночь, а день, однако чрезмерное сияние затемнили их глаза и помрачило ум, до тех пор пока они совершенно пробудившись, как сказал Лука (Лк.9:32), или пришедши в себя из такого обморока, не увидели, на сколько могли, славу Его. Поэтому-то Петр, не пришедши еще в себя, сказал необдуманно. Три кущи можно понимать как три пути ко спасению – путь деятельности, созерцания и богословия. Образцом деятельности был Илия – муж смелый и благоразумный, – созерцания – Моисей как законодатель и судия, – богословия Христос как во всем совершенный. Это кущи, по сравнению с будущими покоями, несравненно лучшими.Ст. 5. Еще же ему глаголющу, се облак светел осени их: и се глас из облака… Облако и голос подтверждают, что это голос Божий. Они знали, что Бог носится на облаках: полагаяй, говорит Писание (Пс.103:3), облаки на восхождение свое, и многое в таком же роде оно имеет. Смотри: когда угрожает, полагает около себя темное облако, как на Синае, – а теперь, желая научить, полагает светлое…Ст. 5… Глаголя: сей есть Сын мой возлюбленный, о немже благоволих… Это же сказал Отец с неба, когда крестился Спаситель (Мф.3); но там ради присутствовавшего народа, а здесь преимущественно ради Петра. Голос Отца как бы так говорил: Чего ты, Петр, боишься за Иисуса? Он Сын Мой; и не просто Сын, подобно тем, которые делаются сынами Моими через добродетель, но возлюбленный или избранный, как единородный, и – мало того – такой, в котором Мое благоволение, то есть в котором я почиваю и которым доволен, как единомысленным и равным Мне. Поэтому не бойся за Него; сколько бы ты ни любил Его, ты все-таки не любишь столько, сколько – Я. У Меня троякое побуждение любить Его: Я люблю Его как Сына, как возлюбленного и как доставляющего Мне покой и довольство. Итак, если ты не полагаешься на Его силу, то положись на Мою. Никто столь любимого не оставляет без разумной причины.Ст. 5. Того послушайте. Повинуйтесь Ему, слушайте Его, если Он что либо или скажет, или сделает. Поэтому если даже пожелает быть распятым, никто Ему пусть не препятствует, потому что вы не знаете тайны Его домостроительства. Все, что Он ни говорит или делает, говорит и делает по Моей воле. Итак, слушайте Его, оставивши закон Моисеев и пророческие тайноводства, потому что Христос есть исполнение закона и пророков, и все это уже исполнилось, как относящееся только к Нему одному.Ст. 6. И слышавше ученицы, надоша ницы и убояшася зело. Но и прежде на Иордане был такой же голос и после опять, когда и гром был, как говорили (Ин.12:29), но никто не испытывал ничего подобного. Почему же теперь они пали на лица свои? Необычайная высота, совершенная уединенность места, глубокое молчание, кроме того – полное ужаса самое преображение, воссиявший чистый свет, вдруг распростершееся сверху их облако и раздавшийся над ними голос, – все это поразило их и привело в сильный трепет. Можно и иначе сказать: пали на лица свои, то есть поклонились.Ст. 7. И приступил Иисус, прикоснуся их, и рече: востаните, и не бойтеся. Сжалился над их слабостью и скоро разрешил их страх.Ст. 8. Возведеше же очи свои, никогоже видеша, токмо Иисуса единаго. Чтобы они были убеждены, что голос был о Нем, является им Сам один.Ст. 9. И сходящым им с горы, заповеда им Иисус, глаголя: никомуже поведите видения, дóндеже Сын человеческий из мертвых воскреснет. Чем более говорили бы о Нем, тем труднее для многих было бы верить этому. Поэтому повелевает скрыть от них это видение, потому что сами они не будут в состоянии убедить и иудеи еще более ожесточатся.Ст. 10. И вопросиша его ученицы его, глаголюще: что убо книжницы глаголют, яко Илии подобает приити прежде… Вполне убежденные в божестве Его и исповеданием Петра, и преображением, и голосом с неба, спрашивают: если ты Христос, то почему книжники говорят, что прежде Христа должен прийти Илия? как же он не пришел прежде Тебя? Так спросили ученики. Нужно знать, что Писание говорит о двух пришествиях Христа, о совершившемся уже и о будущем. О том и другом учил и апостол Павел говоря: о первом явися, говорит, благодать Божия спасительная (Тит.2:11); о втором: ждуще блаженного упования и явления великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа (Тит.2:13). Предтечею первого был Иоанн, а предтечею второго будет Илия, о котором говорит пророк Малахия (Мал.4:5): послю вам Илию Фесвитянина, иже устроит сердце отца к сыну, т. е. который обратит сердца тогдашних иудеев к апостолам, чтобы они повиновались учению их и уверовали во Христа: потому что отцы апостолов – это иудеи. Но книжники, сливая оба пришествия в одно и соединяя первое со вторым, учили народ только о втором, и потому они не принимали Христа говоря, что прежде должен придти Илия, а потом Христос. А теперь Христос ясно учит о двух пришествиях. Обрати внимание:Ст. 11 и 12. Иисус же отвещав, рече им: Илия убо приидет прежде, и устроит вся. Главою же вам, яко Илия уже прииде, и не познаша его… Илия первый, или Фесвитянин, еще не пришел; он придет около второго моего пришествия и устроит всякаго, кто поверит ему, т. е. обратит сердце отца к сыну, как говорит пророк Малахия. Но Я говорю вам, что Илия второй, или креститель, уже пришел пред этим первым моим пришествием, как говорят Писания. И книжники не знали, что и он – Илия, потому что был предтечей, – они не узнали его, так как худо разумеют Писания.Ст. 12… Но сотвориша о нем, елика восхотеша…, разумеется – приверженцы Ирода, так как они много сделали ему: ввергли в темницу, обезглавили и принесли голову его на блюде.Ст. 12… Тако и Сын человеческий имать пострадати от них…, так и Он, потому что также не узнали, что Он – Христос, – не узнали по злонамеренности. Но если теперь евреи не поверили Христу, то почему же тогда поверят Илии? Потому что они признают его и будут знать, что о нем предсказал Малахия; кроме того, столь великий промежуток времени и такая сила проповеди смягчат ожесточение сердца их.Ст. 13. Тогда разумеша ученицы, яко о Иоанне Крестителе рече им, потому что говорил им еще прежде (Мф.11:14), что он есть имеющий прийти Илия.Участие священников в составлении духовных завещаний неграмотным прихожанам // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 46. С. 338–340.Священник Курской губернии, Грайворонского уезда, села Смородина, Евгений Колмаков предлагает в «Церковно-Общественном Вестнике» (№ 78) вопрос, по его мнению, будто бы «еще не решенный в пастырской практике». В прежнее время духовные завещания, пишет о. Колмаков, всегда писались духовным отцом, прибывавшим напутствовать больного св. дарами, который желал передать пред смертью свое имущество или бездетной жене, не имеющей права на пользование полным оставшимся от мужа имуществом, или разделить таковое по своему усмотрению между дальнейшими родственниками, когда ближайших и прямых наследников нет. В моем приходе земля четвертого права и передается владельцами, как и прочее имущество, кому владелец считает нужным подписать. Призывали меня нынешнею весной напутствовать больного св. дарами и потом написать духовное завещание в том, что больной старик, как бездетный, желает передать, по смерти своей, все свое имущество – землю четвертого права и проч. жене своей.Убежденный раньше в том, что духовное завещание, как акт, совершает только духовный отец-священник, потому что я лично знал три таких случая, когда духовные завещания совершали священники, конечно с засвидетельствованием, где следует. Я отправился: приобщил больного и потом, созвав честных стариков, в том числе и сельского старосту, выдал духовное завещание на гербовом листе с церковною печатью. Так как имущество оценено не дорого – всего кажется в 95 руб., то акт завещания засвидетельствован был в местном волостном правлении. Нынешним же летом меня пригласили в другой раз и в другое место тоже приобщить больного и написать духовное завещание. Я и здесь приобщил больного и выдал духовное завещание, как следует по форме. Но так как в этом акте имущество оценено дороже – в 460 руб., то я посоветовал для засвидетельствования обратиться в местное нотариальное учреждение и потом в губернское, так как волостное правление свидетельствует акты, но превышающие 100 руб. Мое духовное завещание, как акт, явлено нотариусу. Оказалось, что нотариальное учреждение выдало свой акт духовного завещания179, а мой уничтожен или точнее не принят. Этим нотариальным духовным завещанием разбиты все мои убеждения в том, что священник имеет право или должен писать подобные акты. И нужно сказать, что мой акт представлен был в нотариальное учреждение самим завещателем с тем лицом, кому завещалось, и со свидетелями.Прошу сведущих лиц разъяснить нам этот вопрос, никогда не встречавшийся в периодической печати (он пригодится не одному мне): имеет ли право священник писать духовные завещания неграмотным прихожанам и должны ли и как должны подобные акты утверждаться? Или же этот вопрос считать решенным на факте местным нашим нотариальным учреждением, давшим знать, что священники к этому делу не причастны»?При решении предложенного вопроса нужно иметь в виду, что по 1053 ст., Х т., I ч., если завещатель не умеет, или, за болезнию, не может подписать своеручно завещание, то вместо его и по просьбе его должна быть подпись другого лица; но сие лицо должно иметь все те же качества, какие требуются для имоверного свидетеля при завещании; а по 1048 ст. того же закона при составлении домашнего завещания, кроме подписи завещателя, требуется еще подпись трех свидетелей, или по крайней мере двух, если в числе их находится духовный отец завещателя. Таким образом по точному смыслу приведенного закона, духовный отец при составлении завещания заменяет собою только свидетеля и следовательно пользуется теми самыми правами, т. е. может написать и подписать духовное завещание за неграмотного, как и всякое другое лице, имеющее право быть свидетелем. Но нигде в законе не предоставлено духовному отцу совершать или утверждать духовные завещания. Утверждение же духовных завещаний надлежащим судом по первым трем, указанным о. Колмаковым, случаям последовало оттого, что ни одно из этих завещаний не было изменено последующим завещанием; в последнем же случае, вызвавшем самый вопрос, составленное первоначально духовное завещание, как видно из самой заметки о. Колмакова, было впоследствии изменено, а по 1030 ст. Х т. І ч. все завещания, как крепостные, так и домашние, как в целом их составе, так и в частях, могут быть переменяемы по усмотрению завещателя, и в таких случаях позднейшее завещание всегда уничтожает первое.№ 47. Ноября 17-гоЦерковная иерархия в творениях мужей апостольских // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 341–348.(По поводу лживого перевода в «Детской Помощи» некоторых выражений «Учения двенадцати апостолов»)В прошлом году в «Руководстве для сельских пастырей» (№ 33) напечатан был перевод новооткрытого памятника древней церковной письменности под названием: «Учение двенадцати апостолов». В начале 15-й главы этого сочинения читаем: «Рукополагайте себе епископов и диаконов, достойных Господа» (Χειροτονήσατε οὖν ἑαυτοῖς ἐπισκόπους καὶ διακόνους ἀξίους τοῦ Κυρίου…). Для всякого православного и тем более для богословски-образованного христианина понятно, что в вышеприведенных словах древнего памятника говорится о хиротонии или возведении достойных лиц через рукоположение в церковно-иерархические степени епископа и диакона; равным образом понятны и наименование самого способа возведения на церковно-иерархические должности и названия степеней иерархии: только неупоминание пресвитерского чина могло вызвать некоторое недоумение у лиц, коим не известна встречающаяся в древних писаниях неопределенность в наименованиях лиц, занимающих должность епископа и пресвитера. Однако нашлись, к сожалению, люди, пожелавшие извратить столь ясный и определенный смысл вышеуказанных слов древнего памятника. В журнале «Детская помощь» (№ 8) за текущий год появился новый перевод «Учения двенадцати апостолов», в котором начало 15-й главы переводится так: «Поставляйте себе надзирателей и служителей, достойных Господа»… Замечаемая здесь замена общепринятых наименований для обозначения лиц, занимающих церковно-иерархические должности, допущена не случайно, а преднамеренно, как это показано в одном духовном журнале180. Переводчик, вероятно, или отрицает высокое значение церковной иерархии, или полагает, что она образовалась впоследствии из простых надзирателей и служителей, поставлявшихся якобы в первенствующей Церкви по воле обществ; и свое мудрование касательно церковной иерархии он прикрывает извращением древнего памятника. Суетный труд!Конечно, «Учение двенадцати апостолов» – памятник древний, но не единственный. Время написания его относят к 80–120 и 120–160 гг. Допускаем, что он написан между 80 и 120 г. Но от этого времени дошли до нас творения св. Климента, епископа римского, Ерма, св. Игнатия, епископа антиохийского, и св. Поликарпа, епископа смирнского; в писаниях поименованных мужей заключаются весьма важные свидетельства о церковной иерархии. Эти свидетельства тем более драгоценны, что они принадлежат непосредственным ученикам апостолов, – тем мужам, о которых можно сказать то самое, что св. Ириней, епископ лионский (ум. в 202 г.), сказал об одном из них: «Климент (еп. римский) видел блаженных апостолов и обращался с ними, еще имел проповедь апостолов в ушах своих и предание их пред глазами своими»181. Следовательно, если сочинение «Учение двенадцати апостолов» должно быть относимо к периоду мужей апостольских, то и замечания о церковной иерархии, заключающиеся в названном сочинении, должны быть понимаемы в согласии с свидетельствами апостольских учеников о том же предмете. Посмотрим же на свидетельства сих мужей о церковной иерархии. При этом мы будем обращать внимание на свидетельства о божественном учреждении иерархии, ее степени и наименование лиц иерархических.Прежде всего должно обратиться к св. Клименту и его первому посланию к Коринфянам, как первому между отеческими писаниями по времени своего происхождения. Это послание написано по поводу произведшего в коринфской церкви мятежа против церковной иерархии, который «немногие дерзкие и высокомерные люди разожгли до такого безумия, что почтенное, славное и для всех достолюбезное имя ваше (т. с. коринфян) подверглось великому поруганию»182. Послание имеет целью убедить коринфян прекратить церковные порядки, подчинившись своим «предводителям и пресвитерам». Увещание к подчинению церковной иерархии подкрепляется многими доводами, между которыми для нашей цели особенно важны следующие. Во первых, повиновение церковным предводителям и пресвитерам необходимо для соблюдения церковного единства и порядка; ибо в Церкви Христовой, как и в церкви ветхозаветной, установлен Богом известный порядок, который может быть соблюден только в том случае, когда «каждый повинуется ближнему своему сообразно со степенью, на которой он поставлен дарованием Его»183, когда все в церкви будет совершаться в установленные времена и установленными Богом лицами, когда каждый будет исполнять назначенное ему служение. «Мы должны, говорят святой Климент, в порядке совершать все, что Господь повелел совершать в определенные времена. Он повелел, чтобы жертвы и священные действия совершались не случайно и не без порядка, но в определенные времена и часы. Также где и через кого должно быть это совершаемо. Сам Он определил высочайшим Своим изволением, чтобы все совершалось свято и благоугодно, и было приятно воле Его… Первосвященнику дано свое служение, священникам назначено свое дело, и на левитов возложены свои должности; мирской человек связан постановлениями для народа»184. Но для церковного единства и порядка необходимо еще, чтобы в церкви были начальствующие и подчиненные, высшие и низшие. И среди воинов «не все эпархи, не все тысяченачальники,… но каждый в своем чине исполняет приказания царя и полководцев, ни великие без малых, ни малые без великих не могут существовать. Все они как бы связаны вместе, и это доставляет пользу. Возьмем тело наше: голова без ног ничего не значит, равно и ноги без головы, и малейшие члены в теле нашем нужны и полезны для целого тела; все они согласны и стройным подчинением служат для здравия целого тела»185. Из приведенных слов святого Климента видно, что в церкви высшие и начальствующие, коим должно быть оказываемо повиновение, суть пресвитеры вообще и предводители, начальствующие, а не простые надзиратели и служители.Во-вторых, иерархии церковной, по свидетельству св. Климента, должно повиноваться не потому только, что она стоит во главе церковного управления и не ради только пользы церковного порядка, наблюдаемого ею, но и потому, что она учреждена самим Богом; ее существование имеет свое высшее основание в воле Божией. «Апостолы, говорит св. Климент, посланы были проповедовать евангелие нам от Господа Иисуса Христа, Иисус Христос, от Бога. Христос был послан от Бога, а апостолы от Христа; то и другое было в порядке по воле Божией. Итак, приявшие повеление, апостолы, совершенно убежденные через воскресение Господа нашего Иисуса Христа и утвержденные в вере словом Божиим, с полнотою Духа Святого пошли благовествовать наступающее царствие Божие. Проповедуя по разным странам и городам, они первенцев из верующих, по духовном испытании, поставляли в епископы и диаконы для будущих верующих»186. Но апостольское учреждение церковной иерархии не прекратилось со смертью лиц, поставленных апостолами на церковные должности; ибо апостолы установили еще закон о преемстве иерархического служения на все последующие века. «Апостолы наши, говорит св. Климент, знали через Господа нашего Иисуса Христа, что будет раздор о епископском достоинстве. По этой самой причине они, получившие совершенное предведение, поставили вышеозначенных (т. е. епископов и диаконов) и потом присовокупили закон (ἐπινομὴν), чтобы когда они (т. е. поставленные апостолами) почиют, другие испытанные мужи принимали на себя их служение. Итак почитаем несправедливым лишить служения тех, которые поставлены самими апостолами или после них другими достоуважаемыми мужами, с согласия всей Церкви, и служили стаду Христову неукоризненно»187… И немалый будет на нас грех, если неукоризненно и свято приносящих дары будем лишать епископства“.Церковная иерархия, по воле Божией установленная апостолами, состоит, как видно из послания св. Климента, из трех степеней: епископства, пресвитерства и диаконства. Лица, занимающие указанные степени, называются св. Климентом следующими наименованиями: предводители (οἱ ἡγούμενοι) или предстоятели (οἱ προηγούμενοι), епископы (ἐπίσκοποι), пресвитеры (πρεσβύτεροι) и диаконы (διάκονοι). Необходимо иметь в виду, что св. Климент не всегда употребляет в одном и том же значении означенные наименования, за исключением впрочем последнего; в этом отношении терминология св. Климента совпадает до некоторой степени с терминологией «Учения двенадцати апостолов». Наименования: предводители и предстоятели употребляются в послании св. Климента для обозначения лиц, занимающих первенствующее положение в церковном обществе. Эти лица называются и епископами и пресвитерами; но нельзя не заметить, что под «предводителями и предстоятелями» св. Климент разумеет епископов. Ибо он отличает предстоятелей от пресвитеров, как это видно из следующих выражений: «Во всем вы (т. е. коринфяне) поступали нелицеприятно, ходили в заповедях Божиих, повинуясь предводителям (τοῖς ἡγουμένοις) вашим и воздавая должную честь пресвитерам (πρεσβυτέροις) между вами»188. Подобным же образом св. Климент выражается и в другом месте: «будем почитать предстоятелей наших, уважать пресвитеров»189. Названия: епископ и пресвитер часто употребляются св. Климентом одно вместо другого. Так, св. Климент увещевает коринфян подчиняться пресвитерам вообще; но в одних местах своего послания он называет лица, коим надлежит оказывать послушание, епископами190, служение которых установлено апостолами, а в других местах он именует их пресвитерами; напр.: «постыдное, возлюбленные, и чрезвычайно постыдное и христианской жизни недостойное слышится дело: твердейшая и древняя церковь коринфская из-за одного или двух человек возмутилась против пресвитеров»191. Но более решительный пример замены названия «епископ» словом «пресвитер» находим в 44 гл. первого послания св. Климента. В этой главе св. отец сначала говорит о том, что апостолы учредили епископское и диаконское служение и постановили закон относительно преемственности этого служения, что великий грех лишать епископства мужей, неукоризненно и свято приносящих дары; но вслед за сим он называет тех же лиц уже пресвитерами: «Блаженны предшествовавшие нам пресвитеры, которые разрешились от тела после многоплодной и совершенной жизни: им нечего опасаться, чтобы кто мог свергнуть их с занимаемого ими места. Ибо мы видим, что вы некоторых, похвально провождающих жизнь, лишили служения, безукоризненно ими проходимого». Употребление слова «епископ» вместо «пресвитер» и наоборот отчасти объясняется тем, что епископам и пресвитерам свойственно общее священническое служение.Но несмотря на неопределенность употребления наименований для обозначения иерархических лиц, занимающих разные степени, можно однако ясно видеть, что св. Климент различает три степени: епископскую, пресвитерскую и диаконскую. Выше сказано уже, что св. Климент отличает предводителей и предстоятелей от пресвитеров и под первыми разумеет людей, наделенных высшими иерархическими правами. В лице этих людей должно усматривать епископов и тем более, что св. Климент говорит в некоторых местах своего послания об епископах и епископском достоинстве, или епископском имени (ἐπὶ τοῦ ὀνόματος τῆς ἐπισκοπῆς). Но в послании св. Климента находим одно место, в котором ясно говорится о существовании трех иерархических степеней. В 40-й главе предлагается коринфянам соблюдать порядок, который в церкви установлен самим Богом. Этот порядок касается, между прочим, богослужения в определенные времена и лиц, совершающих богослужение и приносящих жертвы. Этим лицам, по заповеди Божией, дано, как и в Ветхом Завете, особое служение. «Первосвященнику дано свое служение, священникам назначено свое дело, и на левитов свои должности». Здесь выразилось свидетельство св. Климента о том, что новозаветные иерархические степени соответствуют степеням ветхозаветной иерархии: епископ соответствует первосвященнику, пресвитер-священнику, а диакон-левиту.Итак, из послания св. Климента к коринфянам видно, что церковная иерархия установлена апостолами по воле Божией, что она состоит из трех степеней-епископства, пресвитерства и диаконства и что народ должен оказывать ей повиновение в делах веры и религиозной жизни.(Продолжение следует).Исцеление бесноватого192 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 348–354.Ст. 14 и 15. И пришедшим им к народу, приступи к нему человек, кланяяся ему, и глаголя: Господи, помилуй сына моего, яко на новы месяцы бенуется и зле страждет… О лунатизме с физиологической стороны сказано уже в четвертой главе, а теперь скажем точнее, что некоторые демоны в нападениях своих на людей наблюдали известные времена луны, и именно тогда нападали на них, чтобы причиною несчастия казалась луна и поэтому был поносим Творец ее.Ст. 15. Множицею бо падает во огонь, и множицею в воду…, так что если бы и тогда сила Божия не удержала беса, то он давно погубил бы его. Марк же (Мк.9:17,25) говорит, что беснование это было соединено с глухотой и немотой; но не потому что он был по природе таким, а потому что бесы связали язык и слух бесноватого.Ст. 16. И приведох его ко учеником твоим, и не возмогоша его исцелити. Не могли по причине неверия приведшего. Хотя он и привел его, однако не веровал несомненно тому, что они могут изгнать беса. Это ясно видно и из слов Христа: о роде неверный, – и из слов приведшего: аще что можеши, помози нам (Мк.9:22), – и из вопроса Христа приведшему: аще что можеши веровати, – и из ответа сего последнего: верую, Господи, помози моему неверию (Мк.9:24). Марк рассказал об этом подробнее.Ст. 17. Отвещав же Иисус рече: о роде неверный и развращенный... Высказывает такое общее порицание по причине равного же неверия со стороны множества иудеев, которые однако видели много таких же чудес, совершенных не только Им, но и учениками. Развращенный, т. е. коварный, не правильно понимающий.Ст. 17... Доколе буду с вами; доколе терплю вам. Негодует и желает смерти, так как по своему недоверию они не исцелимы.Ст. 17… Приведите ми его семо. Чтобы и самому не показаться безсильным, нагоняет беса. Привести же бесноватого приказал, чтобы стала очевидною Его сила и тем, которые считали Его безсильным.Ст. 18. И запрети ему Иисус…, т. е. повелел. Мк.9:25 и Лк.9:42 говорят, что Он повелел духу нечистому. Повелел обоим – бесноватому – быть в здраве уме, а демону удалиться.Ст. 18. И изыде из него бес, и исцеле отрок от часа того. Это понятно. Немой и глухой демон обладает каждым, кто не говорит и не слушает божественных изречений и писаний. Его ввергают демон иногда в огонь гнева и похоти, а иногда в волнующуюся воду других страстей.Ст. 19 и 20. Тогда приступльше учениы ко Иисусу на едине, реша: почто мы не возмогохом изгнати его. Иисус же рече им: за неверствие ваше... Мк.9:28 сказал, что они спросили, когда Христос вошел в дом. Спросили из опасения, не потеряли ли они полученной ими власти над нечистыми духами. Пред народом Христос осудил неверие приведшего, а наедине порицает неверие учеников. Усумнившись прежде попытки в том, что они могут исцелять страждущего, хотя прежде исцеляли многих других, они после попытки не могли уже исцелить. Итак мудро пред многими порицает неверие многих, а наедине – неверие своих; и не следовало пред толпою срамить учителей вселенной.Ст. 20… Аминь бо глаголю вам: аще имате веру яко зерно горушно, речете горе сей: прейди отсюда тамо, и прейдет... Говорит не о вере в то, что Он Сам – Бог, а в то, что Он творил чудеса. Говорит: «Если вы будете иметь такую деятельную, сильную и горячую веру, как горчичное зерно (а оно обладает такими качествами), веруя без всякого колебания тому, что будете творить чудеса, – то будете иметь столь великую силу, что будете переставлять даже горы, если пожелаете». Иметь столь великую веру представляется делом легким, но оно также и весьма высоко. Оно рождается из дерзновения к Богу, – а такое дерзновение в свою очередь – из благоугодности. Но необходима сильная борьба для того, чтобы приобрести через благоугодность такое дерзновение к Богу, чтобы твердо веровать, что Он подаст все просимое. Просите, сказано, и дастся вам (Мф.7:7). Но не удивляйся, если апостолы и не двигали с места гор. Это было не потому, что они не могли, а потому что не желали, – так как не было нужды в этом. После них некоторые святые, которые стояли гораздо ниже их, по встретившейся необходимости, переставляли горы, согласно с ответом Господа. Горою можно назвать и диавола за высоту его самомнения, которого святые легко отдаляют от себя, когда желают.Ст. 20… И ничтоже невозможно будет вам. Вы не только будете переставлять горы, но и ничего другого не будет для вас невозможного.Ст. 21. Сей же род не исходит, токмо молитвою и постом. Род всех демонов изгоняется не иначе как молитвою и постом не только исцеляющего, но и страждущего, и даже больше – страждущего. Молитва весьма страшна демону; а более сильной и могущественной делает ее пост, не позволяя ни пресыщению ослаблять телесную крепость, ни происходящим из него парам повреждать мозг и омрачать ум. И когда тело обладает силою, и ум действует, не развлекаясь, тогда восходит молитва сильнее огня и страшнее всего. Поэтому пост и молитву должно всегда соединять.Ст. 22 и 23. Живущим же им в Галилеи, рече им Иисус: предан имать быти Сын человеческий в руце человеком: и убиют его, и в третий день восстанет, и скорби быша зело. Постоянно предсказывает ученикам о том, что будет убит, для того, чтобы они легко перенесли этот факт, приготовившись постоянным напоминанием о нем, и – одним словом – по той причине, которую мы передали в 16-й главе. Итак смотри: хотя там Петр был порицаем, и после этого, Отец повелел слушать Его, – хотя Он обещал даже воскресение после трех дней, – однако они не могли этого снести, но опечалились, и не как либо, а сильно. Произошло же это вследствие того, что они не понимали смысла сказанного, как сказали Мк.9:32 и Лк.9:45. Первый сказал: они же не разумеваху глагола, и бояхуся его вопросити, а второй: бе бо прикровен от них, да не ощутят его. По божественному домостроительству смысл этих слов скрывался от них, как еще несовершенных и немогущих проникнуть в сверхъестественную истину его. Но если они не понимали этого, то как же они сильно опечалились? Не вполне понимали, – но о смерти его знали, так как весьма часто слышали о ней и о ней – то сильно печалились. О воскресении же, хотя также часто слышали, однако не могли понять, что это за воскресение. Мк.9:10 между прочим, что они спрашивали друг друга, что значит воскреснуть из мертвых. Они предполагали, что и это – какая-нибудь притча. Только после воскресения Господь отверз им ум к уразумению Писаний (Лк.24:45).Ст. 24 и 25. Пришедшим же им в Капернаум, приступиша приемлющии дидрахмы к Петру и реша: учитель ваш не даст ли дидрахмы; Глагола: ей. Еврейские первенцы вносили каждый ежегодно дидрахму в благодарность Богу за то, что Он некогда погубил египетских первенцев. Хотя и Христос был первенец, однако собиратели постеснялись войти к Нему, так как воздавали Ему уважение за чудеса; но они приходят к Петру, важнейшему из учеников, и не требуют насильно, а скромно спрашивают. Дидрахма – это род денег.Ст. 25. И егда вниде в дом, предвари его Иисус, глагола: что ти мнится, Симоне: царие земстии от киих приемлют дани, или кинсон; от своих ли сынов, или от чужих. Прежде чем Петр сказал относительно дидрахмы, Христос предупредил его, показывая этим, что Он не нуждается в чужом наставлении, так как знает не только то, о чем говорят, но и что думают. Самым примером показывает, что будучи истинным Сыном Божиим, Он не должен платить Отцу дидрахмы, потому что цари не от собственных детей, а от чужих берут дани (τέλη) или кинсон (κῆνσος – censum). Словами τέλος и κῆνσος обозначается одно и то же: τέλος – у греков, а κῆνσος (census) у римлян.Ст. 26. Глагола ему Петр: от чужих. Рече ему Иисус: убо свободны суть сынове, свободны от того, чтобы вносить дань, или кинсон.Ст. 27. Но да не соблазним их, шед на море, верзи удицу, и, юже прежде имеши рыбу, возми: и отверз уста ей, обрящеши статир: той вземь даждь им за мя и за ея. Показав прежде, что Он Сам не должен платить дани по своему божеству, повелевает однако дать по своему человечеству, чтобы они не соблазнились тем, будто Он бесчестит Бога, не желая и Сам дать дидрахму. Из моря достать, показывая этим, что будучи Богом всего, повелевает и морю, которое, повинуясь Его повелению, посылает рыбу, приносящую дань за Господа; и не только за Него одного, но и за первого из Его учеников, так как Петр также был первенцем. И прежде различным образом Он показывал это – когда укротил бурю и когда ходил по нем, как по суше. Это же и теперь показывает иным способом, везде обнаруживая подчинение его. Статир также род денег, равняющийся двум дидрахмам. Смотри, как теперь Он не желает соблазнить иудеев – а в другом месте Он пренебрегает соблазном фарисеев, когда говорит о пище. Этим показывает, что иногда нужно остерегаться соблазна, а иногда пренебрегать им, но делать то и другое с рассуждением. Вообще, нужно пренебрегать соблазном в том, что говорится или делается по заповеди Божией, а в том, что сделается по нашему произволению, следует избегать соблазна, – как заповедал Василий Великий.Пастырские мытарства // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 354–365.(Письмо сельского священника)193Жизнь сельского священника в большинстве – тесная жизнь; поприще его служения – поприще тернистое; но справедливости можно ему выразиться о себе библейским изречением: «тесно ми отсюда». Да, во истину тесно, тесно и от своих, тесно и от чужих. За усердие в исполнении пастырских обязанностей власть имущие, в особенности из чужих, нашего брата донимают по пословице не мытьем, так катаньем.Шестнадцать лет я был священником в глухом и бедном селе К… Ей не лгу – я немало потрудился в своей жизни и на поприще пастырского служения, и на поприще народного образования, и на поприще епархиальной деятельности. Не в похвалу себе говорю; ибо помню изречение: «да не похвалится всяка плоть пред Богом»; но говорю во имя правды. Во-1-х я не леностно проповедую слово Божие и не оставляю ни одного праздничного богослужения без поучения. Не могу ручаться за достоинство поучений; однако у меня есть немало поучений, напечатанных в разных периодических изданиях. Во-2-х, в селе К…, месте прежнего служения своего, я устроил народную школу, в которой 7 лет был законоучителем и учителем, и 7 лет законоучителем при особом учителе. В 3-х 16 раз подряд я проходил должность председателя окружных училищных съездов, и 7 раз подряд проходил ту же должность на съездах епархиальных. Приход мой был беден, и я с своей семьей, состоящей из 10-ти человек в отношении материального содержания поддерживался средствами, получаемыми мною от своих не богатых литературных трудов.Бывший преосвященный наш, вкупе с епархиальным миссионером убедили меня переместиться на настоятельское место в двухштатный приход торгового с. С…, как в приходе лучший, в котором однако есть но малое число раскольников разных сект; да и, так называемые, православные все почти заражены духом староверия. Я переместился по приговору прихожан села С. В приговоре между прочим прихожанами выражена была просьба о том, чтобы быть мне законоучителем в С… двухклассном училище, в котором должность законоучителя исправлял молодой священник села С…, священствующий с небольшим два года. В утверждении меня законоучителем уверили меня, как сам преосвященный, так и инспектор народных школ, который более 10-ти лет знал меня, как законоучителя усердного и опытного, и который еще прежде перехода моего в село С… формальным отношением просил меня подать ему об утверждении меня законоучителем прошение, которое мною и было подано.Но одно, по видимому, неважное обстоятельство все перевернуло вверх дном. За год до моего перемещения в село С… в С… двухклассном училище под руководством младшего учителя образовался, так называемый, образцовый хор, который и начал петь в приходской церкви села С… Дело, вероятно, обошлось бы без неприятностей, если бы хор пел в строго церковном духе; но он в угоду чиновникам, живущим в селе С… и пришлому населению, стал употреблять при богослужении итальянские певцы, не соображаясь с духом коренного населения, в большинстве считающего итальянское пение еретическим. В следствие этого в глазах коренного населения хор на самых первых порах которые потерял свой кредит, так что многие из прихожан из-за хорошего пения хотели оставить церковь. Молодой священник, как исправлявший должность законоучителя в училище, по своим личным соображениям, не обращал на это никакого внимания, не смотря на то, что прихожане но раз просили его: или воспретить итальянское пение, или указать им, куда обратиться с просьбою о воспрещении. Все это, по близости места прежнего служения моего, мне было хорошо известно.Имея в виду советы таких компетентных лиц, как о. архимандрит Павел (прусский), который в «беседе с православным священником о том, что нужно для успешного действования в обращении старообрядцев к православной Церкви», утверждает, что «старообрядцы, как и любящие старину из православных, относятся к новому пению очень неблагосклонно», почему и советует, сколько возможно, заботиться о том, чтобы пение в церкви было истинно церковное, а не новое» (стр. 13); а также имея в виду постановления о церковном пении высшей духовной власти194, я, по прибытии в село С… в первый день Пасхи пред утреней чрез псаломщика просил регента хора употреблять при богослужении простой церковный напев.Пропев пасхальную утреню, регент не являлся в церковь с своим хором до пасхального четверга ни к одному богослужению. В четверток, пред литургиею, когда я готовился уже совершать проскомидию, ружный диакон заявил мне, что так как литургию петь хотят певчие, то служить он отказывается, как потому, что прихожане служить ему с ними не велели, так и потому, что певчие не раз при богослужении сбивали его с толку и производили замешательство; а когда диакон раз заявил об этом регенту, то он в церкви назвал его дьяволом. Я не имел времени входить в разбирательство по заявлению диакона, а потому поручил причетнику просить регента на этот раз с хором в церковь – но являться. Иначе поступить я, конечно, и не мог. Если бы мне устранить диакона от совместного служения с певчими, прихожане, платящие диакону ругу за совершение праздничного богослужения, конечно, раздражились бы против меня. Если бы принудить диакона служить совместно с певчими, в случае замешательства, могшего произойти по капризам ли диакона, по капризам ли регента хора, вина опять-таки пала бы на меня, тем более, что диакон мог жаловаться на меня прихожанам за насилие; а мне как новому в приходе лицу сразу возбуждать против себя неудовольствие прихожан было делом слишком рискованным.Что же вышло? К вечеру того же дня получаю от заведующего училищем официальное за № отношение, которым он просит меня официально подтвердить слова причетника, переданные регенту от моего имени. Но так как право расположения церковным богослужением по уставу церкви принадлежит исключительно настоятелю церкви, или служащему священнику, которые в потребных случаях обязаны давать объяснение епархиальному начальству, а не как не посторонним лицам и учреждениям, так как кроме того, училищный хор не есть прикомандированное к церкви духовною властию, и так как в виду сего заведующий училищем имел, по моему убеждению, более чем сомнительное право требовать от священника формальных объяснений или подтверждений по делам его служения, то я, прежде чем отвечать на запрос заведующего, просил его указать мне те статьи Полож. о народ. училищах, на основании которых он принял на себя обязанность официального расследования по делу, не входящему в круг его обязанностей. Официального разъяснения от заведующего я не получил.Опросив прихожан о том, желают или нет они, чтобы певчие пели в церкви, и получив отрицательный ответ, я обо всем донес преосвященному с просьбою или воспретить хоровое пение в С… церкви, или, если и допустить, то с тем условием, чтобы пение было простое, к которому привык слух молящихся, а не итальянское, чтобы регент хора беспрекословно подчинялся распоряжениям служащего священника, не заводя с ним через заведывающего училищем официальных сношений по предметам, состоящим в его ведении, чтобы при пении не бил в темп ни рукою, ни ногою; этого именно требовали прихожане. Дознанием, произведенным благочинным, мой донос вполне оправдался, и консистория при новом, впрочем, уж преосвященном определила так, как я просил, с тем добавлением, чтобы регент, если ему угодно заводить партесное пение, приобрел свидетельство из капеллы. Жаль только, что о. благочинный, вероятно выжидая моего перемещения, в угоду молодому священнику с. С…, которому приводится он в родстве, и который не очень-то занят религиозно – нравственными интересами своей паствы и порядками в церкви (при моем перемещении в село С…, в богатой приходской церкви не оказалось даже библии – ни славянской, ни русской, не нашлось описи церковного имущества, церковная утварь оказалась вся грязною и ризница растрепанною) целый месяц хранить указ консистории в секрете.Итак, я поступил вполне правильно и законно и со стороны формально-юридической и со стороны нравственной. В первом случае я нисколько не вышел из границ предоставленных мне прав; во втором я действовал во имя своих пастырских обязанностей, как охранитель слабых и немощных совестию своих духовных детей.Не так посмотрели на это дело наставники училища во главе с исправляющим должность законоучителя, живущее в с. С… чиновничество и наконец дирекция народных училищ. Заведывающий училищем подал на меня директору и инспектору народных училищ довольно каверзный донос, который, как говорят, составлялся целой коллегией, и в котором он, заведывающий между прочим утверждает, что ружный диакон С… церкви давно хотели насолить регенту хора, допуская с своей стороны за богослужением какое-то «начальство» (какое именно г. заведующий при всем своем желании не мог указать), что все благонамеренные люди, ожидал моего поступления на настоятельное место в с. С…, были уверены, что я остановлю диаконого начальство. Но эти ожидания не сбылись; я диакона не только не остановил в его начальстве, но в угоду будто бы ему совершенно воспретил хору петь в церкви с утрени первого пасхального дня.Не понятно, зачем было ожидать меня, чтобы остановить диакона в начальстве, если он действительно учинял его. Ведь в селе С… и до моего поступления был священник, при котором диакон служил целый год, всего естественно было останавливать диакона в начальстве именно ему. Если же он не надел диаконова начальства, то почему заведующий с регентом, а вкупе с ними и все благонамеренные люди, не докладывали ему об этом, а ожидали именно меня – человека нового, который не видал, да и видеть не мог, что творилось в С… церкви в его отсутствии? Что же касается утверждения, что я воспретил петь певчим в церкви с 1-го дня пасхи, то это такая ложь, которую едва ли решится утверждать и сам г. регент, потому что, за утреней в 1-й день пасхи он сам, а не другой кто руководил хором. Но на этот раз ложь-то именно и понадобилась, и при том самой дирекции так пришлась она по вкусу, что дирекция придала ей полную и неоспоримую непогрешимость, и восстала на меня, как на противника ее целям.Для производства негласного дознания по доносу заведующего приезжал в село С… инспектор народных школ. Как производилось дознание мне не известно; известно только то, что к нему собиралось все чиновничество или С… За неимением серьезных против меня обвинений пошли в ход сплетни, достоинство которых ясно видно из самого существа их. Меня обвиняли в том, что я мало говорю с своим помощником, и напротив охотно говорю с причетниками, что я хожу на сельские сходы и говорю там какие-то речи, что я уговорил прихожан против их воли написать будто бы приговор о их пожелании иметь певчих; с другой стороны, что я хотел угодить прихожанам ради того, чтобы они получше устроили для меня дом. (Как же последнее вяжется с предыдущим? Уговорил против воли… и хотел угодить? Во истину, когда у людей заходит ум за разум, то выходит помрачение). Г. инспектор, под влиянием известного рода тенденции, не мог добросовестно разобрать дела, а всего вернее даже и не желал разбирать; ибо сколько я ни выяснял ему сущность дела и правоту своих действий (по старому знакомству он почтил меня своим посещением), мои слова оставались гласом вопиющего в пустыне. И хотя в конце концов он в силу необходимости должен был согласиться с моими доводами в правильности моих действий, однако согласие его оказалось не искренним.Не смотря на то, что сам инспектор, когда еще явился только слух о моем перемещении в село С…, словесно предлагал мне занять должность законоучителя в С… двухклассном училище, а затем и официально предлагал мне подать ему о том прошение; не смотря на то, что в продолжении четырнадцати летней службы моей делу народного образования два раза получал денежные награды от Министерства Народ. Просв. и был представляем вниманию епарх. начальства, как усердный и опытный законоучитель, не смотря на то, что сами прихожане села С… просили преосвященного утвердить меня законоучителем и сам преосвященный, зная меня лично, желал того, не смотря, говорю, на все это, инспектор словесно заявил мне, что я теперь едва ли могу быть законоучителем? Почему же? Разве по переходе в село С… я лишился способности быть законоучителем? Разве столкновение с регентом училищного хора, притом столкновение из-за правого дела, есть уже препятствие к получению должности законоучителя? Да потому не могу быть законоучителем, как заявил мне г. инспектор, что я иду наперекор целям дирекции. Какие же цели у дирекции? позвольте спросить вас, г. инспектор. Неужели она преследует такие недостойные цели, чтобы поставить училище в разрез с религиозно-нравственными требованиями народа? Неужели дирекция желает идти в разрез с целями церкви? Если так, то пропадай все ваши училища; они не нужны ни православной Церкви, ни русскому народу. Но г. инспектор заявил мне, что нужно развивать невежественный вкус народа, а не подчиняться ему. Что же при этом имеете вы, г. инспектор, в виду! Театр, или оперу? Ни то, ни другое, – вы имеете в виду церковь с ее богослужением? Но как развивать вкус? Какими мерами и средствами? На этот раз вы, г. инспектор, забыли требование Ушинского, которому вы в других случаях сами подчиняетесь, что развивать умственно-нравственные силы человека нужно мерами и средствами не искусственными, насилующими природу человека, а мерами и средствами естественными, которые не насиловали бы природу человека, а только помогали бы естественному развитию его сил и способностей. Зачем же хотите вы насиловать религиозно-церковный вкус народа? Пусть производится партесное пение там, где его любят; но зачем насильственно вводить его там, где говорят, что это пение еретическое? Станете ли вы насильно пичкать в рот пирожное тому, кого тошнит с него, на том только основании, что оно нравится вам? Если станете, то ваш поступок по меньшей мере назовут бесчеловечным. Зачем же хотите вы поступать бесчеловечно с русским человеком в отношении его церковно-религиозного вкуса? Что же? Неужели священник должен угождать в отношении богослужения вкусу дирекции и десятка чиновников в ущерб религиозно-нравственной пользе народной массы? Плох же будет тот священник-пастырь, который так поступит. Быть может он будет «милым человеком», но пастырем никогда не будет. Но дай Бог, чтобы между пастырями было как можно меньше этих «милых человеков».Но г. инспектор в отношении ко мне дошел до мальчишества. Разъезжая по училищам, он везде употреблял имя мое всуе, и чтобы запугать в особенности молодых законоучителей, дабы они не отваживались на поступки, подобные моему, утверждал, что вот дирекция вызовет меня в губернский город и испытает – сам-то я умею ли петь. Этот глупый фарс не стоит возражений. Но я доложу вам, г. инспектор, что петь я умею; знаю даже итальянскую ноту, и нет, да и теперь еще умею петь и партесное; но извините – я свой вкус подчиняю религиозно-нравственной пользе народа.Слух о моем поступке в превратном виде разнесся чуть-чуть не по всей епархии. Встречались со мною, знакомые священники (а у меня таких чуть не половина в епархии) с недоумением вопрошали меня: «Что ты сделал?» С своей стороны и я с недоумением вопрошал: «Что же я сделал?» Начиналась передача слышанного; затем следовало мое разъяснение; и знакомые мои, узнав истину, в конце концов просили меня, в назидание и научение других, предать эту историю гласности через печать. Гг. же наставники С… двухклассного училища по всей окрестности распустили слух, что меня за мой поступок выгонять из прихода (Вот чего хотелось им! Пришло время и сам добровольно ухожу). Даже бывший преосвященный выражался, что я сделал ему своим поступком ужасную неприятность (Какую–доселе я не могу понять). Но настоящий преосвященный сказал мне, что я поступил совершенно правильно, как священник.В видах разъяснения дела я обращался письменно, а затем и лично к директору народных училищ, который, тоже на словах признал мои действия правильными и обещав сделать наставникам училища должное внушение, в последствии времени, исправляющему должность законоучителя с заведующим, назвал мои действия «фореностью». Вот тут и разберись в такой путанице взглядов и понятий народных просветителей. Впрочем, одно ясно, что и заправляющие народным образованием стремятся господствовать над церковью и заявляют замашки служителей церкви сделать своими покорными слугами, безгласными исполнителями их воли и желаний. Но странно было бы допустить лицам, не имеющим церковных степеней самовольно распоряжаться пением церковным, приходить в церковь, когда им вздумается, петь как захотят; в таком случае каждый причетник, имеющий по церкви больше прав, чем регент хора, тоже потребует себе независимости от священника и станет петь и читать в церкви как ему вздумается, не обращая внимания на требования священника. Что же остается делать священнику? Смотреть в сознании собственного бессилия равнодушно на все, что творится около него, и в то же время отвечать за церковные непорядки. В некрасивое же положение хочет дирекция поставить священника.Вступаясь не в свое дело, дирекция между тем не хочет обращать должного внимания на училищные беспорядки. Так директору известно, что заведующий училищем выгнал из училища троих мальчиков из певчих за то, что они пели в церкви на клиросе с любителями из прихожан; и такое самоволие оставил без внимания.Так как мой поступок с певчими духовным начальством признан вполне правильным, то полагаю, что дирекция более не вправе отказать мне в законоучительстве, но я потерял уже нравственную возможность быть законоучителем и служить под ведением того начальства, которое не хочет разуметь долг справедливости; и так как без законоучительства материальных средств, получаемых от прихода, для моей семьи более чем недостаточно, да и нравственно обидно, что мой молодой сотоварищ волею судеб владеет тремя доходными должностями, которые он, при всей своей молодости, сумел за собою закрепостить, то я почел за лучшее перейти в другой приход; тем более, что общество учителей во главе с исправляющим должность законоучителя, считая меня бельмом на глазу и не имея против меня в запасе обвинений, обратилось к инсинуациям. «Что же это за житье»? Итак, нашего брата донимают «не мытьем, так катаньем».Р.К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 365–371.1. Должно ли читать «сороковую молитву» для матерей незаконнородивших, имея в виду ту строгость, с которою Церковь повелевает относиться к таковым (пр. Вас. Велик. 58–59 и др.)?Св. отцы в своих правилах хотя и назначали блудницам и блудницам епитимию, состоящую в отлучении от св. причастия на более или менее продолжительное время, но в то же время они и сами не придавали безусловной силы правилам о времени отлучения от св. Таин за тот или другой грех, и в настоящее время эти правила не имеют неизменной практической важности и пригодны только для определения тяжести того или другого греха по воззрению Церкви вселенской. По действующим постановлениям в нашей Церкви отлучение от св. Таин на долгое время вообще не допускается (Дух. Регл. приб. о прав. причта церковн. и чина монаш. §§ 13 и 14). Посему матерям незаконнородившим должно читать «сороковую молитву», ограничиваясь напоминанием незаконнородившим тех церковных правил, которые блудникам и блудницам назначали епитимию, состоящую в отлучении от св. Таин на продолжительное время, чтобы таким образом незаконнородившие более сознали тяжесть своего греха и сокрушались о нем.2. Как должно записывать в метриках о тех младенцах, которые были крещены повивальною бабкою или вообще мирянином и вскоре после крещения умерли и потому не были миропомазаны?В первой части метрических книг в графе «кто совершал таинство» необходимо прописать, что крещение по крайней нужде совершено таким-то мирянином или такою-то повивальною бабкою, и что по случаю смерти младенца, вскоре последовавшей после его рождения и крещения, крещение не было дополнено. В том же случае, когда крещение будет совершено мирянином и дополнено потом священником, в графе «кто совершал таинство крещения» обязательно прописать: что крещение по крайней нужде совершал такой-то мирянин, и что дополнял крещение и совершал миропомазание такой-то священник.3. Должно ли и законно ли совершать погребение по христианскому обряду над младенцем, крещение которого совершено повивальною бабкою или вообще мирянином, но не дополнено священником по случаю смерти младенца вскоре после рождения и крещения его повивальною бабкою?Крещение в крайних случаях дозволяется совершать и мирянину, и крещение, правильно совершенное мирянином, признается действительным: через такое крещение младенец вступает в Церковь Христову, делается истинным членом ее; следовательно, и по смерти своей не лишается права быть погребенным по обряду православной Церкви. Совсем другое дело, когда над младенцем не будет правильно совершено крещение, т. е. когда не будет употреблена вода для крещения, не будет троекратного погружения, обливания или окропления, и формула крещения не будет произнесена или произнесена неправильно, тогда младенец, как не получивший действительного крещения, не вступает в Церковь Христову, не делается ее членом и следовательно по смерти своей не удостоивается и погребения по православному христианскому обряду.4. Какой порядок совершения молебнов Богородице и святым?Из Курской епархии священник В. К-ский в своем письме к нам просит, между прочим, изложить на страницах журнала «Руководство для сельских пастырей» порядок совершения молитв Богородице или кому либо из святых, так как «он не находит такой книги, в которой бы был указан такой порядок», «а в пастырской практике замечает большое разнообразие относительно отправления молебнов Богородице и святым». Удовлетворяя желанию о. В. К-ского, мы должны прежде всего сказать, что молебные пения вообще по своему составу сходны с утреней. Порядок совершения их изложен в «Книге молебных пений». Этого порядка должно держаться и при отправлении молебнов Богородице и святым. А именно: После начального возгласа «Благословен Бог наш» полагается пение молитвы ко Святому Духу «Царю небесный» (от Пасхи до Вознесения «Христос воскресе» трижды), читается «Трисвятое», «Отче наш» и псалом (предначинательный). После «Отче наш» и псалма произносится великая ектения, а за нею поются «Бог Господь» и тропари (напр. тропарь Успению Божией Матери, или Казанской, или св. Николаю Чудотворцу и т. д., смотря по тому, кому служится молебен). После тропарей на «Бог Господь» читается 50 псалом «Помилуй мя Боже» и затем следует канон. Канон на молебне Богородице или кому либо из святых поется тот, который полагается в честь их по Минеям на утреннем богослужении. Так напр., если отправляется молебен «Успению Божией Матери», то на этом молебне поется канон Успению Божией Матери по праздничной Минее, или, если отправляется молебен Иоанну Богослову, то на этом молебне поется канон Иоанну Богослову тоже по Минеям месячным и т. д.; когда же святому, которому служится молебен, не положено в праздничной и месячной Минеях особого канона, тогда поется канон по общей Минее тому лику, к которому принадлежит святой. Канон сообразно с своим содержанием имеет припевы: в каноне Богородицы припев «Пресвятая Богородице, спаси нас»; в каноне Архистратигу Михаилу «Святый Архистратиже Михаиле, моли Бога о нас»; в каноне Апостолу и Евангелисту Иоанну Богослову «Св. Апостоле и Евангелисте Иоанне Богослове, моли Бога о нас»; в каноне Св. Николаю Чудотворцу «Святителю Отче Николае, моли Бога о нас» и т. д. При пении канона после 3-й и 6-й песни бывают ектении. После 3-й песни полагается сугубая ектения «Помилуй нас Боже», а по 6-й песни бывает малая ектения и возглас тот же, который на утрени по 6-й песни канона «Яко Ты еси Царь мира». Когда молебен служится с акафистом, то чтение акафиста бывает после 6-й песни канона и прежде малой ектении. По 6-й песни канона читается Евангелие, предшествуемое прокимном и другими молитвословиями, какие обыкновенно предваряют чтение Евангелия на утрени. Евангельские начала на молебнах Богородице и святым прочитываются те, которые полагаются на утрени в Богородичные праздники и некоторым святым, или – общие зачала, если молебен, не положено особого евангельского начала. После чтения Евангелия поются 7-я, 8-я и 9-я песни канона. По окончании канона поется «Достойно есть»; в дни же великих праздников, вместо «Достойно есть» поется ирмос 9-й песни канона праздника. Затем читается «Трисвятое», «Отче наш», поется тропарь и произносится ектения «Помилуй нас Боже». После нее возглас: «Услыши ны Боже, Спасителю наш». Затем читается особая молитва к Богородице или святому, которому служится молебен. На молебнах Богородице обыкновенно читается молитва, находящаяся в конце акафиста Ей; на молебнах святым, которым составлены акафисты, также читаются молитвы, находящиеся в конце этих акафистов. После молитвы священнослужитель говорит отпуст с крестом в руках.Таков общий порядок молебнов Богородице или кому либо из святых. Такого порядка, как установленного Церковью, и следовало бы держаться; на практике же он значительно сокращается: не вполне соблюдается указанное нами так называемое «обычное начало», опускается 50-й псалом и вместо канона (ирмосов и тропарей) поются по нескольку раз одни припевы к тропарям канона (только в редких приходах вам приходилось слышать на молебнах Богородице, напр. Успению Божией Матери, пение ирмосов канона); не читается и молитва в конце молебнов Богородице и святым, хотя бы отправлялись им молебны с акафистом.5. «В нашей местности – в Юго-Камском уезде Пермской губернии, – пишет к нам о. К. У., – существует обычай, по которому священники умерших во дни Пасхи вместо посыпания землей с произнесением слов: Господня земля и исполнение ея и т. д., крестообразно кропят св. Богоявленскою водою, ничего не произнося. Правилен ли этот обычай и, если правилен, то какое духовное значение он имеет?»В чине погребения усопших во дни Пасхи ясно сказано, что тело умершего окропляется св. водою еще до отпевания – пред положением во гроб, а не после отпевания – при закрытии гроба и положении его в могилу; тогда же, т. е. пред положением умершего во гроб окропляется св. водой и самый гроб. На основании этого указания в Пасхальном чине погребения и общераспространенного обычая в нашей православной Церкви и тело каждого православного христианина – возрастного мирянина или младенца, в какое бы время года он ни скончался, пред положением во гроб также окропляется св. водою, равно как тою же водою окропляется и самый гроб, в который умерший полагается. После же отпевания умершего, будет ли то во дни Пасхи или в другое какое-либо время года, уже перед закрытием гроба и положением его в могилу, на тело усопшего крестообразно посыпается земля с произнесением слов: Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вся живущие на ней (см. прим. в конце чина погребения «мирских человек»; сравн. прим. в конце чина погребения монахов, священников, младенцов и усопших во дни Пасхи). Таким образом обычай, о котором пишет о. К. У., – обычай умершего во дни Пасхи вместо посыпания землей окроплять св. водою должен быть признан неправильным: окропление умершего св. водою и посыпание его землею, как два различных в разновременных обрядовых действия при погребении усопших, не могут быть смешиваемы или заменяемы одно другим. Окропление тела умершего св. водою, а равно и гроба, в который он полагается, есть действие предшествующее выносу усопшего из дома в церковь или на кладбище для отпевания, а посыпание тела умершего землею есть действие заключительное после отпевания; то и другое действие имеет и свое особенное символическое значение. Тело умершего (мирянина или младенца), перед положением его во гроб, окропляется св. Богоявленскою водою в той же мысли, с какою и омывается, а именно, чтобы христианин омывшийся в купели крещения, возродившийся для новой благодатной и святой жизни, и по смерти своей возродился для новой, лучшей, блаженной жизни со Христом, в чистоте предстал пред лице Бога по воскресении своем. Не только тело умершего перед положением его во гроб окропляется св. водой, но и самый гроб, как ковчег для сохранения тела покойника, как новый временный дом, в котором поселяется усопший на время – до всеобщего воскресения. Достойно внимания, что во многих местах северо-восточной Руси православные христиане и даже раскольники иначе и не называют гроб, как домом – домовиною покойника, а св. вода, освящаемая в навечерие Богоявления – так называемая крещенская, служит между прочим, и к освящению домов (см. экт. и молитв.), читаем при освящ. воды в навечерие Богоявления. Пред закрытием гроба и положением его в могилу, тело передается земле, крестообразно посыпается ею с произнесением слов: «Господня земля» и т. д. Таким преданием тела земле выражается покорность Божественному повелению: земля еси и в землю отыдеши (Быт.3:9) и вместе надежда на воскресение тела, которое отдается земле на сохранение подобно зерну.З.Из записок священника195 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 371–375.Поступив на место, я стал говорить поучения. Но вот, иные мои наставления не всегда производили доброе действие на слушателей, – моих прихожан. Теперь я уже стал стариком, покрыт сединами, а смолоду был и неопытен и горяч.Некоторые из моих прихожан преданы были невоздержанию в употреблении спиртных напитков, особенно выдавался из них один, уже убеленный сединами. Как я узнал, и дела его, и семейно страдали от его невоздержания и беспокойного в нетрезвом виде характера. И вот, я приготовил поучение о пьянстве, в котором конечно описал вред от пьянства и применительно к жизни известного мне прихожанина. На беду мою, к церкви было мало молящихся, но невоздержанный был на лицо, хотя и стоял у самого порога церковного. Не смотря на малолюдство молящихся в церкви, я не удержался сказать строго-обличительное поучение, в котором не мог не узнать себя невоздержный старец. И тем более он мог отнести слова моего поучения к себе, что я в нем говорил, как бы прямо обращались к нему исключительно: берегись, мой духовный сын, чтобы тебе совсем не погибнуть от пьянства.Понятное дело, это мое поучение вооружило не только старца, особенно предававшегося невоздержанию, но и других моих прихожан; на меня стали роптать и говорили: «еще матернее молоко на губах не высохло, а уже так честить нас стариков». Бывало нередко прихожане посещали меня, звали и меня к себе, а после этой несчастной проповеди стали ко мне холоднее. Эта холодность их была прискорбна для меня. Я сознал, что погорячился и не ко времени сказал резкое обличение. Чтобы изгладить неприятное впечатление от моей обличительной проповеди, я придумал в оправдание себя сказать новое поучение. В этом поучении я доказывал, что прихожанам моим не нужно гневаться на меня за мои обличения их пороков; что не могу же я молчать о них, когда они у нас есть; гневаться на меня за мое обличение духовных недугов все равно, что больному гневаться на доктора, который дает ему горькое лекарство или делает тяжелую операцию. Правда, я очень молод, но Господь удостоил меня и молодого великой благодати священства и молодого поставил духовным пастырем; поэтому грех мне будет от Бога, если я не буду наставлять вверенных мне Им духовных чад. Такие наставления и посещения мои на дому прихожан, слава Богу, изгладили неприятное впечатление от моей обличительной проповеди и возвратили мне расположение моих прихожан. А то вот еще какой был случай со мною. Надобно отдать честь бывшим моим прихожанам, они стояли в церкви чинно и не имели обычай преждевременно выходить из нея, как к сожалению иные делают. Спасибо им, внимательно слушали они и мои наставления при богослужении. Но в мой приход поступили временные прихожане, которые не были так усердны, как старые мои прихожане, когда замедлялась служба, выходили из церкви. Вот, однажды, когда служил литургию мой сотоварищ – священник (у нас был такой порядок: когда я служил, говорил поучение мой товарищ, а когда служил он, проповедывал я), во время причастия выхожу по обычаю говорить поучение, как некоторые из молящихся повернулись и стали чрез толпу пробираться из церкви. Став у аналоя и заметя это, я молчал и ждал, пока они совсем выйдут из церкви. Некоторые из других временных прихожан тоже обернулись было, чтобы направиться к выходу из церкви; но заметив, что я стою у аналоя и ничего не говорю, а в церкви царит необычайная тишина (никто ничего ни читал, ни пел), удивились, что это значит? и остановились, глядя на меня. Наверное, они думали, что со мною случилось что-то недоброе. Когда неусердные уже вышли, а желающие последовать за ними остановились и в церкви стало необыкновенно тихо, я сказал: «может быть еще кому либо из вас, православные, угодно оставить храм Божий до окончания богослужения; всякий может сделать это беспрепятственно: двери не заперты. Святая Церковь православная никого насильно не влечет в храм Божий; она зовет сюда только звоном колокола желающих послужить Царю небесному и поучиться святой вере Христовой. Никого она не удерживает и здесь; тяжело стало неусердному быть за богослужением, не захотелось выслушать поучение самим Богом поставленного наставника, или таковой вон; горько это нам, да что мы сделаем? Запирать дверей церкви не станем. А кто хочет добровольно остаться с нами за богослужением до самого конца его, кто хочет для назидания себя выслушать наставление служителя алтаря Господня, того прошу выслушать во имя самого Господа Бога, во имя Отца и Сына и Святого Духа». После такого объяснения я уже начал самое поучение, которое выслушали молящиеся все и с полным вниманием. Намеревавшиеся оставить церковь остались до конца службы и, сколько мне известно, даже и временные прихожане не стали выходить из церкви. Конечно, мое объяснение было передано и вышедшим из церкви, и они были осторожны: если приходили в церковь, то оставались в ней до конца. Очень мне неприятно бывало, когда я замечал в церкви стоящих без должного благоговения; против них я говорил поучения, наставлял таковых и часто, или же на исповеди. Но вот, в светлейший праздник Пасхи, когда была полная церковь молящихся, во время литургии я заметил, что некоторые из моих прихожан, люди почтенные стоящие впереди, около самого амвона, разговаривают между собою и довольно громко, так что даже мне в алтаре, при отворенных царских вратах, слышен был их разговор. Конечно слышали этот неприличный разговор и многие другие из стоящих в церкви. Горько мне было терпеть этот неуместный в храме Божием разговор, но обличить их, или выслать диакона с просьбою не разговаривать, значило бы явно обидеть их, и еще когда? – в радостнейший праздник. Как это было возможно? Шла литургия; разговор не прекращался; сердце мое болело. Уже совершился великий вход, во время которого от моего взгляда разговор замолкнул, но во время просительной ектении он возобновился и едва ли не с большею силою. После того, как пропели «Верую» и диакон произнес: станем добре, станем со страхом, вонмем, св. возношение в мире приносити, я вышел из алтаря, встал на амвон и сказал следующее: «Слышите ли, православные, что громко возвещает нам св. церковь наша устами священно-служителя? Станем добре, станем со страхом, вонмем. Ужели же мы, добрые христиане, не послушаемся св. матери нашей? О, нет; как это можно? Да, слушатели, если нам нужно стоять чинно за каждым богослужением, – то с особенным усердием и благоговением мы должны присутствовать при совершении литургии и особенно в наступающие минуты, когда будет совершено великое таинство причащения, когда будет принесена Господу Богу бескровная жертва за каждого из нас. Если и всегда мы должны служить милосердному Создателю нашему от всей души, от всего сердца, то особенно нам нужно так послужить Ему сегодня, в светлейший праздник воскресения Христа Спасителя нашего. Свою бесценную кровь Он пролил за нас на кресте, сходил даже в самый ад, чтобы вывести из него души уверовавших и ввести их в рай. В третий день по смерти Своей Он воскрес, чтобы и нам указать путь к воскресению для блаженства. Сегодня ли послужим мы Ему усердно? Сегодня ли и в этом ли светлом храме Божием отложим попечение, всякую даже мысль о мирском и житейском? Сегодня ли и теперь ли не вознесем сердец наших горе, туда – на небо, к самому Господу воскресшему?.. О, да, да; помоги нам в этом Ты, Сам премилосердный и всесильный Господи! А вот вам, слушатели, и помощь Божия в благословении, какое призывает на вас св. Церковь: благодать Господа нашего Иисуса Христа и любви Бога и Отца и причастие Св. Духа буди со всеми вами». Литургия продолжалась обычным порядком; разговаривавшие замолкли. Когда я возвратился домой из церкви, мои домашние, бывшие за богослужением, спрашивали меня, что это сделалось со мною, почему я говорил поучение не в обычное время? Да разве я худо сделал? В свою очередь я спросил их. Нет, не худо, а хорошо. Нас крепко клонило ко сну, говорили они, иные из нас начинали уже дремать, а твои слова прогнали дремоту и все стояли после того бодро и усердно молились. Вот для этого я и сказал поучение не в обычное время, да сегодня ведь и не обычный праздник.(Продолжение следует).Форма присяги, или клятвенное обещание при приводе церковных старост к присяге196 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 375–367.«Я нижепоименованный обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием, честным и животворящим Крестом, в том, что возлагаемую на меня должность церковного старосты исполнять буду с усердием и со всевозможной рачительностью, честно, трезвенно и постоянно; – приходы и расходы денежные вписывать, о благолепии храма Божия и умножении церковной суммы заботиться, имущество церковное сберегать, с прихожанами миролюбно обращаться и склонять их к усердному пожертвованию на внутреннее и внешнее благолепие храма Божия; – беспрекословно повиноваться местному начальству и местному настоятелю, за караулом, оберегающим в ночное время церковь, бдительно смотреть, и, наконец, вести себя прилично своему званию всемерно буду стараться, так как я во всем том пред Богом и страшным Его судом ответ дать должен. Если же окажусь неаккуратным в таковой своей должности, или же польщусь на принадлежность церковную, то да накажет меня Господь Бог душевно и телесно в сем и в будущем веке. В заключение же сей моей клятвы целую слова Евангелия и Крест Спасителя моего. Аминь. Месяца такого-то, дня такого-то, присягу сию выполнил крестьянин такой-то, а за него неграмотного росписался такой-то. К сей присяге приводил священник такой-то. При сем присутствовал благочинный такой-то.“Архипастырское внушение // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 47. С. 376.«Изредка навещаю!..» Так некоторые священники выражали Преосвященному Херсонскому Никанору, при обозрении им епархии, свое отношение к церковно-приходской школе! На что Преосвященный говорил им: «Боже мой! священнику, пастырю своих словесных овец, следовало бы каждое утро, перекрестить свое лицо и прочитать утреннюю молитву, сходить в училище заняться с детьми получалось – часть; а но то что „навещаю-де изредка“! Когда это мы проснемся! И какие это громы разбудят нас наконец! Царь ждет от духовенства, Святейший Синод просит, да, просит всех нас, чтобы мы занялись этим делом первейшей важности, образованием народа в духе веры. Штунда и нигилизм подрывает наше положение. А мы навещаем изредка!…»* * *Редактор Ректор Киевской Духовной Семинарии Архимандрит Ириней.Дозволено цензурою. Киев, 1 ноября 1885 г. Цензор свящ. П. Преображенский.Тип. Г. Т. Когчак-Новицкого, Михайлов. ул., собств. дом.№ 48. Ноября 24-гоНедельский А., свящ. Братский совет новорукоположенному в сельский приход священнику относительно совершения погребений// Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 48. С. 377–390.На чем основано наше церковное священнослужение при погребении умершего? В ветхом завете над мертвецом совершалось только домашнее оплакиванье, в котором не должен был участвовать священник. Наше погребальное богослужение есть явление нового завета, строго основанное на учении Господа нашего Иисуса Христа и Его св. апостолов.Отпевание умершего христианина есть прежде всего последнее чествование его, освященного церковными таинствами, тела. Для древнего Израиля за чертою смерти, представлялись только отчуждение от живых, удаление от Бога, преисподний шеол и ничего более. Все вероучебные проблески надежды на изве-дение из бездны шеола относились к будущим, отдаленным временам пришествия Примирителя. Поэтому труп мертвеца представлялся только торжеством греха, наказания, разрушения, смерти, почему и прикосновение к нему считалось соприкосновением с тою мрачною областью зла, которая не совместима с чистым служением Господу Иегове. Когда умер Моисей на вершине Нево, то Архангел Михаил спорил об его теле с диаволом (Иуд. 9), запрещая ему показывать тело вождя осиротелому народу, потому что выставка народу сего великого, недавно блиставшего лицем законодателя в виде бездыханного, тлеющего трупа, быть может, пошатнула бы в слабых умах Израиля все великое впечатление Синайского законодательства. И никто не знает места погребения его даже до сего дня: и даже до сего дня повторяются в его народе древние легенды, что, если и умер Моисей, то не так, как умирают прочие смертные. Но законодатель нового завета, Господь наш Иисус Христос не только умирает открыто, испускает последний вздох Свой в виду всех, на высоте креста, но дает всем и каждому убедиться, что Он действительно умер, и погребается в доступном каждому месте, подобно всем мертвецам человеческим, – потому что в смерти и воскресении Его побежден ужас смерти, раскрылась отрадою тайна могилы, дана миру несокрушимая уверенность в возрождении тела и воскресении с ним души и – за чертою смерти для всех нас заблистало радостным светом Его вечное обетование: где Я, там и слуга Мой будет (Ин. 12:26). Таким образом в смерти и воскресении Господа не только рассеялись для нас все причины гнушаться мертвецом и прикосновение к нему считать нечистотою, но явились особые побуждения, относиться любовно и почтительно к телу всякого блаженного мертвого, умирающего о Господе. Мы род Христа Спасителя, мы Его ветви не только по вере, но по телу и крови. Посему тело брата христианина есть и член тела Христова и храм Св. Духа (1Кор.4:15–19) и временная храмина души и вечное одеяние ся по воскресения (2Кор.5:1–2). Пусть смерть разбивает этот сосуд тела на части: благоухание силы Божией останется и в атомах, и мировой Художник, переплавив разбитые части, снова возродит их в форме лучшей духовной. Пусть оно тлеет и смердит по выражению Мареп: мы знаем, что это смердящее разложение есть начало жизни, потому что посеянное не оживет, если не умрет (1Кор.15:36). Итак, что Бог очистил, то не только чисто, но и священно. Отсюда у нас и общечеловеческий обычай омывать умершего, одевать в лучшие одежды, украшать цветами, и чисто христианский обычай давать в руки умершего икону или крест и вносить тело во храм для последнего участия с живыми при совершении таинства тела и крови Господа, которым почивший и телом своим был сопричастник. Но отсюда же, собрать, возникает и наша обязанность, не бояться близости мертвеца, не брезгать его смрадом и не сторониться подальше от мертвого при его отпевании, кто бы он ни был. Есть малодушные священники, которые при отпевании умершего, особенно во дни эпидемий, не входят даже в избу, где лежит тело, а совершают отпение в сенях – к нескрываемому ропоту прихожан, трактующих такое поведение священника, как гордое и обидное для бедняков отчуждение от них духовного отца в минуты их тягчайшей горести. Ваше появление у тела мертвеца есть уже само по себе великое утешение для оплакивающих его живых. С вами входит в хижину плача Святой Крепкий, сходивший в бездны шеола, как победитель всякой печали и всякой заразы. Итак, презирая всякую брезгливость, смело входите с кадильницею, становитесь у тела почившего брата и благовествуйте плачущим, что «благословен Бог» в жизни и смерти человека.Отпевание христианина есть вежный плач над ним матери Церкви. Оплакивать смертную разлуку с дорогим существом так же естественно для его родных, как по слову Господа естественно стонать и кричать жене, томящейся муками рождения (Ин.16:21). Но в период евангельский иудеи заимствовали от неимеющих упования на загробную жизнь язычников суетный обычай, превращать это естественное выражение избытка задушевных чувств в какое-то театральное торжество печали с музыкою, песнями и хвалебными причитываниями целой толпы парочитых плакальщиц. Когда Господь Иисус вошел в дом Иаира, то с негодованием выгнал вон эту суетную толпу притворных плакальщиц, присовокупив и поучение, что смерть не есть всецелое уничтожение человека, а только благодетельный сон, возрождающий его силы. Когда Господь увидел Наинскую вдову, провожавшую смертные останки сына и горько плакавшую, быть может и от того, что по своей бедности не могла устроить единородному сыну более торжественного погребения с наемными плакальщицами, то сказал ей кротко и успокоительно: не плачь! Но при гробе Лазаря Господь Сам, в виду всех, возскорбел духом, возмутился и прослезился, как по человеческому сочувствию к общим искренним и тихим слезам друзей, так и по Богочеловеческому состраданию ко всем сынам перстного Адама, свободно падшим и правосудно осужденным восходить к возрождению тяжким путем смерти. Не запретил Господь плакать и у Своего гроба, хотя Сам сказал, что в смерти Его Бог прославился: напротив, Он благословил этот плач, когда сказал ученикам Своим: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет (Ин.16:20). Эта великая радость о воскресении Господа была бы не возможна, если бы ей не предшествовал печальный плач об Его смерти. На этом основании все, что может представить бьющееся у милого праха сердце, вся высокая поэзия, вся христианская философия смерти, все это отобразилось в наших церковно-молитвенных, погребальных песнях. Здесь любвеобильная мать не только стонет и рыдает, но, нежно собрав вокруг себя остальных детей, поучает их наглядным опытом, что скорбный путь смерти есть общий им спасительный путь к возрождению и утешает их указанием на светочи божественных обетований о блаженной жизни в лучшем мире. Отсюда же, собрать, вытекает и для нас заключение и совершать погребение возможно более торжественно, с пением и чтением вразумительным и чувствительным и не осуждать, не запрещать того искреннего, тихого плача, хотя бы то и с простодушными причитываниями, горюющей над гробом и за гробом матери, сестры, жены, дочери, какой дан ей Богом для облегчения ее тяжкой, сердечной скорби. Наш южно-русский народ кроме общерусского обычая – покрывать досчатый гроб покойника белым покрывалом и полагать на нем хлеб и соль, имеет еще своеобразный обычай, обсыпать крышку гроба зернами ржи и при выносе покойника из дома трижды прикасаться гробом к порогам избы. Обычай этот некоторые священники запрещают, как суеверный, забывая, что сам Апостол объясняет тайну смерти и воскресения метаморфозою семени рождающего до семени рождаемого. Этот простонародный обычай есть последний дружеский триумф труженику земледельцу с выражением веры в его загробную жизнь (рожь – рождение, жито – жизнь), это наконец и последнее трогательное прощание семьянина с его родным порогом. Не смотрите на простолюдина свысока: он поэтизирует в доступных ему формах ту же веру и любовь, какую в лице вашем выражает при гробе Церковь.Но, оплакивая умершего, св. Церковь главным образом заботится о том, чтобы отходящий в загробный мир не был встречен упреком Господа: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? (Мф.22:12). А потому, будучи сама сокровищницею крестных заслуг Сына Божия, Церковь совлекает с умершего одежду улицы и распутия воспоминанием всех его согрешений и напутствует его, как соучастника Господа, в небесный чертог брачным венцом и разрешительною молитвою. Этот погребальный венчик есть образ тернового венца Христа Спасителя; а эта разрешительная молитва, «от иерея над преставлявшимся чтомая», есть разрешающая падших и восстановляющая их надежды на участие в царстве Божием граммата от собора всей, сущей под небесем, православной Церкви. Как разрешил Господь падшего Петра и снова восстановил его в апостольском достоинстве, так даровал Он право и Своей невесте Церкви, восстановлять всех падших чад Своим вечною властью: кому простите грехи, тому простятся. Если это прощение грехов дается видимо, в пластичной форме грамматы, следующей с умершим во гроб, то в этом выражается та же любовь к духовно-чувственным чадам Своим матери Церкви (желающей успокоить плачущих сродников и друзей наглядным образом разрешения умершему всех его согрешений, какую выразил и Господь наш Своим апостолам, не словом только дав им власть прощать грехи, но применительно к их духовно-чувственным потребностям употребив при этом и наглядное, осязательное действие: дунул на учеников Своих и сказал им: приимите Духа Святого (Ин.20:22). Не к бездушному телу относится это действие Церкви, а ко всему человеку, потому что при этом поминается его крестное имя. А возглашать имя умершего, как живого, указал нам Господь, когда четверодневного мертвеца воззвал из гроба по имени и когда сказал нам о мертвых вообще: не читали ли вы реченного Богом: Я Бог Авраама и Бог Исаака и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы (Мф.22:31–32; Лк.20:38). Если при погребении часто возглашается эктенья: «еще молимся о еже проститься ему всякому согрешению», то это воззвание установлено Церковью для блага умершего и живых на основании слов Господа: если вы будете прощать людям согрешений их, то простит и вам Отец ваш небесный (Мф. 6:14). Следовательно, прощая все согрешения умершему, живые укрепляются здесь надеждою при своем смертном исходе получить от Отца небесного прощение и своих согрешений. Повторяется же эта ектения часто для того, чтобы все вновь приходящие в Церковь и все выходящие из домов при печальном шествии умершего могли слышать это воззвание и не остаться непримиренными с отходящим братом. А приглашает Церковь не просто от себя простить, а молить Господа о прощении умершему согрешений, как потому, что в общей молитве ко Господу о прощении умершему согрешений без сомнения заключается уже и собственное, личное примирение с умершим каждого живого, так в особенности для того, чтобы все живые сохранили при этом молитвенное общение с матерью – Церковью, не от себя только прощающего умершего, а износящею ему всепрощение от источника нашего спасения: «Господь наш Иисус Христос… да простит»… и следовательно, чтобы все живые купно с умершим составляли то божественное единение с Господом, о котором Он в Своей предсмертной Первосвященнической молитве просил небесного Отца: да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин.17:21). Отсюда собрать возникает наша обязанность, смотреть на возложение венчика и разрешительной молитвы не как на что-то незначительное, без чего можно обойтись, а как на дело великой важности для умершего и живущих, – предусмотрительно запасаться листами венчиков и молитв в церковном хранилище, дабы никогда в них не было недостатка, а самую разрешительную молитву читать над умершим громко и торжественно, как высочайший и милостивейший манифест небесного Царя. Дело это однако же не всегда совершается у нас прилично и обдуманно. Нередко в минуты самого погребения причетник отрывает как-нибудь, даже помощью языка, венчик от общего листа, да в таком растрепанном виде и возлагается священником этот венчик на умершего: «лишь бы де форма была соблюдена». Ужели трудно тотчас же по получении венчиков от благочинного разрезать их аккуратно ножницами и разом всем им придать приличный вид? Далее, зачем допускает, чтобы венчик и молитву носил в своих руках и подавал вам всенародно староста или пономарь? В каждом приходе есть отдельное евангелие, нарочито назначаемое для ношения при погребении: ужели трудно вложить в это евангелие заблаговременно несколько венчиков и молитв и по прочтении евангелия вынуть и возложить на умершего венчик и молитву, как листки евангельские? А возложение листа разрешительной молитвы везде ли у нас делается, как следует? Иной, прочитав молитву, складывает ее для чего-то как обыкновенную бумагу и вручает ее причетнику для подкладки под руку умершего, другой же, возлагая молитву собственноручно, полагает ее, неизвестно для чего, письменами к телу. Всегда возлагайте разрешительную граммату собственноручно на грудь умершего письменами кверху, как открытое пред ангелами и человеками основание его непостыдной надежды, как драгоценнейшую жемчужину его брачной одежды.Изложим теперь порядок погребения. Облачившись в венце, входите с крестом и кадильницею в комнату, становитесь у одра умершего пред самым столом, а но на средине комнаты, как некоторые делают, и начинайте петь большую панихиду с возглашением на ектениях имен прежде почивших сродников умершего – по поминальнице и наконец имени новопреставленного, как приложившегося к отцам своим. Совершать в дом большую панихиду после погребения неудобно, как по естественному утомлению всех участников погребения, так и потому, что это даст только новый лишний повод к слезам и без того измученным началу домашним. Тогда довольно совершить панихиду малую, а пение малой панихиды теперь, при теле, и затем выход священника на двор представляется каким-то скорым, порывистым действием, которое часто и осуждается прихожанами: «прибежал-де хватил покойника, да и потаскал на кладбище»… После «благословен Бог, вы св. крест, вместо того, чтобы держать в руке, или полагать на столе, можете положить до конца панихиды на грудь покойника – возрастной ли то, или младенец. У бедняков иногда не хватает кусочка воску, чтобы слепить из него крестик в руки умершему: возложите же на него хоть на несколько минут свой церковный крест, в сооружении которого есть доля и его жизненного труда.Если не предполагается вынос в церковь, если на дворе непогода, то здесь же, по окончании панихиды, можете, прочитав какое вам представится зачало евангелия «мертвым», возложить на умершего венчик и прочитать разрешительную молитву. Большая панихида есть тот же, только отчасти сокращенный чин погребения, а чтение разрешительной молитвы есть верховноначальный пункт похоронного священнослужения, к которому все предшествующие и последующие погребальные песни относятся, как побочные и подчиненные. Читать же в подобном случае разрешительную молитву у могилы, над открытым гробом, под ветром, дождем и снегом, значит умалять ее значение для невнимательных тогда слушателей.По возложении разрешительной молитвы окропите умершего и его гроб св. водою (Богоявленскою), которая обыкновенно хранится для этого случая в каждом доме и уже готова здесь на столе в чашке с кропильцем из трав. При кроплении умершего не говорите, как некоторые говорят, необходимо: «освящается тело сие», потому что тело сие уже освящено таинствами Церкви. Здесь кропление св. водою покойника имеет такое же значение, как и кропление тою же водою живого, отходящего в далекий путь странника, или же напутствуемого на брань христолюбивого сына, почему говорите только: «во имя Отца и Сына и Св. Духа, аминь». При окроплении же гроба говорите не только: освящается гроб сей, но можете сказать и более определено: «освящается дом сей», потому что здесь, как и в житейском быту, имеются в виду освящение гроба, как вечного дома – домовины христианина. Затем, осенив умершего св. крестом, при пении Святый Боже выходите вы на двор и, если на могилу покойника приготовлен крест, то тою же, выносимою за вами св. водою окропите и этот крест с произношением слов: «освящается сие крестное знамение окроплением воды сея священныя» и проч.При выносе тела возглашайте: «и о сподобиться нам слышанию св. Евангелия». Господь сказал: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня. Посему мы провожаем умершего в могилу в преднесении Его спасительного креста и св. хоругвей с изображением членов Его торжествующей Церкви, в круг которой вступает почивший. Господь сказал: Я свет миру. Посему мы при мрачном, погребальном шествии освещаем смертный путь и для умершего и для живых частным чтением Его божественного Евангелия. При выносе возрастного обыкновенно читаем от Ин.5:18–23, а при выносе младенца от Мк.10:13–16. При этом, собрать, установите раз навсегда, чтобы за гробом, у изголовья умершего непременно следовала одна, преимущественно черная хоругвь, что к сожалению в большинстве наших приходов не исполняется. Все хоругви несутся впереди, а сзади за гробом и то в редких приходах следует какой-нибудь бессмысленный фонарь. Скончавший свой посильный подвиг воин Христов должен идти к месту своего вечного покоя с воинскою честью, под сенью знамени своей веры.По прочтении первого евангелия, если отпевание покойника не предположено в церкви, давайте знак шествию и начинайте «благословен Бог наш» и прочее по чину погребения, останавливаясь пред каждой ектениею для нового чтения евангелия. Если же имеете внести умершего в церковь, то по прочтении первого евангелия следует ектения, пение Святой Боже, снова евангелие, ектения и Святой Боже и так преемственно эти три действия до входов в церковь, а по выходе из церкви до могилы. Евангельские начала избирайте для чтения, кроме известных начал «мертвым», преимущественно из Нагорной проповеди – от Матфея, или из прощальной беседы Господа – от Иоанна. Полагать евангелие при чтении на гроб покойника, как некоторые делают, хорошо, но не обязательно. Можете стоять в двух – трех шагах с боку гроба, держа евангелие в руках своих, или на руках несущего о бок с вами евангелие прихожанина.На кладбище становитесь у могилы на западной стороне лицом к востоку, а не как попало. На вас все глаза смотрят и каждый ошибочный шаг вас осудят.При пении «последнего целования» осените умершего св. крестом и давайте целовать крест всем до последнего малютки, в церкви ли то, или на кладбище, под палящим солнцем, или под какою бы то ни было непогодою, крепясь терпением, как несокрушимым долгом пастыря. Случилось мне участвовать в погребении умершего в чужом приходе и – Боже! – как радостно окружила меня волна народа, когда я дал целовать крест, и какой пришлось мне выслушать упрек на товарища, не исполнявшего при погребениях этой обязанности: «так-де и паровить скорее покончить, да уйти; и ко кресту приложиться не даст!»Крест Христос есть та центральная точка нашей веры, в которой все мы, соединяясь сердцем и устами, знаменуем спасительное единение любви с Господом Иисусом Христом и друг с другом, – не только с живыми, но и с умершими, которые также лобызали эту святую точку, к которой мы теперь в память их благоговейно прикасаемся.По опущении тела в могилу священник, взяв заступ, ударяет им крестовидно по четырем сторонам гроба. Этот обряд в нашем народе называется «печатанием гроба», потому что наши отцы при этом говорили: «печатается гроб сей до второго Христова пришествия во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь». Не знаем, откуда взято это изречение, но народ наш очень дорожит совершением этого обряда и, если он не совершен, то в приходе непременно возникнут и суеверные рассказы о беспокойном хождении умершего, и громкий ропот на священника. При ударении заступом говорите только: «во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь»; а следующее затем троекратное посыпание гроба землею с произнесением слов: «Господня земля и исполнение ея…» совершайте медленно, торжественно и крестообразно, как последнее христианское «прости» умершему и как наглядное поучение для живых, что о жизни земной покончен вопрос, и что остается теперь только молитвою и милостынею облегчать положение умершего в жизни вечной.Что же за сим? Возглашение вечной памяти умершему и ничего более? Один из наших поэтов сказал, что наше пение на кладбище есть «песнь беззаботная, гостья погоста, певунья залетная». Мы должны бы ответить ему, что вовсе не беззаботная, потому что «в воздухе синем» не серебром только «рассыпается», а нередко и чистою, христианскою слезою растворяется. Многие священники, отцы своего прихода, которым вы, собрать, без сомнения захотите следовать, имеют добрый, пастырский обычай, всегда после «метанья персти лопатою» пропеть медленно, да иногда и при участии всех, окружающих могилу: «со святыми упокой, Христе, души (не одного, а всех, зде почивающих, к которым присоединился новопреставленный) рабов твоих…» Потом возглашают ектению: «о упокоении новопреставленного, имярек, и всех, здесь почивающих родителей, сродников, чад и братьям нашим…» Да и доканчивают молитвою: «во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, новопреставленному рабу Твоему, имярек, и всем, здесь почивающим родителем, сродником, чадом и братьям нашим…» Произнести два-три лишних слова конечно труда особенного не составляет, но этим легким действием вы, собрать, и приобретете благодарность особенно внимательных к вам при погребении прихожан и – кто знает? быть может, стяжаете себе у престола Божия теплых молитвенников из числа, лежащих здесь в покое Господа, тяжких некогда земных тружеников, о которых кроме вас часто и вспомнить уже некому.Есть еще одно священнодействие, имеющее связь с погребением. Бывает так, что, спустя много лет после погребения отца, матери, жены, или дитяти, иной хозяин, поправившись состоянием, сооружает монументальный крест на их могилу и просит священника совершить это священнодействие. У нас в Малороссии это называется: «выставить фигуру на могиле». Само собою разумеется, что в этом случае хозяин желает, чтобы это памятованию его родных было совершено как можно более торжественно. Как вы будете поступать в таком случае? Велите нести к дому хозяина церковные крест и хоругви и служите в доме по воспоминаемым покойникам большую панихиду – в ризе однако не черной, а светлой, так как здесь главное дело чествование креста Христова, а крест мы чествуем всегда в связи с прославлением воскресения Господа. Потом, выйдя на двор к приготовленному кресту, возглашайте: «и о сподобиться память», прочтите евангелие, положенное в праздник воздвижения креста Господня, затем совершите «молитву на освящение новосооруженного креста» по Большому Требнику и окропите крест св. водою. И в преднесении хоругвей при колокольном звоне открывайте шествие на кладбище с ектениею за умерших, пением «Святый Боже» и чтением евангелия – попеременно, следуя однако же в этой процессии лично не впереди новосооруженного креста, а после него, так как крестом Своим Господь указал нам путь в обители небесного Отца. На кладбище возглашайте вечную память поминаемых и всем зде почивающих во Христе братиям. А после водружения креста на могиле пропойте трижды: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим».Священник А. НедельскийУчение Иисуса Христа о том, кто больше в царстве небесном, и о соблазнах197 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 48. С. 390–395.Гл. 18. Ст. 1. В тот час приступиш ученицы ко Иисусу, глаголюще: кто убо болий есть в царствии небесном. Нечто человеческое испытывали тогда ученики. Видя, что Петр предпочтен, – хотя и Иаков был старше и некоторые другие, но ничего такого Христос не сказал о них, – они скорбели, и однако стыдились признаться в своем чувстве, а спрашивают Учителя неопределенно: кто из них больше? И не одно только это чувство он возбудил, но и многие другие. Еще прежде Господь назвал его блаженным и многое ему обещал; и в другое время, видя дерзновение Петра, ученики возревновали. Марк (Мк.9:34) говорит, что сначала они между собою рассуждали, кто больше; с ним согласен и Лука (Лк.9:46). Прежде, чем пришли к Петру собирающие дидрахмы, они прямо рассуждали об этом же на пути; а пришедши в Капернаум, где подошли к Петру эти собиратели, и видя, что он опять предпочтен, еще больше были возбуждены, – и тогда именно спросили. По-видимому, они спрашивали о том, о чем знали уже; но на самом деле не так. На основании того, что они видели, они знали только, что Петр предпочитался им на земле; но они хотели знать, будет ли он пользоваться большей честью и на небе. Тогда они негодовали на это, но впоследствии сделавшись совершенными, они взаимно друг другу уступали первенство.Ст. 2. И призвав Иисус отроча, постави е посреди их. Марк (Мк.9:36) говорит: и объем е, рече им, а Лука (Лк.9:47); постави е у себе. Все это было: прежде всего поставил его посредине их, затем – подле Себя, и потом обнял его. Примером дитяти желает потушить их страсть.Ст. 3. И рече: аминь глаголю вам, аще не обратитеся и будете яко дети, не внидете в царство небесное. Вы спрашиваете Меня о первенстве в царстве небесном; а Я говорю вам, что если вы не обратитесь от лукавства к незлобию, и не сделаетесь невинными как дети, совсем не войдете в него. Дитя – просто, беззаботно, не тщеславно, скромно; оно не имеет зависти, ревности, желания первенствовать, и вообще свободно от всяких страстей собственной воли, не вследствие подвига, но вследствие природной простоты. Итак, если кто укротит страсти своей воли, тот будет, как дитя, приобретая подвигом то, что дети имеют по природной своей чистоте.Ст. 4. Иже убо смирится яко отроча сие, той есть болий во царствии небеснем…, всякий, кто по своей воле в значительной степени смирится, как смиряется дитя не по своей воле. Нужно подражать дитяти, которое, имея, как сказано, много добродетелей, не гордится ни одной из них.Ст. 5. И иже аще приимет отроча таково во имя мое, мене приемлет…, и всякий, кто примет одно такое дитя, какое я сказал, или – одного какого либо человека, ставшего таким, как это дитя, т. е. смиренного, простого и уничиженного. Во имя мое, т. е. ради Меня, ради того, что такой человек есть Мой. Смотри, как Он любит такого. Принимающий его, говорит, принимает Меня. Марк (Мк.9:37) же присоединил: и иже мене приемлет, не мене приемлет, но пославшаго мя. Смысл всех этих слов такой: всякий, кто примет сделавшегося таким, как дитя, через него принимает и Меня, а через Меня – и пославшего Меня Отца. Отец присваивает Себе честь, принадлежащую Мне, а Я – принадлежащую тому, кто сделается таким, как дитя. Итак, какое же блаженство может быть больше того, когда кто либо принимает блаженную Троицу? Если он принимает Сына и Отца, то конечно принимает и Святого Духа, потому что блаженная Троица – нераздельна. Но тогда еще не время было учить о Святом Духе. Что касается прибавки: не мене приемлет, то это – особенность речи. И мы часто говорим по привычке: что ты делаешь для меня, не для меня делаешь, а для Бога. Поэтому Лк.9:48, поставив все остальное, это пропустил, как идиотизм речи.Ст. 6. А иже аще соблазнит единаго малых сих верующих в мя, уне есть ему, да обесится жернов осельский на выи его и потонет в пучине морстей. Соблазном здесь называет бесчестие. Итак говорит: подобно тому как оказывающую честь таковым, принимая их ради Меня, удостоиваются великого блаженства, – так и причиняющие им бесчестие, презирая их, понесут тяжкое наказание. Одного из малых сих, т. е. малых с виду, простых. Говорит здесь о тех, которые становятся такими, как дети. Говоря же, что лучше ему понести тяжкое наказание здесь, показывает, что в будущем век он потеряет более тяжкое.Ст. 7. Горе миру от соблазнов… Предсказывает будущий вред от соблазнов, чтобы, ожидая их, не только одни апостолы, но и все вообще люди бодрствовали всегда. Миром называет живущих в мире, а соблазнами – препятствия к хорошей жизни. Оплакивает мир по причине соблазнов, так как он имеет много пострадать от них.Ст. 7… Нужда бо есть приити соблазном… Поэтому-то некоторые говорят: если необходимо приити соблазнам, то необходимо и грешить, а если необходимо грешить, то несправедливо грешники терпят наказание, так как то, что происходит по необходимости, не подлежит ответственности. Таким мы скажем: приити соблазнам было необходимо, как необходимо и быть демонам, но нет необходимости людям добродетельным соблазняться, так как они имеют свободную волю. Поэтому не от нас зависит то, что приходят соблазны, но всецело зависит от нас то, что мы соблазняемся. Итак Христос, зная, что вообще придут соблазны, предсказывает о них, чтобы мы остерегались, как уже сказано; и однако не потому они придут, что Он предсказал, но потому Он и предсказал, что они придут.Ст. 7… Обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит… Соблазн сеется диаволом, но воспринимается, питается и возвращается человеком, имеющим дурную и испорченную волю, о котором Христос здесь и сетует, как о слуге диавола. Затем научает и тому, каким образом нам избегать соблазнов.Ст. 8. Аще ли рука твоя, или нога твоя соблажняет тя, отсецы ю и верзи от себе: добрейше ти есть внити в живот хрому или бедну, неже две руце и две нозе имущу ввержену быти во огнь вечный. Не о членах тела говорит этим, но о родных, знакомых и друзьях, которые служат нам вместо членов, – как мы обстоятельно изъяснили это в пятой главе. В ней сказано тоже; поэтому найди там и изъяснение. Но там была речь о страсти, а здесь о всякого рода вреде. Бедным здесь называет безрукаго.Ст. 9. И аще око твое соблажняет тя, изми е, и верзи от себе: добрейше ти есть со единым оком в живот внити, неже две оце имущу ввержену быти в геенну огненную. Сказано и об этом в той же главе, и излишне было бы повторять. Действительно, нет ничего настолько вредного, как сообщество с злыми. Если мы часто отсекает и некоторые из своих членов, когда они и сами остаются неизлечимыми, и другие заражают, то гораздо более необходимо делать это по отношению к родным, знакомым и друзьям, когда они служат для нас соблазном или препятствием к хорошей жизни. Лучше без них спастись, чем с ними погибнуть. Давши совет избегать злых, повелевает почитать добрых. Говорит:Ст. 10. Блюдите, да не презрите единаго от малых сих…, т. е. таких, которые людям кажутся малыми по своей простоте, но Богу – великими по своей добродетели. Конечно, если не должно презирать одного из них, то очевидно, что не должно и двух, и более. Затем он представляет их достойными уважения и в другом отношении.Ст. 10... Глаголю бо вам, яко Аггели их на небесех вину видят лице Отца моего небесного. Отсюда видно, что люди праведные имеют ангелов хранителей; ибо Давид говорит: ополчится аггел Господень окрест боящихся его, и избавит их (Пс.33:8). А тех, которых охраняют ангелы, имеющие пред Богом такое дерзновение, что всегда созерцают на небе Бога, – тех конечно не должно презирать, если не ради их собственной добродетели, то по крайней мере ради их хранителей. Лице Отца моего, т. е. Отца Моего. (Видят Его не так, как Он есть по Своей сущности, но насколько им возможно. Бога, говорит, никтоже виде нигдеже (Ин.1:18), не только телесная тварь, но и бестелесная). Далее представляет и другую основательную причину, почему не должно их презирать.Ст. 11. Прииде бо Сын человеческий взыскати и спасти погибшаго. Пришел Я, говорит, в мир, или вочеловечился, чтобы спасти тех, которые погибли прежде. И если я так заботился, то каким образом вы будете презирать их! Затем предлагает и притчу, которая показывает величие Его любви.Б. Письма к сомневающемуся в вере. Письмо 11-е. О судьбе младенцев, умирающих без крещения // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 48. С. 395–400.Возражение, поднимаемое вами, мой почтенный собеседник, в вашем последнем письме, не так важно на самом деле, как оно представляется вам; поверхностно рассматриваемое, оно, конечно, имеет, по-видимому, много за себя. В данном случае имеет значение и то обстоятельство, что это возражение, по-видимому, опирается на твердом основании справедливости; человек так глубоко проникнут в своей душе чувством справедливости, что считает себя в праве касаться всего, что по мнению его, противоречит сему чувству.Я вполне согласен с тем, что справедливость и религия не могут быть врагами друг другу; та вера, которая противоречит истине и правде, должна быть отвергнута, как ложная. Но признавая всю силу за тем основанием, на котором вы строите возражение, я тем не менее не могу признать какого бы то ни было значения за самым возражением и на том простом основании, что оно опирается, с другой стороны, на совершенно произвольном предположении. Я не знаю, вкаком катехизиме вы вычитали, будто православная Церковь учит, что умершие без крещения дети будут наказаны вечными мучениями ада; что касается меня, то я ничего не знаю о существовании подобного догмата. Отсюда я имею повод думать, что вы, подобно многим другим, страдаете большою путаницею понятий относительно важнейших предметов, – а потому – позвольте мне прояснить ваше сознание на счет интересующего вас вопроса, на сколько позволяет мне эта вообще беглость наших объяснений.Совершенно ложно, будто Церковь содержит то учение, что умершие без крещения дети будут наказаны адским огнем или какими-нибудь другими наказаниями. Правда, есть некоторые церковные учители198, которые высказывались за наказания младенцев, – но число их чрезвычайно ограниченно, и они одиночно стоят со своими мнениями; а главное – мнения этих учителей не составляют догмата Церкви, следовательно, не могут служить основанием для возражений против православной веры вообще. Как бы учен и свят ни был учитель Церкви, однако его мнения не достаточны сами по себе для того, чтобы иметь догматический характер, то есть чтобы быть непрерываемыми, общеобязательными правилами спасительной веры; между учением одного учителя Церкви и учением Церкви существует такое различие, какое – между человеком и Богом. Для православных христиан авторитет Церкви непогрешим, потому что ей обетовано присутствие и руководство Духа Святого; к этому авторитету обращаемся мы со всеми нашими сомнениями и недоумениями в деле веры, и в этом, между прочим, главное различие между нами и протестантами. Последние основываются на личном мнении, на хитросплетениях слабого человеческого разума, на внушениях высокомерия; мы основываемся на внушениях Святого Духа, открывающегося в учрежденном Самим Богом огране, в Его св. Церкви.Впрочем и у частных учителей Церкви мы встречаем не то только мнение, что умершие без крещения дети подвергнутся вечным мучениям, но и мнения, более или менее успокоительные и отрадные для чувства родителей. Таковы напр. Михаил Григория Нисского и Григория Богослова. Григорий Нисский пишет: «преждевременная смерть младенцев не дает еще мысли, чтобы так оканчивающий жизнь был в числе несчаст-ливых, равно как и чтобы наследовать одинаковую участь с теми, кои в сей жизни очистили себя всякою добродетелью». Св. Григорий Богослов говорит: «последние (неподобившиеся крещения по малолетству) не будут у праведного Судии ни прославлены, ни наказаны; потому что, хотя не запечатлены, однакоже и не худы, и более сами потерпели, нежели сделали вреда. Ибо не всякий, недостойный наказания, достоин уже и чести; равно как не всякий, недостойный чести, достоин уже наказания».Но вы спросите, – «как же однако ближе и определеннее представляют себе состояние тех, лишенных блаженства детей, которые не подвергнуты адским наказаниям», и найдете, быть может, что та же трудность, хотя в менее ужасной форме, вновь представляется уже потому одному, что им (младенцам) отказывается в блаженстве. На первый взгляд кажется действительно жестоким то, что детям, неспособным еще к личному греху, отказывается в небесном блаженстве за то, что в них не уничтожен возрождающей водою крещения первородный грех; однако, если глубже мы рассмотрим вопрос, то найдем, что здесь нет ни несправедливости, ни жестокости, что это только результат того неизменного порядка вещей, который установлен Самим Богом и на который жаловаться никто не имеет права. Вечное блаженство, состоящее, по учению православной Церкви, в созерцании Бога, не есть естественное состояние человека; это – состояние сверхъестественное, которого мы не можем достигнуть без сверхъестественной же помощи.Бог мог лишить всякое существо возможности достижения богосозерцания, и через это Он не стал бы ни несправедливым, ни жестоким; Он мог бы определить всем существам награды, которые однако принадлежали бы естественному порядку вещей, – награды в этой или другой жизни. Отсюда следует, что лишение некоторых существ лицезрения Бога не предполагает в божественном определении ни несправедливости, ни жестокости; ибо это лишение могло бы относиться ко всем существам, и это необходимо случилось бы, если бы бесконечная благость Создателя не благоволила поставить эти существа в положение, далеко превышающее их естественную природу.Здесь я уже продвину то возражение, что теперь порядок вещей другой (сверхъестественный), что если лишение созерцания Бога не составляет наказания для тех существ, которые не имеют знания об этом созерцании, то оно чувствительно больно для тех, которые сознают себя лишенными оного. Согласен, что лишение Богосозерцания за первородный грех есть наказание, но не могу согласиться с тем, чтобы это лишение было так чувствительно больно, как это вам представляется. Здесь нужно определить, до какой степени это лишение познается теми, кои подвержены ему; необходимо знать положение лишившихся, чтобы говорить о возможности жалобы с их стороны на утрату того блага, которого они могли бы достигнуть через крощение.Фома Аквинат, один из западных богословов, справедливо замечает, что есть великое различие между тем действием, какое оказывает недостаток Богосозерцания на детей, и тем, какое производит он на осужденных. Последние обладали свободою воли, посредством которой и при помощи благодати Божией могли бы достигнуть вечного блаженства, – первые взяты из этой жизни раньше, чем стали пользоваться разумом и свободою, и перешли в другую жизнь, где нет уже никаких средств заслужить вечное блаженство. Умершие некрещеные дети находятся в подобном же состоянии, как и те, которые родились в низших сословиях и не имеют возможности пользоваться теми социальными удобствами, какими наслаждаются принадлежащие к высшим сословиям. Однако, это различие не печалит их, и они легко довольствуются тем положением, какое выпало на их долю.Что касается знания, какое имеют некрещеные дети о своем положении, то очень естественно думать, что они совсем не знают, что есть созерцание Бога, служащее источником неизреченного блаженства; а если так, то они не могут и печалиться о том, что не удостоены оного. Такие дети, по мнению того же Фомы Аквината, имеют идею о блаженстве вообще, но не в частности и потому, они не страдают за потерю, которую несут.«Все-таки, быть навсегда отлученным от Бога – великое наказание для детей; ибо они ведь не лишены совершенно знания о своем Творце и потому необходимо должны иметь живое желание видеть Его и чувствовать глубокую скорбь, сознавая себя на веки лишенными этого счастья». Так вы с сокрушением продолжаете возражать. Но подобное возражение предполагает опять то же, что только что было отвергнуто, т. е. что эти дети имеют знание о сверхъестественном порядке вещей. Фома Аквинат совершенно отвергает последнее и говорит, что «дети удалены от Бога навсегда, насколько лишены неба, которого не знают; но удалены так однако, что пользуются естественными благами, которые они знают».Некоторые богословы, как напр. Амвросий Катаринский, проводят даже то мнение, что некрещеные дети наследуют естественное небо, не объясняя впрочем, в чем оно состоит, так как об этом предмете можно говорить только гадательно.Таким образом, вы видите, почтеннейший друг, что дело не так страшно, как вы полагаете: Церковь совсем не утверждает того, чтобы дети, имевшие несчастье умереть без крещения, были осуждены на вечные мучения. Если же за первородный грех эти дети, по смыслу церковного учения, и должны быть лишены царствия небесного или вечного блаженства, то это наказание их, по справедливости, можно сравнить с тем, какое претерпевают лишенные какого-либо блага и не знающие, что они лишены его. Таким образом, и грех первородный остается без наказания в умерших некрещенными детях, и правосудный Господь не является суровым и жестоким. При этом нет оснований отвергать и то мнение Фомы Аквината, что умершие без крещения дети обладают относящимся к естественному порядку вещей знанием Бога и любовью к Нему, а равно и теми благами, которыми снабдил их для наслаждения Создатель. Так как они суть существа познающие и свободные, то мы не можем думать, чтобы им не дано было возможности упражнять и развивать свои способности, ибо в противном случае мы должны были представлять их души неподвижными субстанциями, а их духовные силы как бы связанными. Итак как, с другой стороны, эти дети не осуждены на ощущения страданий от потери, которую они несут, то необходимо приписать им и такие аффекты, которые происходят во всяком существе из него самого от усовершенения его сил и способностей.Б.З. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 48. С. 400–402.1. «Какие слова произносит священнику на проскомидии, когда диакон испрашивает у него благословение на влитие в потир вина соединенного с водою, говоря: благослови, владыко, святое соединение? Следует ли в этом случае священнику, при благословении вина и воды произносить: «Благословен Бог нам всегда, ныне и присно и во веки веков», или «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь», или совсем ничего не говорить?»В Служебнике не указано, чтобы священник произносил какие либо слова, когда диакон испрашивает у него благословение на влитие в потир вина, соединенного с водою, а потому священник в этом случае и не должен произносить ни «Благословен Бог наш»…, ни «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» или другие какие либо слова, ограничиваясь одним благословением вина соединенного с водою, каким действием уже освящается соединение и выражается дозволение диакону влить в потир вино соединенное с водою.2. «Когда священник служит литургию без диакона, тогда должен ли он во время возгласа „Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся“ совершать возношение св. даров руками крестообразно сложенными? Или в этом случае священник может только прикасаться правою рукою к дискосу и потиру и даже просто показывать десницею на дискос и потир, как иные из иереев и делают это»?Возношение св. даров во время возгласа «Твоя от Твоих» – есть одно из важнейших действий, из которых слагается принесение безкровной жертвы, почему как в древних чинах литургий восточной Церкви (см. собр. древн. лит. вост. и зап. в русск. перев., изд. ред. Христ. Чтения), так и в существующих чинах литургий православной Церкви самое принесение безкровной жертвы называется возношением св. даров (Чит. в чине лит. Иоанна Злат. или Василия Великого возглас: «Станем добре, станем со страхом, возношение св. даров в мире приносити»). Возношение св. даров пред освящением их совершается потому, что и Сам Господь наш Иисус Христос, по словам авторов древних литургий восточной Церкви (см. чин греческой лит. св. Иакова и др. в собр. древн. лит. вост. и зап. в русск. перев., изд. ред. Христ. Чтен.) и Василия Великого (чит. в чине лит. Василия Великого евхаристическую молитву во время пения «Свят, свят, свят Господь Саваоф»), прияв хлеб на святые и пречистые свои руки, показал (вознес) его Богу Отцу. После этого может ли быть какое либо сомнение относительно того, должен или не должен священник, когда один без диакона совершает литургию, возносит св. дары при возгласе «Твоя от Твоих»? И мы решительно не понимаем, на каком основании некоторые о.о. иереи, – как заявляют о том возбудивший рассматриваемый вопрос, – не совершают возношения св. даров, когда служат литургию одни без диакона, а вместо возношения св. даров – столь важнейшего священного действия – только прикасаются правою рукою до дискоса и потира и даже просто только показывают десницею на дискос и потир?!3. «В молитве положенной на литургии для священника после «Изрядно о Пресвятей» сказано: – «святого, имярек, его же и память совершаем». Какое здесь разумеется имя – храмового ли святого, или же святого, прилучившегося в день совершения литургии»?Без сомнения разумеется в этой молитве тот святой, память которого приходится в день совершения литургии. В церковно-богослужебных книгах везде, где только употребляется такое выражение, – «святого, его же и память совершает», разумеется не иной святой, как прилучившийся в известный день по месяцеслову. Наконец недоумевающий относительно того, какого именно святого должно упоминать имя в молитве после «Изрядно о Пресвятей», пусть возьмет во внимание то, что пред освятившеюся жертвою возносится моление о тех же святых, которые воспоминаются и на проскомидии при вынутии частиц из так называемой девятичинной просфоры. А в чине проскомидии ясно сказано, что из девятичинной просфоры вынимается, между прочим, частица в честь и память «святого, имярек, его же есть день».З.№ 49. Декабря 1-гоСофронович Иларион, свящ. Чтецам и певцам // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 403–409.Воспою Господеви моему в животе моем, пою Богу моему дóндеже есмь(Пс.103:33).Пойте Богу нашему, пойте; пойте Цареви нашему, пойте. Яко Царь всея земли Бог, пойте разумно (Пс.46:7–8).Слышите, православные чтецы и певцы, разумейте и вместе со святым Давидом пойте Богу нашему, сотворшему небо и землю, и вся, яже в них, и тако возлюбившему мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всяк веруяй в Него не погиб, но имел жизнь вечную (Ин.3:16), – сему Богу пойте и молитвы, прошения, благодарения и славословия возносите разумно. Не забывайте, что на клиросе дело ваше – свято, а обязанность высока и почтенна. Дело ваше – свято, потому что работаете вы Господу, а Господови работайте со страхом; обязанность ваша высока и священна, потому что состоит в том, дабы вы во псалмах и пениях духовных, своим чтением и пением, проповедывали слово Божие людям-братьям, за которых принес Себя в жертву Христос, и дабы вы своими устами и языком как бы от уст всех предстоящих и молящихся возносили молитвы к Богу.Вот что говорят об этом Апостол, слова которого вы часто читаете: слово Божие да вселяется в вас обильно со всякою премудростию; научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, воспевая в сердцах ваших Господу (Кол.3:16). Не забывайте, что мы – клирики собираемся во святой храм не для того только, чтобы по пословице: «отзвонить, да с колокольни долой», не для того, чтобы как-нибудь в один дух отгудеть положенные молитвы, псалмы и песнопения, да и считать свое дело оконченным и себя чистых; нет, собираемся мы, – а с нами собирается и народ, общество на великое и святое дело молитвы, молитвы общественной. Поэтому молиться прежде всего должны мы, первенствующие в церкви священники, чтецы и певцы. Истинная же молитва состоит в том, чтобы вместе с устами, читающими или поющими молитву, возносить ум и сердце к Богу так, чтобы живо сознавать и чувствовать, что беседуем мы с Господом Вседержителем и пред Ним изливаем свою душу, обуреваемую житейскими попечениями.Так молиться должны мы сами и к такой молитве должны мы приучать и народ, потому что мы, первенствующие, как в Церкви, в молитве, так и во всей жизни должны быть образцом и служить добрым примером меньшей братии. Вот что об этом говорит Спаситель наш Своим ученикам, а в лице их и нам: так да светится свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела, и прославляли Отца вашего небесного (Мф.5:16), то есть так учите, так живите, так во всем поступайте, а в частности во святом храме так пойте, читайте и ведите себя, чтобы люди даже неверующие или маловерующие и те, видя ваши добрые дела, от вас учились бы добру и, подражая вашим добрым делам и вам, прославляли бы Отца вашего небесного, Который научил вас так жить и действовать.Но как часто забываем мы, что во святом храме работаем Богу и работаем Ему не за себя и для себя одних, но и для стоящего с нами народа, читаем и поем от лица всего народа; а забывая это, как часто и очень часто так торопимся мы, так читаем и поем, что ничего, кроме одного гудения, нельзя разобрать; а иные из чтецов и певцов, чтобы еще скорее разделаться с божественною службою, поступают и так, что когда одни поют, один из них читает тихо про себя, лишь бы соблюсти форму, что все прочитано, и не нарушать целости Устава!… Так ли работать Господеви? Это ли молитва? Такая небрежная молитва не только не приятна Господу, но прогневляет Его и потому наша небрежность ведет нас же к гибели. Вот что о такой молитве говорит Господь словами пророка Исаии: приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня; по тщетно чтут Меня (Мф.15:8–9).Если же мы – первостоящие будем обращаться к Богу только устами и почитать Его только языком, а сердце наше будет далеко от Него, то, посудите сами, чему может выучиться от нас меньшая братия? Не соблазняем ли мы такою молитвою народ? Не отталкиваем ли мы его такою небрежною молитвою и от себя и от святого храма, а иногда даже и от единой святой соборной и апостольской, православной Церкви? Не указывают ли разве и теперь уже штундисты на наше чтение, как отталкивающее их от хождения в церковь?… Горе нам, если мы забываем, что работаем Богу, и дело Божие творим с небрежением и соблазном для меньших наших братьев! Апостол Павел говорит нам: необманывайтесь; Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет (Гал.6:7); а пророк Иеремия говорит: проклят человек, творяй дело Господне с небрежением (Пс.48:10). Это проклятие прежде всего падает на священника, как на пастыря Церкви Христовой, которую Христос стяжал кровью Своею, и как на старшего при Церкви, если он, священник, не смотрит за собой, богослужение сам совершает небрежно, и если он не смотрит и за своими помощниками по церкви – чтецами и певцами, не напоминает им и не показывает им, как работать Богу разумно; потом это же проклятие падает и на самих чтецов и певцов, если они не заботятся о том, чтобы творить дело Божие с благоговением, и если, когда им напоминает о сем священник по долгу своему и уговаривает их право править свое дело, они не только не внимают ему, не только не исправляются, но еще дуются на священника и дерзости говорят ему даже во святом храме. По истине, кому много дано, с того много и взыщется, и горе нам, первенствующим в Церкви, если мы забываем свое святое дело! Но Господь – долготерпеливый и многомилостивый – да избавит нас от тяжкого ответа пред судом Его праведным, да вразумит нас и да поможет нам работать Ему со страхом и святое дело в храме святом Его творить с благоговением на спасение себя и людей.Чтобы достигнуть этого, вы, чтецы и певцы, ради Христа, за нас пострадавшего, помните и с любовью к делу Божию исполняйте следующее:1) Помни § 10 отд. 2 Постановлений Киевского Собора, и все церковные службы и требы совершай без извращения церковного чина, благоговейно и благообразно; читай и пой внятно и не спешно, соблюдая древний церковный образ чтения и пения. Главное не торопись, читая святые молитвы! Кто тебя гонит? Куда ты спешишь? Или тебе жалко лишний час в неделю посвятить на усердную, разумную и сердечную молитву ко Господу? Вразумись, не гневу Господа, не унижай молитвы, не соблазняй народа и не торопись.2) Читай так, чтобы прежде всего ты сам понимал, что читаешь, и чтобы читаемые молитвы и псалмы так проникали в твое сердце, чтобы ты сам молился не устали и леньком только.3) После себя не забывай народа, стоящего во святом храме; читай так, чтобы тебя понял и народ, чтобы и он вместе с тобою, – первостоящим в храме, единым усты и единым сердцем молился и прославлял Господа; для этого-то и собираемся мы во святой храм.4) Если ты плохо читаешь, то не ленись дома чаще упражняться в чтении божественных книг, так чтобы при богослужении ты всегда мог читать с благоговением, свободно, ясно и весьма понятно.5) Когда читает другой и ошибается, то не поправляй его громко и во время службы, чем отвлекаешь внимание людей в сторону от молитвы, а замечай сам и после службы скажи ему наедине.6) Плохим чтецам, во избежание соблазна лучше вовсе не давать читать до тех пор, пока они дома не выучатся хорошо и с благоговением читать.7) Во время службы не кашлять громко на всю Церковь, не разговаривать, а тем более смеха не творить; ибо если вы, чтецы и певцы, заведете на клиросе беседу, смех и всякий шум, то как будет молиться народ, который собрался молиться вместе с вами?8) Если во время богослужения придется за чем либо пройти по церкви, то не торопись, не толкай народа, а главное: не стучи подборами на всю церковь, а ходи тихо, смирно и с благоговением, чтобы от тебя и люди выучились, как ходить по церкви во время богослужения и как стоять в ней.9) Старайся и петь Господу разумно и от чистого сердца, так чтобы твое пение, проникая в сердца людей, располагало и их к молитве.10) Пой так, чтобы можно было понять слова; не торопись.11) Напев не изменяй по своему произволу: сегодня одну песню петь так, а завтра ту же песню и на тот же напев, но уже не много иначе, так что другие с тобою через это не могут петь согласно и разом.12) Читай и пой с одинаковым благоговением и усердием всегда: и когда много народа в храме, и когда мало, и когда никого не будет кроме священника, тебя и сторожа; потому что работаешь ты Богу, а не людям: людей ты псалмами и песнями духовными только призываешь к Богу и научаешь их жить по Божьему, а когда людей по какому либо случаю или в будние дни петь, то ты и за них работай Господеви со страхом.13) Если есть у кого учиться хорошему и благообразному пению, то никогда не ленись учиться оному и не пренебрегай советами знающих людей.14) Если священник указывает тебе на какую либо ошибку или недостаток, то ты не сердись, не дуйся и не груби ему, а слушай и исправляй, потому что священник обязан указать тебе это, – а не укажет, то сам отвечает.15) Вообще советы и распоряжения священника по церкви всегда принимай охотно и с любовью к делу Божию исполняй.16) Добрых, послушных, любящих дело Божие и усердных чтецов и певцов да благословит Господь и да поможет им стать лучшими, чтобы сподобились они услышать от Господа сии вожделенные слова: добрый и верный раб, войди в радость Господа твоего (Мф.25:21), а нерадивые и ленивые не забывайте слов пророка: проклят человек, творящий дело Господне с небрежением. Поэтому не губите себя, не соблазняйте народа, исправьтесь и творите дело Божие со страхом и с благоговением.Священник Иларион СофроновичПосад Вилков Бессар. губ.Д-ский А. Кто виноват? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 409–422.(К вопросу о причинах разнообразия богослужебных чинов и последований в наших старинных церковно-богослужебных книгах).Трудно указать определенно, когда появился у нас на Руси вопрос о разнообразии «чинов церковных» и о причинах этого разнообразия. Есть основание думать, что он не был чужд сознанию книжных людей XII века. Известный Кирик с своими вопросами к Нифонту, епископу Новгородскому, представляется нам человеком вполне заинтересованным этим вопросом, человеком, для которого разнообразие церковной практики вообще, хотя бы разнообразие это касалось с нашей точки зрения вопросов самых молочных, – делом далеко не безразличным. Но ясно и отчетливо этот вопрос был поставлен на очереди только в XIV веке митрополитом Киприаном. Он первый из русских митрополитов открыто назвал наши церковные богослужебные чины, отличавшиеся уже и в его время весьма значительным разнообразием, «неправым церковным правилом» и в замен их порекомендовал русскому духовенству чины правые и истинные, им самим списанные. «А что есмы слышали, писал митрополит Киприан в 1395 году к псковскому духовенству, чего нет у вас церковного правила праваго, то семы, списав, подасали им устав божественные службы Златоустовы и Великого Василия, такоже самая служба Златоустова, и священное в первый день августа месяца, по уставу, также и синодик правый, истинный, который чтут в Царигороде, в Софьи святой, в патриархии: да приложили сему к тому, как православных царей поминати, также и князей великих и мертвых и живых, якоже мы здесь в митропольи поминаем, также и крещенье детиное и всякого христианина, потом обрученье и венчанье. А чего будет ныне не послели списати, прибавляет он, что вам надобно, а то хочем излегка заставити писати, да и то у вас же будет; а то что списано и послано к вам с вашею братьею, то есть все право, истинно»199. Здесь, а равно и в других посланиях и к иным лицам митрополит Киприан не обмолвился ни единым словом о причинах этого разнообразия. В XV веке вопрос о разнообразии богослужебных чинов не подвинулся вперед, а остался в том же самом положении. «Да прислали бы есте к мне единого от священник, человека искусна, говорил митрополит Фотий в 1431 году к тому же псковскому духовенству, и аз научу его о всех о церковных правилах, и о пении церковнем, и о святых службах, и миро святое великое с тем же пошлю, и что како будет потребно вам святое писание а то все, списав, пошлю к вам: потребно есть истинным православным кристианом по закону жити и славословия всылати Богу, по преданию и узаконению святых зборов»200. Только в XVI веке в первый раз виновники разнообразия наших богослужебных чинов были названы по имени. «Дивный и изящный философ» Максим Грек, как его характеризует наша древность, явившийся на Русь в начале этого столетия для перевода богослужебных книг, отстраняя от себя несправедливыя обвинения, взнодимые на него современниками, в свое оправдание писал следующее: «А яко не поряю священные враждующие ми всуе, но приложив и всяким вниманием и Божиим страхом и правым разумом исправляю их, в них же растлешася – ово убо от преписующих их ненаученных сущих и неискусных в разуме и хитрости граматикистей, ово же и от самех исперва сотворивших книжный перевод, приснопамятных мужей, речет бо си истина: есть негде неполно разумевших силу эллинских речей и сего ради далеко истины отпадоша, эллинская бо беседа много и неудобь рассуждаемо имеет различие толка речений; и если кто недовольно и совершенно научился будет яже грамматики, и пиитики, и риторики, и самая философии, не может прямо и совершенно ниже разуметь писуемое, ниже приложить их на иной язык»201. Таким образом русские переводчики и переписчики вот, по мнению Максима Грека, настоящие виновники разнообразия богослужебных чинов в нашей Церкви. Но Максим Грек с своими сочинениями важен для нас не столько потому, что назвал истинных виновников разнообразия богослужебных чинов по имени, сколько потому, что он первый и едва ли не единственный человек вполне понял и правильно оценил деятельность наших переводчиков и переписчиков в деле разнообразия богослужебных чинов в нашей Церкви. Этот «изящный и дивный философ» рядом блестящих примеров показал, что деятельность тех и других по отношении к разнообразию богослужебных чинов должна быть сведена до minimum-а, т. е., что если наши русские переводчики и переписчики и были причиной разнообразия богослужебных чинов, то оно касается только текста их, а не конструкции порядка их и находящихся в них молитвословий и священнодействий, как это думали митрополиты: Киприан и Фотий. К сожалению, этот прекрасный пример в дальнейшей истории богослужения в нашей Церкви не нашел себе достойных подражателей, и мнение Максима Грека осталось без поддержки. По-видимому, Стоглавый собор в начале своей деятельности развивал ту же мысль, упрекая писцов в том, что они «пишут с неправленных переводов, а написав не правят же, опись к описи пребывает и недописи и точки непрямы»202, но дальнейшими своими постановлениями в роде следующих: «указ божественныя службы, како достоит священнику или с диаконом служити или единому»203, «о детинном крещении»204, «о обручении и венчании»205, «чин и указ, аще будет поняти вдовцу девица или за юношу идет вдовица»206, отцы этого собора дали ясно понять, что их взгляды на деятельность русских переводчиков и переписчиков по отношению к разнообразию богослужебных чинов ничего даже не имеют общего со взглядами Максима Грека, и что они идут по той же дороге, на которой стояли митрополиты: Киприан и Фотий. Нужно сознаться, что отцы Стоглавого собора и не могли, по многим весьма причинам, возвыситься до уровня понятий «дивнаго изящнаго философа». На соборе 1666–67 гг. снова открыто заговорили «о растлении священных и богослужебных книг» об «осквернении чинов таинств и последований церковных».Таким образом, нет ничего удивительного, что в нашей исторической литературе и в особенности в полемической противораскольнической так прочно установилось мнение, что немалою причиною разнообразия богослужебных чинов в нашей Церкви были наши русские переписчики и переводчики. Этого мнения держатся даже такие знатоки церковно-богослужебной письменности прошлых веков, как, например, Горский, Невоструев, Востоков, Ундольский, преосвящ. Макарий и некоторые др.207. Исследователи же с меньшим талантом, мало знакомые с богослужебною письменностью нашей и еще менее знакомые с письменностью греческою и земель юго-славянских, стали сочинять целые периоды в истории богослужения в нашей Церкви, характеризуемые «непрерывным изменением» богослужебного порядка, падающим большею частью на ту часть богослужения, которая, будучи совершаема тайно священником, не чувствовала влияния на себе консерватизма общего обычая и менее подлежала контролю народа»208 (Это мнение с подробностью развито проф. Петербургской духовной Академии г. Катанским)209.В наше время в виду заметного оживления в изучении старинной письменности казалось бы должно ослабеть это мнение, но на самом деле вышло совсем на оборот. Мысль о том, что русские переводчики и переписчики послужили немалой причиной разнообразия богослужебных чинов не только не оставлена, а даже усилена и развита далее. В наше время явилось убеждение, что наши переписчики и переводчики занесли в наши богослужебные чины очень многое из богослужебной практики латинской церкви. Правда, сторонники этого мнения несколько ограничивают свою мысль. Они говорят, что влияние практики церкви латинской простиралось почти исключительно на то таинство, такой или иной образ совершения которого обусловливает принадлежность человека к тому или другому исповеданию – именно на таинство Крещения. Это влияние латинского практики, но их мнению, идет будто бы через нее почти историю богослужения в русской Церкви, выражаясь то в возложении повязок на миропомазанные места тела новокрещенного, то в совершении крещения через обливание, то в употреблении латинского мира, то в обычае иметь при крещении дитяти – двух восприемников мужчину и женщину, то в разделении вопроса об отрицании от сатаны на пять отдельных вопросов210 и т. д. и т. д. По-видимому сторонники и этого мнения, как и первые, высказывают его без основания. В ответах к игумену Афанасию митрополит Киприан говорит о восприемниках: «а еже многим крещать едино дитя – се по латинской пошлине есть»211. Относительно формы крещения тогь же митрополит и в тех же ответах писал: «крещение же святое творите сице: не обливати водою, якоже латыни творят, но погружати в реце или сосуде чистом, установленном на се»212. «Слышать же, писал митрополит Фотий в 1431 году в упомянутой нами грамоте в Псков относительно миропомазания, и иное не подобное дело в вас и Богу ненавидимое, и отречено святыми и богоносными отци и непрощено есть: слышно, что хотящих креститися во имя Отца и Сына и Святаго Духа, вместо святаго мира великаго, мажете миром латинским, и оскорби мя сие грозное слышание, смути ми сердце»213.Но как бы ни казались убедительными доводы сторонников того и другаго мнения относительно причин разнообразия богослужебных чинов, мы позволяем себе смелость поставить на очередь снова давно уже решенный вопрос: действительно ли виноваты наши русские переводчики и переписчики в том, в чем их обвиняют, т. е. в безконтрольном произволе, пользуясь которым, они могли вносить в наши богослужебные чины все, что им казалось хорошим, хотя бы даже это было и из практики церкви латинской?Отвечаем: нет не виноваты.Войдем в некоторыя более частныя соображения поэтому поводу. Обратим свое внимание прежде всего на то, как смотрели на свою деятельность сами наши переводчики и переписчики; какими мотивами они руководились при совершении подобных работ. Все это наши переписчики выразили в так называемых послесловиях, написанных ими самими от своего лица в книгах ими переписанных. Занимающиеся изучением древней славянской письменности знают об этих послесловиях и без сомнения читали их, но к удивлению почему-то не придают этим весьма правдивым и вполне чистосердечным исповедующим почти никакого значения в решении поставленного нами вопроса. А между тем на наш взгляд эти послесловия дают первый ключ к решению его. Образцом послесловий мы должны признать послесловие, находящееся в псевдо-Киприановском Служебнике214 XIV века. «Елици же преписуете и поучавается сими книгами, ли божественную и безкровную жертву Господеви приносящия, священници, и сими книгами молитвы молящиеся, говорится в этом послесловии, поминайте наше смирение, яко да и вы тому же поминанию сподоблены будете. Аще ли кто восхощет сия книгы преписывать, прибавляется в этом послесловии, смотряй не приложити, или отложити едино некое слово, или тычку едину или крючкы, иже суть под строками в рядех, ниже применити слогию некоторую, или приложити от обычных, ихже первее привык, или паки отложити: ни в дьяконствах, ниже в возглашениях, ни в молитвах, но с великим вниманием прочитати учитись, или приписывати, яко да не от небрежения в грех впадете, занеже еже от небрежения впасти в грех, горшие есть, неже еже от неведения бываемого»215. В других послесловиях выражаются те же мысли, т. е. стремление со всею возможностью держаться рабски лежащего перед переписчиком оригинала и извинение за невольные ошибки в виде описок. «Списал книги си, говорит в послесловии Марко Вечерович, Демидов сын, списатель Параклитика 1369 года, себе на спасение, а святым в честь… ачи где буду описался и вы, отцы и братья, пойте исправляющи, а мене не клините»216. «Молю вы, братие, взывает в послесловии писец четвероевангелия 1609 года, папаче благоговейных иерей и освященных диаконов, егда случится вам сии книги чести, и аще сл где описал в строце или в слове, или в титле, или в точке, чтите и исправляйте, а мене грешнаго не клените, но молите за мя Бога, занеже есмь груб и невежа; писания книжнаго добре не научився, но надеяся в Троици единому Богу… и человеколюбию послужити и потщахся по ангельским… человечьким умом и бренною рукою, сия богодхновенныя книги написати, ихже вашей любви вручаю и в… я руце ваша отдаю, ихже любезно приимите, а мене грешнаго благословите»217.Таким образом вот какими мотивами руководились наши русские переписчики это: – 1) глубокою верою послужить этим делом спасению своей собственной души и души своих «присных», 2) пламенною надеждою своим посильным трудом и умением принести пользу Церкви и ее членам; а отсюда в 3) ясным и отчетливым сознанием важности принятой на себя добровольной задачи и тяжелой ответственности за дурное исполнение ее пред Богом и людьми.При таких задачах остается очень мало места для безконтрольнаго произвола русских переписчиков в деле разнообразия богослужебных чинов. Разнообразие в тексте чинов или вере непроизвольныя ошибки могли быть и были, и наши русские переписчики вовсе не были так щепетильно самолюбивы, чтобы стали оправдывать себя от подобных ошибок. Напротив, они откровенно сознаются, что книги, переписанныя «бренною рукою и умом тайнных, а не Духом Святым», не чужды отступлений от оригиналов в виде «описей и недописей въ строце, или въ слове, или титле, или въ точке». Наши переписчики объясняют даже причины этих отступлений, каковы: «отсутствие финейского образования» (т. е. греческого – афонского), «не на учение книжное добре и весьма искусно», умственная грубость и невежество, сильная головная боль, дремота, беседа с другом во время времени, отсутствие удобного жилого помещения и ветхость оригиналов, с которых списывались новые книги и т. д. «А писал многогрешный раб Божий Еуферей, попов сын Ондреев, читаем мы в послесловии к Триоди постной 1559 года, где, господине, буди описался, или переписал, или недописал и вы, господине, Бога ради деля не кляните, ни лайте, собою исправите, а на мое худоумие неподивите, занеже есть, господине, у Финей (т. е. Афинян) небывал»218. «Писал с великою нуждою, говорится в одном послесловии, болех главою сильно и душею». «Господа и братия, умоляет многогрешный первый в грешницах, последний во исповедании священноинок, некий Семенище, списатель Апостола XV века, где буду описался своим неразумием, дремля, или с другом беседуючи и вы, о господа, сами исправляйте, а меня в том Бога ради не кляните и простите»219. «Помяните меня недостойного Гавриила иеромонаха, читаем мы в послесловии к служебнику, в святых тайнах списавшегося сию служебную книгу и погрешения с благословением исправляйте, а не клоните Бога ради, понеже писах сый зело скудоум и без места в чужих домех из чужих книг в оскудены телесных потребах в хитощи (скорости)»220.В тех же послесловиях наши русские переписчики оставили свидетельства в виде точного обозначения времени, когда они начинали списывать ту или другую богослужебную книгу и когда оканчивали ее, свидетельства того, сколько труда и усилий они полагали на это, но их представлению, святое дело, с каким вниманием и с какою тщательностью они исполняли свою работу, испытывая, как мы видели, множество всякого рода неудобств. Понятен поэтому тот неподдельный восторг, какой вырвался из глубины души списателя Постной триоди 1559 года Еуферия, попова сына Ондреева, выразившего его несколько грубовато так: «как рад заец ис понята ся вывалил, так и аз грешный рад сию книгу списав Богу нашему слава»221.Все, что мы сказали о русских переписчиках, все то же нужно сказать и о русских переводчиках богослужебных книг, прибавив к этому, что последние разнообразили текст наших книг еще и своими переводами вследствие плохого знания «многотрудного и Художного, зело скупого еллинского языка». В этом, как уже известно нам, обвинял русских переводчиков и «дивный и изящный философ» Максим Грек.Итак, по сознанию самих переводчиков и переписчиков, они не виноваты в разнообразии богослужебных чинов в смысле изменения их конструкции и внесения от себя особенностей, не имевшихся в оригиналах. Тем более не могут признать себя виновными русские переписчики и переводчики в том, что они будто бы вносили в наши богослужебные чины но мало особенностей из богослужебной практики церкви латинской. Кто хорошо знает историю отношений нашей Церкви к церкви латинской; кто читал послания, написанные против латинян нашими русскими митрополитами222: тот поймет всю неосновательность этого совершенно несправедливого обвинения. С своей стороны, чтобы рельефнее оттенить для лиц малознакомых с тем и другим – наши старинные антипатии к церкви латинской – «злейшей из ересей», как говорили тогда, и по всему латинскому, мы позволяем себе привести следующее место из исповедного постановления для черноризцев и схимников XVI века: «согреших хожением в латинские божницы и тех пения слушал и сретался, или стоя или глаголя с латыни и со армени и с жиды в забвении мир и благословение рекох и руку давах правую и по отхожении прощением глаголах, в забытии от них слышах такожде»223. При таком брезгливом отношении русского человека ко всему латинскому, мысль о заимствовании нашими русскими переписчиками особенностей богослужебной практики церкви латинской можно назвать по меньшей мере невероятной.Но как ни правдивы, как ни чистосердечны наши русские переписчики и переводчики в своих послесловиях, как ни очевидны их антипатии к латинянам и ко всему латинскому, тем не менее мы видим, как показывает современная нам литература, слишком немного таких лиц, которые бы верили во все это. Нам думается, что и после того, что мы сказали сейчас со слов наших переписчиков и переводчиков, в защиту их, от несправедливо взводимых на них обвинений, – далеко не всем показалось убедительным. Напротив, мы почти уверены, что на основании и того, что мы сказали об истории занимающего нас вопроса, мы уже подняли не мало вопросов, а пожалуй породили в умах своих читателей и некоторые недоумения.В самом деле, если русские переписчики и переводчики не виноваты в разнообразии богослужебных чинов, как мы утверждаем, то каким образом, спросить нас, напр., митрополит Киприан решился назвать богослужебные чины, имевшие место в богослужебной практике до него – «неправым церковным правилом» и рекомендовал чины, списанные им самим, как «правые и истинные»? Каким образом, далее, преемник митрополита Киприана по кафедре, – митрополит Фотий всего только через 6 лет вынужден был посылать в те же области свои чины «по преданию и узаконению святых сборов»? Как потом примирить между собою деятельность этих двух великих архипастырей, преемственно один за другим восседавших на митрополичьей кафедре, по отношению к устройству всего богослужения вообще, и по отношению к одним и тем же чинопоследованиям – в частности? Откуда, наконец, явилось то разнообразие богослужебных чинов, которое замечали и ранее митрополита Киприана и которое только им в первые было высказано с такою решительною смелостью, а чины были названы «неправым церковным правилом»?Таким образом, следовательно, от правильного и более или менее убедительного решения этих вопросов и будет зависеть теперь главным образом то, чтобы наше мнение о невинности русских переписчиков и переводчиков в разнообразии богослужебных чинов, так категорически высказанное нами, было благосклонно выслушано нашими читателями, а если возможно, то и принято ими. Будем отвечать в порядке поставленных нами вопросов.А. Д-ский(Окончание следует).Притча о заблудшей овце224 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 422–427.Ст. 12. Что вам мнится; если будет некоему человеку сто овец, и заблудит едина от них: не оставит ли девятьдесять и девять в горах, и шед ищет заблуждшия. Человеком называет себя самого, а стами овцами – всю разумную тварь ангелов и людей; овцами, потому что они подчинены и пасутся им, – а стами по причине совершенства видов этих разумных тварей: их есть столько, сколько нужно. Число – сто он обыкновенно употребляет для обозначения совершенства, как, например, и о земле, приносящей плод во сто крат, как сказано в тринадцатой главе. Заблудившаяся овца – это человеческий род, отделившийся от стада божия и последовавший за коварными демонами. Горы, – по мнению одних, это небо по причине его высоты, на котором господь оставил другие виды (разумной твари), а по мнению других – земля, потому что на ней любят пребывать дикие демоны, как на горах звери, и потому что она приносит не добрый плод, радующий всеблагого нашего владыку, а дикий, доставляющий удовольствие дикому сатане. К этим-то демонам он и пошел, чтобы найти заблудившуюся овцу. Если человек не презирает заблуждающейся неразумной овцы, хотя имеет много незаблудившихся, то тем более не презирает разумной овцы бог, милосердие которого по отношению к милосердию человеческому есть то же, что целое море по отношению к капле воды.Ст. 13. И аще будет обрести ю, аминь глаголю вам, яко радуется о ней паче, неже о девятидесятих и девяти не заблудших. Мы не столько радуемся тому, чем владеем безопасно, сколько тому, что мы приобрели после потери. Владея первым всегда, мы не ощущаем столь великой радости; но, потерявши второе и сильно опечалившись происшедшим отсюда вредом, мы, нашедши потом, сильно радуемся, как бы получивши какую-нибудь прибыль.Ст. 14. Тако есть воля пред Отцом вашим небесным, да погибнет един от малых сих. Так, как научила притча. Отцом учеников называет самого себя, не только как их учителя, но и как творца. Нужно знать, что Отцем учеников Он иногда называет Своего Отца, а иногда – Себя. Пред Отцем вашим – вместо: в Отце вашем; это выражение тоже есть идиотизм. Но почему Он не дал признака, по которому мы могли бы отличать этих малых? Чтобы, не зная достойного, мы не презрели никого, но заботились обо всех.Ст. 15. Аще же согрешит к тебе брат твой, иди и обличи его между тобою и тем единым. Окончив свою сильную речь против соблазняющих и отовсюду их устрашив, переходит и к соблазняемым и повелевает им не пренебрегать соблазняющих. Братом называет единоплеменника и единоверца. Так как соблазнивший неохотно придет для оправдания, краснея и стыдясь соблазненного, то и посылает к нему этого последнего. Пойди, говорит, и обличи его, т. е. напомни ему, что он тебя соблазнил, «докажи ему, что он тебя обидел», но только по-братски и с желанием исправить его, а не враждебно и с желанием порицать. И чтобы это обличение легче было принято, советует, чтобы оно происходило только между двумя, чтобы обличенный публично не сделался еще наглее и неисправимее.Ст. 15… Аще тебе послушает, приобрел еси брата твоего. Если он послушает твоих увещаний раскается и осудит самого себя, то ты получил великую прибыль, именно – самого брата своего, члена свой. Прежде ты потерял его, отторгнувшегося было вследствие соблазна от братского общения, – что для истинных братьев составляет большую потерю.Ст. 16. Аще ли тебе не послушает, пойми с собою еще единаго или два: да при устех двою или триех свидетелей станет всяк глагол. Так как ты один не мог уврачевать, то возьми с собою еще не многих, – чтобы опять-таки он не ожесточился еще более, думая, что изобличен всенародно, – а одного или двух помощников для того, чтобы в том случае, когда он не смягчится, они были свидетелями твоей кротости и его жестокости, чтобы по положению древнего закона при устах, или устами, двух или трех свидетелей стало, или подтвердилось, всякое слово, т. е. что ты со своей стороны сделал все и ничего не опустил, пришедши сперва к нему сам один, а после взявши с собою и других.Ст. 17. А если же не послушает их, повесть церкви. Церковью здесь называет предстоятелей церкви верующих. Открой им все, относящееся к нему. Может быть, они убедят его, уважающего достоинство их.Ст. 17… Аще же и церковь преслушает, буди тебе якоже язычник и мытарь. Прекрати с ним после этого всякое общение, как с неисцелимым. К неверующим язычникам присоединил и мытарей по причине их любостяжания, корыстолюбия, бесчувственности и несправедливости. Итак, послушаем же мы, подверженные такого рода страстям. Смотри, какое старание он заповедует прилагать для исправления соблазнивших вас; а мы не стараемся врачевать даже тех, которых мы сами соблазнили. Но что же? Одно ли это наказание будет для неисцелимого? Нет; слушай, что дальше следует.Ст. 18. Аминь бо глаголю вам: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси; и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех. Повелевши сказать наконец церкви, т. е. предстоятелям церкви, теперь направляет речь к ним, говоря: елика аще свяжете на земли и пр. Это он сказал (Мф.16) и Петру; там найди и объяснение. Смысл этого изречения такой: всякое решение ваше на земле Бог утвердит на небе, отсечете ли вы неизлечимых от церкви, или же раскаявшихся после опять примете. А этим он угрожал не для того, чтобы это случилось, но для того, чтобы всякий устрашенный и отсечением от церкви, и определением божиим, избежал бы этого. Для того он и установил первый, второй и третий суд, и только после этого считал его достойным отвержения, чтобы, если он не послушает первого суда, то покорился бы второму, – а если презрит этот, устрашился бы третьего, – а если не уважит и этого, то ужаснулся бы страшного отечения и еще более страшного высшего суда, и все-таки исправился бы.Ст. 19. Паки, аминь глаголю вам, яко аще два от вас совещаста на земли о всякой вещи, еяже аще просита, будет има от Отца моего, иже на небесех. О, как много Он заботится о любви, повторяя в разных местах Евангелия речь о ней. И теперь, высказавши сильные угрозы соблазняющим и не исправляющимся, не смотря на старания самих соблазненных, высказывает опять великие обещания любящим, то угрозами, то обещаниями собирая христиан к любви. Итак говорит: если двое из вас, конечно живущие в любви, согласятся просить у Бога чего-либо, то будут услышаны; если двое, то тем более многие. Но почему часто два какие-нибудь человека, живущие в любви и согласившиеся просить Бога о чем-либо, не бывают услышаны? Потому что они не подобны Апостолам; а Спаситель не просто сказал: если двое согласятся, но аще два от вас, т. е. подобно вам добродетельные. Итак они или не исполняют всего с своей стороны, или просят бесполезного, или приносят молитвы против оскорбившего, или молятся за недостойного, или вообще есть какая-либо другая причина, от которой зависит неуспех; но проводящие жизнь добродетельную, живущие в любви и согласившиеся просить, тотчас получают, так как обещавший лгать не может. Конечно и один добродетельный человек, если попросит, будет услышан, – но не настолько, насколько двое согласившиеся на это. Сказавши: будет има от Отца моего, далее показывает, что дает не только Отец, но и Он Сам. Поэтому и говорит затем:Ст. 20. Идеже бо еста два, или трие собрани во имя мое, ту есмь посреди их, во имя мое, то есть ради Меня, ради заповедей Моих, а не по какой либо другой причине. Итак где они соберутся по этой причине, там и Я посреди их, соединяющий и охраняющий их, и исполняющий их прошения. Не сказал: буду но тотчас же есмь. Говорят же о Боге, что среди этих Он есть, а среди тех Его нет, не потому что Он ограничен (ибо Он не ограничивается никаким местом), но потому, что сила Его пребывает в людях достойных.Ст. 21. Тогда приступил к нему Петр, рече: Господи, коль краты аще согрешит в мя брат мой, и отпущу ли ему… Так как Господь учил о любви и прощении обид, то любознательнейший Петр опять предлагает вопрос, не зная, что всегда должно прощать согрешающих.Ст. 21… До семи крат. Спрашивает об этом с преувеличением, думая показаться великодушнейшим. Но что же Христос?Ст. 22. Глагола ему Иисус: не глаголю тебе: до семь крат, но до семидесят крат седмерицею. Седмижды семьдесят раз, говорит Златоуст, не означает здесь определенного числа, а неопределенное, постоянно, всегда. Как тысяча раз («μυριάκις») у греков значит часто, так и у евреев семь раз, – а тем более семьдесят раз; но еще более составленное из этих слов – семьжды семьдесят раз. Так как мы бесконечно грешим против Бога, то Он повелел бесконечное число раз прощать согрешающих и против нас, но каждый раз кающимся. А того, кто не раскаивается, Он повелел после третьего увещания отвергнуть, как язычника и мытаря; ибо кто простит не просящему прощения?Священник. Еще несколько слов по поводу статьи «Торжествующее диаконство» // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 428–429.Неожиданное возвышение диаконства, без сомнения, надолго будет служить поводом к недоразумениям между членами причта. Нет основания думать, что статья «Торжествующее диаконство», а равно и отклики на нее, поднялись как следствие личной вражды между священниками и диаконами. Названная статья, нам кажется, представляет собою как бы недоумение при вопросе о том, справедливо ли будет всем вообще диаконам предоставить права штатного диакона? Такого же рода недоумение, по-видимому, заключается и в словах одного священника, напечатанных в № 34 «Руков. для сельск. пастырей». По словам почтенного о. иерея, «еще понятно увеличение диаконской доли там, где состоят два, три и более священников… Но не понятно, почему диаконы одноклирного причта уравнены в получении доходов с диаконами многоклирных причтов». Но и многолюдные приходы едва ли везде таковы, в которых диакон по словам цитуемой заметки, «служит в один день две, три обедни, участвует при выносе и погребении всех покойников, при совершении браков… и при других приходских молитвословиях». Нам, напротив, известны и такие трехштатные причты, в которых о.о. диаконы считают единственною своею обязанностью отслужить в великий праздник и в воскресный день обедню – и только. В малые праздники такие о.о. диаконы служат, и не служат по собственному желанию и произволу. Если случится заказная заупокойная обедня в будничный день (я говорю о сельской церкви), то священник обыкновенно служит ее один: о. диакон не считает себя обязанным пожаловать к служению такой обедни. Что касается до частных богослужений, каковы: крестины, похороны и проч., то такие богослужения всегда отправляет священник с псаломщиком, в крайнем случае, и один; отец же диакон и в это время почивает на лаврах. В трехштатных причтах положено по три псаломщика, по одному на каждого священника. И вот священник обыкновенно к крестинам, похоронам и проч. вызывает своего псаломщика. Редко очень, а пожалуй и вовсе не случается так, чтобы враз все три псаломщика отлучились из дому на дальнее расстояние и на продолжительное время. Следовательно, по необходимости, о. диакон может являться к требоисправлениям очень и очень редко; собственное же желание о.о. диаконов более клонится к отдыху и благодушествованию, чем к труду, который за него может исправить любой псаломщик, а их – благотрое. Таким образом, всю тяжесть несут на себе священники с псаломщиками, а о.о. диаконы трудятся только тогда, когда сами этого пожелают. Да и труд ли это? Отслужить обедню раз в неделю, да еще – в прилучившийся праздник, – едва ли трудно. Вообще выходит, что о. о. диаконы трудятся несравненно меньше не только священников, но и псаломщиков, а получают незаслуженно вдвое более последних и только на ⅓ менее первых. Невольно рождается вопрос, справедливо ли все это? К этому еще нужно добавить, что очень немногие из о.о. диаконов состоят учителями или законоучителями в каких бы то ни было училищах или школах; большинство их не обременено ровно никакими посторонними обязанностями. Между тем священник, кроме перечисленных обязанностей по церкви, состоит нередко в нескольких школах законоучителем и, вдобавок, то и дело ездит с требою по деревням, иногда разбросанным на 10, 15 и даже свыше 25-верстном расстоянии от церкви. Какая громадная разница между трудами священника и диакона и, в то же время – как не значительна разница в получении дохода за труды того и другого! Замечательно еще и то обстоятельство, что никто из членов причта так претендует на священника, как о.о. диаконы, за то, что он «не припрашивает» с прихожан за браки, похороны и проч., «балует» их своим бескорыстием… А таких о.о. диаконов, вероятно, много найдется на святой Руси. По нашему крайнему разумению, было бы совершенно достаточно выдавать диаконам дохода вполовину менее священника, т. е. из делимого рубля священнику получать 3 части, диакону 1½ и псаломщику 1 часть. Желательно было бы видеть на страницах «Руководства для сельских пастырей» и еще мнения по сему вопросу со стороны сельских о.о. иереев, состоящих преимущественно при двух и трехштатных клирах.СвященникЗ. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 49. С. 430–434.1) Можно ли православному священнику погребать лиц, принадлежащих к армяно-григорианскому исповеданию, и если можно, то вносить ли записи в метрические книги?Армяно-григорианская церковь находится вне общения – союза с Церковью Православной (о времени и причинах отпадения армянской церкви от Церкви вселенской, а также о существенных и главнейших разностях между армяно-григорианскою и православной церквами в догматах и обрядах и даже в летосчислении см. в «Руководстве для сельских пастырей» за 1877 г. нашу заметку, посвященную решению вопроса: «можно ли армяно-григорианскому священнику для крещения дитяти давать купель из православной церкви, и православному христианину быть восприемником при крещении дитяти армяно-григорианского вероисповедания»?), а потому члены армяно-григорианской церкви как при жизни, так и по смерти своей не имеют права на благодатные дары и молитвы Церкви Православной. После этого понятно, что православный священник не может и не должен для лиц принадлежащих к армяно-григорианскому исповеданию совершать какие либо священные действия и обряды (года два тому назад один из кавказских священников спрашивал нас: можно православному священнику служить молебны для армяно-григориан, ходить в дома их с крестом и св. водою и совершать для них другие обрядовые действия священные?), и по смерти таковых лиц, погребать их по православному обряду. Только в случае нужды постановлениями нашей Церкви дозволяется и даже вменяется в обязанность совершать погребение иноверцев (христиан неправославных) хотя и неполным отпеванием, проводить тело умершего иноверца до кладбища в ризах и епитрахили и опустить в могилу при пении «Святый Боже» (Ук. Сип. 1797 г. 24 авг. и 1800 г. 20 февр.), но без пения заупокойной литии и без возглашения вечной памяти.По силе этих постановлений православный священник в случае нужды может указанным порядком погребать и лиц принадлежащих к армяно-григорианскому вероисповеданию, как христиан неправославных. В таком смысле было сделано разъяснение и распоряжение епархиальными начальствами тех местностей, в которых среди православных живут и армяно-григориане. Так по распоряжению Екатеринославской духовной Консистории, православный священник, при погребении армяно-григорианским духовенством лиц этого исповедания, не должен принимать участия в этом погребении; за отсутствием священника армяно-григорианского исповедания, может и должен проводить до кладбища умершего иноверца армяно-григорианского исповедания, но при этом не заносить умершего в православную церковь, не сопровождать с хоругвями и крестами и при колокольном звоне, но проводить до кладбища в епитрахили и опустить в могилу при пении «Святый Боже» (Екат. Еп. Вед. за 1879 г.). О смерти и погребении таких лиц, которые хотя и принадлежали к другим христианским исповеданиям, но были погребены православными священниками, необходимо записывать в метрических книгах местных православных церквей приходских (Ук. Св. Син. 1882 г. окт. 29 за № 2282; срав. «Руководство для сельских пастырей» за 1883 г. № 50, также «Права и обязанности пресвитеров по основн. закон. христ. Церкви и по церковно-гражд. постановл. русской Церкви» част. 1 стр. 273–274). Этому общему правилу, данному высшею церковною властию у нас, должно следовать и при решении вопроса о записи в метрические книги и арияно-григориан, погребаемых в случае нужды православными священниками.2) В последовании венчания не сказано, чтобы венцы для жениха и невесты полагались на престоле, а потому одни священники полагают венцы на престоле, а другие (большинство) берут венцы прямо из рук псаломщика. Кто же правильнее поступает в данном случае?Венцы, также как и перстни, должно полагать на престоле и оттуда брать их самому священнику, когда наступит время венчанья. Так у нас делалось в старину, так делать указывалось и древними греческими и славяно-русскими чинопоследованиями обручения и венчания. Напр. в уставе обручения и чине венчания, списанном с греческих книг митрополитом Киприаном, замечено: «стоит же на святой трапезе… венцы потиров стеклян и исполнен вина» (из Служебника XIV в. митр. Киевск. и всея Руси Киприана, Син. Моск. библ. № 344–601 лл. 124–132; см. в прилож. к сочин. проф. свящ. М. Горчакова «О тайне супружества» Спб. 1880 г.).То же замечание относительно брачных венцов можно встречать и в других чинах обручения и венчания, относящихся к более позднейшему времени – XVI веку (См. «Богослужение в Русской Церкви в XVI веке». А. Дмитриевского. Част. I, стр. 389 и 392. Казань. 1884 г.). Полагать венцы на престоле и брать оттуда самому священнику, как бы из рук Самого Господа, требуется и общим смыслом молитв, входящих в существующий чин венчания (Чит. молитв пред возложением и по возложении венцов на жениха и невесту).3) До окончания венчания – пред отпустом следует ли читать молитву на разрешение венцов в осьмой день?Новобрачные у нас не носят венцов в продолжение семи дней, – венцы снимаются с них в указанное время еще до окончания венчания, тем не менее по окончании венчания следует прочитывать молитву «на разрешение венцов в осьмый день», подобно тому как и новопросвещенные у нас не ходят в белых крещальных одеждах или не носят этих одежд в продолжении семи дней и в восьмой день по крещении не приходят или не приносят в храм для снятия при посредстве священника белых одежд, данных им при крещении, но положенные молитвы «на разрешение пояса и пелен и на омовение миропомазанных частей в осьмый день по крещении» все-таки прочитываются тотчас же по крещении. К тому же нужно заметить, что новобрачные иногда сопровождаются в венцах из церкви до своего дома и венцы остаются затем в их доме в продолжении семи дней; в осьмой день после венчания новобрачные (или родители их) приглашают священника прочитать положенную «молитву на разрешение венцов в осьмый день». Понятно, что чтение этой молитвы бывает тогда как нельзя более уместным и вполне сообразным с древнехристианским православным обычаем (о значении молитвы на разрешение венцов в осьмой день после бракосочетания см. в Нов. Скриж. Част. IV, гл. 22, § 1).4) Зачем на отпусте браковенчания воспоминается св. великомученик Прокопий?Воспоминание св. великомученика Прокопия, научившего двенадцать благородных жен от брачных одежд и радостей идти на мученическую смерть за веру Христову с веселием и радостью, как на брачный пир, указывает на то, чтобы муж и жена, состоя в браке, сохраняли целомудрие и благочестие христианское, отличались ревностью по вере Христовой, и чтобы таким образом Царь небесный, венчавший их славою и честью, как родоначальников имеющего произойти от них потомства, увенчал их славою и честию в небесном Своем царстве (См. житие велик. Прокопия за месяц июль 8 дня).5) Почтенный о. прот. А. Ф., священствующий в сектантском посаде Д., спрашивает нас: над иноверцами, достигшими 14-ти лет, можно ли совершать таинство св. крещения и без согласия их родителей или опекунов? Прося разрешить этот вопрос, он в то же время делает ссылку на указ Правительствующего Сената 1862 г. п. 2, каким указом дозволено совершать таинство св. крещения над иноверцами, достигшими 14-ти лет, и без согласия родителей их или опекунов. Давая такую постановку своему вопросу, о. прот. А. Ф., очевидно, желает «для своего успокоения» выяснить: имеет ли упомянутый указ Правительствующего Сената силу и значение положительного и в настоящее время действующего закона, или уже отменен позднейшими узаконениями и потерял свое практическое значение?Правила о порядке приготовления иноверцев к принятию православной веры и о совершении над ними по обрядам ее таинства св крещения выраженные в указе Правительствующего Сената от 22 янв. 1862 г., вошли и в Св. Закон. по изд. 1876 г. и не отменены позднейшими узаконениями. В прилож. к 78 ст. Уст. о пред. и прес. прест. по изд. 1876 г. изложены подробные правила о порядке приготовления иноверцев к принятию православной веры и о совершении над сими лицами по обрядам ее таинства св. крещения; 2 пункт этих правил сформулирован так: «над иноверцами, достигшими 14-ти летнего возраста, таинство св. крещения может быть совершаемо и без согласия их родителей или опекунов, если будет с совершенною достоверностью приведено в известность, что сами обращающиеся желают и требуют присоединения к Церкви Православной и что они имеют достаточные сведения в ее догматах и учении». При этом неизлишне заметить, что под иноверцами разумеются в данном случае иноверцы – нехристиане – евреи, магометане и язычники.№50. Декабря 8-гоН. Д. Пастырская деятельность по отношению к предупреждению преступлений// Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 435–441.«Впечатления, вынесенные из залы Окружного Суда».Присутствие в зале суда, при разборе дел, может в каждом человеке, разумно относящемся к явлениям жизни, а в особенности в пастыре Церкви, возбуждать много весьма поучительных размышлений. Мы говорим это не о тех только процессах, которые выдаются по необычайности или пикантности преступлений, по положению подсудимых лиц и т. под., но о самых заурядных преступлениях, каковы кражи, совершаемые самым обыкновенным образом и притом лицами, не возбуждающими большею частью никакого внимания в обществе.Вот например за решеткою стоит деревенский мальчик, который бессмысленно осматривает публику, судей и присяжных заседателей. Из обвинительного акта видно, что этот мальчик уже в четвертый раз судится за кражи. Свидетели вполне подтверждают факт кражи, в которой сознается и подсудимый. Прокурор требует строгого наказания в виду неоднократной судимости обвиняемого. Защитник (по назначению суда) удостоивает подсудимого нескольких слов, в которых просит присяжных оправдать подсудимого, так как он действовал по неразумию, или не крайней мере дать ему снисхождение. Но действительно ли он не знал о преступности кражи? Ведь он уже не в первый раз привлекается к суду за кражи и не раз был наказываем за них. Да и сам обвиняемый говорит, что он знал, что красть не следует. Что же остается сделать присяжным заседателям? Повидимому – только обвинить его. Но возникает вопрос: почему же и для чего этот мальчик крал? Сам он ничего не отвечает на эти вопросы. Не дает прямого ответа на это и судебное следствие. Из свидетельских показаний и сознания подсудимого видно, что он не терпел нужды ни в пище, ни в одежде и употреблял в свою пользу лишь незначительную часть похищаемых съестных припасов, а остальные украденные вещи (сельско-хозяйственные орудия, платье и т. под.) бросал в лесу. Но ответ на поставленные нами, весьма важные в данном случае вопросы можно выводить из следующих обстоятельств: лишившись с самого раннего возраста матери и брошенный своим отцом, «тягавшимся», по выражению одного из свидетелей, в городе, на произвол судьбы, он жил сначала у дальнего своего родственника, а затем у разных лиц, которые, хотя удовлетворяли его физические потребности, но нисколько не заботились о его нравственно-религиозном воспитании, как можно заключать из слов подсудимого, что он не знал ни одной молитвы, и хотя ходил в церковь, но не знал, для чего. Таким образом, не получив надлежащего воспитания, не имея надлежащего надзора за собою и не будучи знаком с основными началами христианской религии и нравственности, которые служат самым верным оплотом против всякого преступного действия, он естественно мог увлекаться дурными примерами известных ему лиц и вступить на путь порока, не понимая истинного значения совершаемых им преступлений.Если бы не было этого неблагоприятного для него течения обстоятельств, если бы он получил надлежащее воспитание, то, может быть, он был бы истинным христианином и полезным членом общества. А если так, то можем ли мы, с спокойным сердцем, бросить камень в него, признать его вполне виновным? Не более ли виновны: родной отец его, не исполнявший своих обязанностей в отношении к сыну, и лица, приютившие его, но не приучавшие его к честной жизни, а еще более, может быть, духовный отец его, в приходе которого он жил и который должен был позаботиться о его религиозно-нравственном воспитании? В деле христианского воспитания, а вместе с этим и в деле предупреждения преступлений священник имеет весьма важное значение уже потому, что он может и должен действовать не только на самих детей, но также на их родителей и воспитателей, что он должен руководить ими даже тогда, когда они делаются совершеннолетними и освобождаются от непосредственного надзора других лиц. Если бы в рассматриваемом случае священник был вполне вверен своему долгу, если бы он не оставил без надлежащего руководства как этого мальчика, так и его воспитателей, то мальчик этот едва ли бы явился на скамье подсудимых. Наши священники, насколько нам известно, большею частью как бы сторонятся от лиц, известных своим преступным образом жизни. А между тем эти-то лица и нуждаются более всего в пастырском попечении о них. Ведь не здоровые имеют нужду в враче, а больные, и чем опаснее болезнь, тем более нужна помощь врача. И Иисус Христос простирал Свою спасительную деятельность не столько на праведников, сколько на грешников. Да и на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках. Поэтому нам кажется, что на лицах, обнаруживающих наклонность к преступному образу жизни, и должна быть по преимуществу сосредоточена деятельность пастыря. Если он общими мерами не успел в своем приходе предупредить совершение преступлений, то его прямой долг позаботиться об исправлении преступников – прихожан его и предупредить возможность повторения ими преступлений. В особенности же деятельность его должна быть направлена на малолетних, которые легко могут поддаваться влиянию дурных примеров и на всю жизнь удержать направление, полученное ими в детстве. Если бы все священники надлежащим образом исполняли этот долг свой, то, без сомнения, число преступлений у нас значительно бы уменьшилось. Хотя возникновение и развитие преступлений зависит от многих и весьма разнообразных условий, из которых некоторые едва ли могут быть устранены священником, но в общем едва ли мы ошибемся, если скажем, что по числу и роду преступлений, совершаемых в известном приходе, большею частью можно заключать о том, на сколько священник в этом приходе ревностен в исполнении своих пастырских обязанностей, подобно тому как по успехам учеников судят о способностях и усердии их учителя.Значительную помощь в указанном нами отношении приходским пастырям могли бы оказывать те священники, которые приводят присяжных заседателей и свидетелей к присяге. Приговор присяжных заседателей и суда обыкновенно ожидается подсудимыми с нетерпением и производит на них большею частью сильное впечатление. Поэтому они, по выслушании приговора, часто нуждаются в слове ободрения, утешения или внушительного предостережения и обнаруживают особую восприимчивость к даваемым им в это время советам. Это с особою леностию сознается присяжными заседателями, из которых некоторую (большею частию простолюдины) нередко, по закрытии заседания, ободряют судившихся или дают им советы. Иногда обращаются с своими советами к судившимся и прокуроры. Но в этих случаях в особенности могли бы быть плодотворными наставления пастырей. А между тем нам не приходилось видеть, чтобы священники пользовались этим столь благоприятным моментом для нравственного воздействия на подсудимых. Нам кажется, что следовало бы вменить в непременную обязанность священникам, приводящим к присяге разных лиц при судах, делать пастырские назидания и разъяснения как тем подсудимым, которые из суда выходят оправданными, так и тем, над которыми произносится обвинительный приговор. Этим было бы, без сомнения, предупреждено не мало случаев повторения преступлений.Но в видах предупреждения преступлений и в частности нарушений прав собственности священникам следовало бы заботиться и о мерах к материальному обеспечению своих прихожан. В ряду условий, содействующих развитию преступлений, весьма важное значение имеет недостаток средств к жизни. В особенности это следует сказать о преступниках-рецедивистах.Положение лиц, выпускаемых на свободу из мест заключения, чрезвычайно затруднительно. Им большею частию совсем заграждается доступ к постоянным занятиям, потому что почти все относятся к ним с подозрением и отказывают им в работе. Поэтому неудивительно, что почти всякий, кто один раз сидел в тюрьме или арестантских ротах, снова, если не имеет определенного обеспечения, обращается к краже, как к единственному средству содержания, и нередко в самый же день своего освобождения опять подвергается заключению. Это тем более естественно, что пребывание в местах заключения, среди людей нравственно испорченных и неисправимых преступников, производит большею частью растлевающее влияние и на неиспорченные натуры, совершившие преступление под давлением внешних неблагоприятных обстоятельств, вследствие соблазна, легковерия и т. под. причин. Лица этой категории легко могли бы исправиться, если бы им не только была выяснена надлежащим образом вся пагубность преступного образа жизни, но и дана была возможность приобретать средства к жизни честным трудом. Эти меры не без успеха практикуются некоторыми из наших благотворительных обществ. К сожалению у нас очень мало таких обществ и они далеко не могут удовлетворять всем запросам, предъявляемым к ним жизнию, да и едва ли деятельность их в скором времени может получить желанное широкое развитие. Поэтому приходится пока возлагать надежды на частную благотворительность. Но частные лица далеко не всегда могут знать, кто и в чем именно нуждается и может ли помощь, оказываемая ими просителям, послужить на пользу последним. Дать надлежащее направление частной благотворительности и в частности доставлять необходимую помощь лицам, освобождаемым из мест заключения, и могли бы, по нашему мнению, священники, как наиболее знакомые с нуждами своих прихожан. Так как число такого рода лиц в каждом приходе незначительно, то священник легко мог бы, смотря по нужде, или оказывать им материальную помощь через известных ему благотворителей, или же находить им занятия у своих прихожан. Среди прихожан, как нам кажется, всегда могут находиться такие лица, которые готовы будут дать бывшему преступнику какую-либо работу с целью возвращения его к честному образу жизни, если только нет основания признать его неисправимым и если приходской священник примет на себя труд иметь особое наблюдение за его поведением и оказывать ему нравственную поддержку. На подобного рода благотворительную деятельность, могущую служить одним из наиболее надежных средств к исправлению преступников, мы и желали бы обратить внимание наших пастырей.Н.Д.Д-ский А. Кто виноват225? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 441–450.Митрополит Киприан, как известно, был родом серб, приходился родным племянником известному патриарху Тырновскому Евфимию, много и ревностно потрудившемуся над устройством богослужения не только в родной Болгарии, но и далеко за ее пределами. Получил образование митрополиту Киприан на Афоне, который в ту пору был центром книжной деятельности и центром высшего духовного образования для всех славян без исключения. Русскую митрополичью кафедру он мог занять окончательно только в 1390 году, именно в то время, когда богослужебные чины наших книг, тяготевших почти всецело к богослужебным памятникам церкви греческой, отличались уже весьма значительным и резко бьющим в глаза разнообразием особенностей, особенно таким повичкам, каков был митрополит Киприан в первые годы своего служения в русской Церкви. Это разнообразие наших богослужебных чинов не могло не поразить достойного архипастыря и не вызвать на размышление о средствах к скорейшему его уничтожению в практике русской Церкви. Достойный пример подобной деятельности он находил в лице своего родного дяди, упомянутого нами патриарха Тырновского Евфимия. Но как славянин по крови и по воспитанию, хорошо знающий теоретически и практически богослужение в церквах юго-славянских и главным образом в монастырях афонских, он естественно должен был принят и принял за образец для сравнения наших чинов и последований богослужебные книги этих церквей, которые, как потом оказалось, имели немало особенностей, отличных от наших богослужебных книг. Невыгода такого сравнения для наших богослужебных книг очевидна для великого; результаты его и должны были получиться именно те самые, которые он изложил в грамоте к псковскому духовенству, назвав наши чины «неправым церковным правилом» и порекомендовав вместо них чины истинные и правые, им самим списанные, очевидно, с богослужебных книг южно-славянского происхождения.Таким образом вот где кроется причина того обстоятельства, почему богослужебные чины с именем митрополита Киприана, несмотря на свою прямую надпись, что они списаны «от греческих книг»226, в существе дела есть ни больше, ни меньше как копии с богослужебных памятников церквей юго-славянских. Здесь же одна из главных причин и того весьма любопытного явления, что в конце XIV в. и в начале XV в. особенно много появляется у нас на Руси богослужебных памятников церкви сербской в оригиналах, а более того в списках с них, сделанных русскими переписчиками.Иных совершенно воззрений был преемник митрополита Киприана – митрополит Фотий. Будучи родом грек из Мореи, плохо даже понимавший славянскую речь и явившийся к нам прямо из Константинополя, митрополит Фотий, как и его предшественник, обратил свое внимание тоже на состояние богослужебной письменности церкви греческой своего времени, как для него более всего известной. Само собою разумеется, что такое сравнение никоим образом не могло быть в пользу наших богослужебных книг даже и в том случае, если бы в них возможно было уничтожить особенности богослужения церквей юго-славянских, введенные митрополитом Киприаном. Кто знает состояние богослужения в греческой церкви до XIII века (напр., по εὐχολόγιον – у Гоара) и кому известно богослужение в той же церкви времен митрополита Фотия (напр., по сочинениям Симеона Солунского), тот, без сомнения, представляет, какой значительный шаг сделало в своем развитии богослужение в греческой церкви, и как все-таки сравнительно далеко отстало от него богослужение в нашей Церкви. Поэтому не было бы, кажется, ничего удивительного, если бы митрополит Фотий, явившись к нам на Русь и обратив свое внимание на богослужебные чины наших памятников древних редакций без особенностей южно-славянского богослужения, стал бы рекомендовать своему духовенству, как самые верные и «истинные», чины, им самим одобренные и под его руководством переведенные с современных ому богослужебных памятников церкви греческой. Тем более ничего не может быть странного в том, что митрополит Фотий, как грек, не зная настоящих причин того разнообразия особенностей, какое представляло в его время богослужение в русской Церкви, рекомендовал для его уничтожения свои чины «по преданию и узаконению святых зборов».Таким образом понятно – вот почему митрополит Фотий в 1431 году, т. е. ровно через 36 лет, вынужден был в ту же псковскую область, в которую митрополит Киприан (в 1395 г.) посылал свое «правое церковное правило», снова посылать свои чины «по преданию и узаконению святых зборов». Вот почему, далее, чины наших богослужебных памятников этого времени по своим особенностям стоят ближе к богослужебным памятникам церкви греческой XIV и XV вв. Вот почему, наконец, в наших богослужебных памятниках XV века мы нередко встречаем по два списка одного и того же чинопоследования, из которых одно по своим особенностям примыкает к чинам сербской редакции или древнейших греческих редакций, а другое имеет поразительное сходство с богослужебными чинами церкви греческой, но уже в позднейшей редакции.Итак, хотя оба знаменитые иерарха нашей Церкви выходили в своей деятельности из одного и того же побуждения – это свести все разнообразие наших богослужебных чинов к должному по чину единообразию и сделать наши чины «правыми и истинными», «но преданию и узаконению святых зборов», – но рассматривая и оценивая богослужебные чины наших книг с различных точек зрения, и митрополит Киприан и митрополит Фотий достигли результатов для них совершенно нежелательных, т. е. и тот и другой митрополиты изданием своих чинов не только не уничтожили существующего разнообразия богослужебных чинов, но напротив, помимо своей воли, способствовали еще большему увеличению его. Росло число списков одного и того же чинопоследования, а вместе с тем естественно накоплялось все больше и больше особенностей и разнообразий в этих чинопоследованиях в частности и вообще во всем богослужении в нашей древней Церкви. Причина всего этого, как видите, далеко не бесконтрольный произвол ни в чем неповинных писцов.Если же теперь мы не имеем фактических данных обвинять наших писцов XIV и XV веков в разнообразии богослужебных чинов, то еще менее подлежат нашему суду писцы и переводчики XI, XII и XIII веков, когда связь нашей юной еще Церкви с матерью – Церковью константинопольской была самая живая и тесная, когда мы во всем до самых мелочей старались следовать ее примеру, подражать ей, когда, следовательно, самая мысль о проявлении теми и другими способами самостоятельности – с целью ввести в богослужебную практику тот или иной обряд, то или другое молитвословие, которых бы не знала современная практика церкви греческой могла казаться самим нашим писцам и переводчикам положительно невероятной.Впрочем, да можно ли еще говорить о русских переписчиках и русских переводчиках XI, XII и XIII веков, были ли они у нас в это время? – вот вопрос. По крайней мере, летописи сохранили нам известие, что великий князь Ярослав и другие наши князья 227 выписывали писцов из Болгарии.Следовательно, русским людям этого времени нужно еще было учиться у этих писцов письму, а не сочинительством заниматься. Без сомнения были писцы (весьма немного) и из русских (до нас сохранились памятники, писанные ими), но, во-первых, их знал всякий по имени, а во-вторых все они жили или при дворах князей, или при епископских кафедрах, или, наконец, в монастырях, где за ними был самый строгий, самый тщательный надзор, и где, следовательно, на безнаказанность рассчитывать нельзя было никоим образом.Что касается теперь того разнообразия богослужебных чинов, которое мы видим гораздо раньше приезда к нам на Русь митрополита Киприана, решившегося, и совершенно бессознательно, как мы видели, назвать эти чины «неправым правилом церковным», то в этом случае мы шли по следам церкви греческой. Этим разнообразием богослужебных чинов мы обязаны почти исключительно греческим богослужебным книгам, которые далеко не отличались устойчивостью содержащихся в них чинопоследований и однообразием богослужебного порядка. Что это так – в доказательство сошлемся на упомянутый нами выше εὐχολόγιον Гоара. В нем приведено несколько списков одних и тех же чинопоследований греческой церкви VIII, IX и даже XII веков, но все эти списки не представляют тожества. Мы видим здесь разности между списками одного и того же чинопоследования, принадлежащими по времени своего происхождения не только к разным столетиям, но даже и к одному и тому же веку.(Относительно мнений, которые были высказаны на соборах стоглавом и 1666 года, мы не намерены говорить, потому что мнения эти суть отголоски тех суждений, которые были высказаны отчасти Максимом Греком, а большею частью повторением того, что было сказано митрополитом Киприаном и Фотием).После всего того, что мы сказали о причинах разнообразия чинопоследований наших старинных богослужебных книг и о новинновности в этом разнообразии древо-русских переписчиков и переводчиков228, нам думается было бы совершенно излишне оправдывать этих последних от другого более тяжелого обвинения, взводимого на них, а именно: будто бы наши переписчики и переводчики, пользуясь бесконтрольностью своего произвола, внесли в наши богослужебные чины и по преимуществу в чинопоследования таинств крещения и миропомазания весьма немало особенностей из богослужебной практики церкви латинской. Обвинение, повторяем мы, для нашего переписчика старого времени весьма тяжелое, но оно падает само собою после того, что мы высказали в защиту их по поводу первого обвинения. В самом деле, если причиною разнообразия наших богослужебных чинов были богослужебные памятники церковной греческой и земель юго-славянских и наши русские писцы и переводчики здесь совершенно не причем, то, следовательно, мысль о том, что они очень многое заимствовали в наши богослужебные чины из богослужебной практики церкви латинской, не только совершенно лишняя, но даже страшная.Однако, факт некоторой зависимости богослужения в нашей Церкви от богослужебной практики церкви латинской, по крайней мере, в областях псковской и новгородской, как это можно судить на основании вышеприведенных грамот митрополитов Киприана и Фотия в эти области, не подлежит, по-видимому, сомнению и требует с нашей стороны некоторых объяснений. Прежде всего заметим, что обвинители наших переписчиков в произвольном разнообразии ими богослужебных чинов значительно преувеличивают слова этих митрополитов, потому что они говорят о влиянии латинства на самую богослужебную практику, а по на богослужебные чины, содержащиеся в наших богослужебных книгах, как не подлежавшие никаким влияниям, кроме практики церквей греческой и земель юго-славянских. Потом, указанные митрополитами Киприаном и Фотием особенности нашей древне-русской богослужебной практики, как свидетельства существовавшей связи ее с практикою церкви латинской, действительным положением вещей не оправдываются, потому что за исключением миропомазания латинским миром и отчасти обливательного крещения229, все остальные особенности не были чужды богослужебным памятникам церквей греческой и земель юго-славянских.Но за всем тем самое ясное, самое наглядное, самое неопровержимое доказательство невиновности древне-русских переводчиков и переписчиков может дать, по нашему мнению, внимательное и всестороннее изучение богослужебной письменности христианского востока и сочинений отеческих и других писателей, так или иначе касавшихся вопросов из области православного христианского богослужения. Мы лично, ознакомившись с богослужебною славяно-русскою письменностью в различных русских библиотеках, для сличения отмеченных в ней особенностей, отличных от современного нам богослужения, сочли настоятельно нужным в интересах исторической правды изучить рукописи греческие и южно-славянские в библиотеках С.-Петербургской Императорской публичной, Московской Синодальной, М. Румянцовского Музея, М. единоверческого Никольского монастыря (бывшей купца А. И. Хлудова), отчасти ватиканской римской230 и др., проштудировать свято-отеческие творения Кирилла Иерусалимского, Дионисия Ареопагита, Тертуллиана, Августина, Симеона Солунского и др. и ознакомиться с εὐχολόγιον-ом Гоара, Ἀρχιερατικόν – от Габерта и другими трудами ученых западных писателей, интересовавшихся богослужением восточной Православной Церкви. Результатом этого нашего знакомства изучения явилось исследование «Богослужение в Русской Церкви в XVI веке ч. I»231 с одной стороны, а с другой убеждение, что как ни велико число списков богослужебных чинопоследований в наших старинных богослужебных книгах, как ни разнообразны в них существующие особенности, тем не менее все эти списки можно разделить (хотя и не без некоторых затруднений) на три далеко неравные группы. Списки чинов первой группы или редакции по своим особенностям примыкают к памятникам греческой церкви, но древнейших редакций приблизительно до XIV столетия, списки чинов второй группы – к чинам памятников земель юго-славянских и, наконец, списки третьей группы чинов – к памятникам греческой церкви, но в новейших редакциях, начиная от XV века и далее, кончая венецианскими старопечатными изданиями. На долю же русских переводчиков и переписчиков трудно отнести какие бы то ни было особенности нашего древно-русского богослужения, хотя некоторые весьма немногие из них и остаются пока еще без объяснения. Нам кажется или, лучше сказать, мы уверены, что при большем знакомстве с богослужебною письменностью христианского востока, хранящейся в библиотеках Афона, Синая, Палестины, Константинополя и других мест, будут объяснены и эти, особенности богослужения в нашей Церкви…Итак в конце концов мы должны придти к следующим выводам:1) Начало вопроса о происхождении разнообразия чинов богослужебной практики в древнерусской Церкви относится приблизительно к XII веку, но виновники этого разнообразия были названы по имени только в XVI веке знаменитым ученым Максимом Греком.2) Участие наших переводчиков и переписчиков в этом разнообразии было, так сказать, невольное и относится скорее к внешности рукописи, чем к внутреннему ее содержанию, т.е. если они и разнообразили наши чины особенностями, то это зависело или от плохого знания греческого языка или от небрежности и невнимания при их переписке, но ни в каком случае не от преднамеренности в надежде на безконтрольность и безнаказанность со стороны высшей власти – внести в наши богослужебные чины свои измышления и «домыслы», по имеющиеся в их оригиналах.3) Действительною виною этого разнообразия были оригиналы, с которых наши рукописи представляют дословную почти переписку, т.е. рукописи греческие и южно-славянские, приходившие к нам на Русь в разное время и в разных редакциях.4) Невольными пособниками в этом разнообразии были не только наши русские князья, дававшие для перевода своих переводникам и переписчикам богослужебные рукописи самых разнообразных редакций, щедродательные жертвователи, которые весьма нередко вместе с предметами дарили в церковь богослужебные рукописи, весьма нередко покупавшиеся у южных славян, но даже и русские первосвятители, ревностно заботившиеся о приведении к однообразию нашего богослужения, как, напр., митрополиты Киприан и Фотий, которые давали в образце своему духовенству чины разнообразных редакций и различного происхождения.А. Д-скийПритча о царе, считающемся с рабами232 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 451–453.Ст. 23. Сего ради уподобися царствие небесное человеку царю, иже восхоте стязатися о словеси с рабы своими. Почему? почему? Потому что должно всегда прощать тому, кто всегда раскаивается. Царством небесным здесь называет Самого Себя, как небесного Царя, – как часто мы говорили. Стязаться о словеси, т. е. свести счеты с рабами своими, или с людьми. Предлагает эту притчу, желая показать, что тот, кто не прощает согрешающего против него, лишает и себя милосердия Божия.Ст. 24. Наченшу же ему стязаться, приведоша ему единаго должника тмою талант. Один этот должник был конечно раб. То, что у нас (греков) λίτρα (фунт) золота, у евреев – талант. Это самая высшая по цене монета, превышающая все остальные.Ст. 25. Не имущу же ему воздати, повеле и господь его продати, и жену его и чада, и вся, елика имеяше и отдати… уплатить совершенно долг. Однако не из жестокости повелел это, а из сострадания, чтобы устрашенный таким приговором он просил и получил прощение. Если бы он не с этою целью произнес такой приговор, то и умоляющему он не простил бы долга. Но почему он не простил до продажи имущества? Потому что, получивши так легко прощение, он не испытал бы величия милости. Поэтому и поставил его в крайнюю нужду, чтобы впоследствии он мог вспомнить какого сам избежал суждения, и, наученный собственным несчастием, сам был сострадателен к своему должнику.Ст. 26 и 27. Пад убо раб той, кланяшеся ему, глаголя: господи, потерпи на мне, и вся ти воздан. Милосердовав же, Господь раба того, прости его, и долг отпусти ему. Великое человеколюбие! Тот просил только отсрочки, а он простил ему даже долг и дал больше, чем тот просил. Обрати внимание на силу раскаяния и человеколюбие Господа. Раскаяние сделало то, что раб отпал от зла, потому что, твердо пробывая во зле, он не мог бы получить прощения, – а человеколюбие Божие совершенно простило долг, хотя раб просил не совершенного прощения, а только отсрочки. Итак, знай, что Бог дает даже больше, чем мы просим; столь велико человеколюбие Божие, так что повеление продать раба со всем, что ему принадлежало, – только по-видимому жестоко: Он сказал это не по жестокости, а чтобы устрашить раба и убедить его прибегнуть к мольбе и призыванию на помощь.Ст. 28. Изшед же раб той, обрете единаго от клеврет своих, иже бе должен ему стом пенязь; и емь его давляше, глаголя: отдажь ми, имже ми еси должен». Видев ты человеколюбие Владыки, посмотри и на бесчеловечие раба. Вышедши, он тотчас же, когда прошло даже несколько времени, показал свою жестокость.Ст. 29 и 30. Пад убо клеврот его на нозе его, моляше его, глаголя: потерпи на мне и вся воздам ти. Он же не хотяше, но вед всади его в темницу, дóндеже воздаст должное. Не устыдился и теми же словами выраженной просьбы, по которой и сам получил прощение, – и не вспомнил по сходству о собственном несчастии, но остался более жесток всякого зверя. А просьба их была не об одном и том же: он просил о талантах, а этот просит о динариях, – он о десяти тысячах, а этот просит о стах, – он Владыку, а этот такого же раба. Владыка совершенно простил ему весь долг, а он не дал даже отсрочки такому же рабу, как сам.Ст. 31. Видевше же клеврети его бывшая, сжалиша си зело, и пришедше сказаша господину своему все бывшая. Несострадательность не только Богу противна, но неприятна и добрым людям.Ст. 32 и 33. Тогда призвав его, господин его, глагола ему: рабе лукавый, весь долг он отпустих тебе, понеже умолил мя еси. Не подобаше ли и тебе помиловати клеврета твоего, якоже и яз тя помиловах. Великая кротость! Судится с тем, кто недостоин никакого слова – великодушно обличает того, кто сам себя осудил, и показывает, что он сам от себя отклонил прежнюю милость и привлек следовавшее наказание. И когда тот не мог уплатить долга, то не назвал его лукавым и даже сжалился над ним, а когда же он оказался несострадательным по отношению к подобному себе рабу, тогда и назвал его лукавым, и наказал. Послушаем же этого и мы несострадательные, будем страшиться и знать, что мы сами себя всецело осуждаем, отвращая от себя прежде бывшую к нам милость Божию и привлекая к себе вечное наказание.Ст. 34. И прогневался господь его, предаде его мучителем, дóндеже воздаст весь долг свой, т. е. навсегда, потому что он никогда не отдаст. Остального в этой притче не исследуй; оно взято для большей убедительности. Одному только из нее научись: грехи наши против Бога многочисленнее грехов братьев наших против нас. Каждый из нас должен Богу десять тысяч талантов, т. е. имеет у него много и великих долгов, потому что за свои многие и великие грехи мы должны потерпеть много и великих наказаний. Каждый из согрешающих против нас должен нам сто динариев, т. е. имеет малый и не важный долг по сравнению с десятью тысячами талантов. Если мы, будучи столь великими должниками у Бога, не окажем милосердия по отношению к своим должникам, то уничтожим и то прощение, которое прежде получили по своим молитвам, и после уже без всякого сострадания потерпим наказание за все. Смотри, что следует дальше.Ст. 35. Тако и Отец мой небесный сотворит вам, аще не отпустите кийждо брату своему от сердец ваших прегрешения их. Ради этого изречения Он составил всю притчу, подтверждал примером, чтобы оно было тем легче воспринято. Итак в начале притчи Он назвал Себя Царем и Законодателем, а по окончании ее приписал Отцу право наказания, чтобы не показаться тщеславным и вместе с тем показать, что у Них одна и та же власть. От сердец ваших, т. е. от сердца, а не на словах только.Значение особенностей похоронных обедов233 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 454–456.К числу почестей, воздаваемых покойникам на похоронах, относится угощение на похоронном обеде. Против обычая устраивать в память умершего похоронные обеды в сущности ничего нельзя сказать, ибо все можно делать во славу Божию по слову Апостола: «если едите, если ли пьете, если ли иное что творите, велел в славу Божию творите» (1Кор.10:31). Если вы будете есть и пить с благодарностью к Богу, дарующему пищу и питие для поддержания существования, с исповеданием полнейшей зависимости вашей от Господа в потребностях жизни, с призыванием благословения Божия на употребление пищи и пития, с сохранением воздержания, с опасением прогневать Господа невоздержанием, злоупотреблением даров Его благости, – вы будете есть и пить во славу Божию. С таким благочестивым настроением должно есть и пить и на похоронных обедах. Но в них есть особенности, которые еще более благоприятствуют благочестивому настроению. Наши похоронные обеды обыкновенно предваряются литией о упокоении умершего и вкушением колива, оканчиваются вкушением известного мягкого мучного студня (киселя) с молоком, затем сопровождаются так называемою заупокойною чашей с пением заупокойных стихов. Все эти особенности похоронных обедов имеют религиозный характер. Это должно сказать не только о заупокойных молитвах и песнопениях, но и о прочих указанных принадлежностях похоронного обеда, ибо все они имеют связь с молитвой об отошедшей душе и служат символами этой молитвы. Что знаменует коливо, или разваренные и приправленные сытой зерна в память умершего? Знаменует веру нашу в воскресение мертвых, которое ап. Павел объясняет подобием зерна, сгнивающего и оживающего в растении по роду зерна. Зерно погребенное в земле – это наше тело, погребенное в землю и в ней истлевающее. Жизнь возникающая из зерна – образ оживотворения истлевшего тела. Но не все воскреснут для блаженства, иные воскреснут для одного вечного мучения. Вкушая коливо со сладкою сытой, мы выражаем молитвенное желание, да сподобит Господь почившему вечно вкушать по воскресении сладость блаженной жизни. То же желание знаменуется вкушением от заупокойной, наполненной сладким питием, чаши. Что знаменует предлагаемый в конце похоронного обеда мучной студень (кисель) с молоком или подобием молока? Для объяснения этого символа должно иметь в виду сходство смерти с рождением и новопреставленного с новорожденным. Есть две жизни, одна временная, другая вечная. Есть потому и два рождения, одно полагает начало временной жизни, другое вводит в жизнь вечную. Это другое рождение есть смерть. Сходство смерти с рождением не подлежит сомнению. С минуты смерти для души начинается жизнь независимая от тела, подобно тому, как и со времени рождения младенец начинает жить независимо от жизни матери. Вообще душа, как только вступает в новую по разлучении с телом жизнь, среди новой обстановки испытывает состояние новорожденного, ощущает, доколе не освоится с нею, свою незрелость, хотя бы в настоящей жизни казалась сравнительно с другими самою зрелою и удивляла всех обилием умственных и нравственных совершенств. Этим сходством новорожденного с новопреставленным объясняется то, что древние христиане называли день смерти днем рождения. На многих надгробных памятниках, находимых в древнейших подземных усыпальницах, встречаются надписи: «такой-то жил столько-то лет и родился в мире в феврале». Родился в мире, сказано вместо того, чтобы сказать по нашему: почил в мире. Воззрением на смерть, как на рождение, объясняется то, почему художники изображают душу в минуту разлучения ее от тела в виде новорожденного младенца. Душа самой Богоматери на иконе Ее успения представлена в виде новорожденного младенца. Сказанное нами о сходстве смерти с рождением и новопреставленных с новорожденными сказано для объяснения существующего на Руси обычая вкушать на похоронных обедах кисель с молоком или медовою сытой. Новорожденные обыкновенно питаются сначала одним молоком, а потом начинают принимать и мягкие снеди, подобные киселю. Мед был также пищею младенцев (Ис.7:15). На этом основании существовал в древней Церкви обычай предлагать новокрещенным, по совершении крещения, молоко и мед, как младенцам в духовной жизни. Подобно сему употребляемый на погребальных обедах и вообще на поминках кисель с молоком и медом должен напоминать нам о своего рода младенчестве новопреставленной души и располагать нас к молитве о благополучном духовном росте и развитии ее в загробной жизни.Архагельский Д., свящ. Несколько вопросов с ответами относительно прав священно-церковно-служителей, их жен и детей на пользование церковною землею // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 50. С. 457–472.1) Имеют ли право мировые судьи, или вообще гражданский суд, привлекать к ответственности священно-церковно-служителей, и постановлять свои решения за нарушение ими владения церковных огородов и усадеб у вдов и сирот духовного звания, а равно у заштатных священно-церковно-служителей, – каковыми огородами пользовались прежде отцы или мужья тех вдов и сирот?Существующими законоположениями дела церквей признаются делами казенного управления. Дела же казенного управления производятся по общим правилам гражданского судопроизводства; впрочем и они, за исключением только положительно означенных в законе случаев, не подлежат ни ведомству мировых учреждений, ни производству сокращенным порядком. (Уст. гражд. Суд. ст. 1282–83 и 1289). В законе положительно и не однажды говорится, что а) ведомству мирового судьи подлежат иски о восстановлении нарушенного владения, когда со времени нарушения прошло не более 6-ти месяцев (там же ст. 29, пункт. 4); что б) ведомству мирового судьи не подлежат иски, сопряженные с интересами казенных управлений, за исключением исков о восстановлении нарушенного владения (там же ст. 31 пункт. 2); и что в) дела частных лиц с казенными управлениями, а равно и с ведомствами, указанными в 1298 ст. Уст. гражд. Суд. (где упомянуто и духовное ведомство), о завладении недвижимым имуществом, или о нарушении владения, подлежат ведомству мировых судей, когда со времени завладения, или нарушения владения, прошло не более 6-ти месяцев, или ведомству окружных судов и других светских присутственных мест, когда прошло более того срока. (Там же ст. 1310–1315). Таким образом лица духовного звания, владеющие каким либо церковным имуществом на праве пользования временного, в спорах между собою, в случае, например, нарушения кем либо у них владения церковною движимою, или недвижимою, собственностью, могут и имеют законное право непосредственно от себя предъявлять иски о восстановлении нарушенного владения в мировой или гражданский суд. (Там же ст. 1314). Согласно с такими законоположениями, Харьковский протоиерей Чижевский в своей книге о церковном хозяйстве (на стр. 55, 59–60 по издан. 1874 г.) предложил в руководство для приходского духовенства по данному вопросу о нарушенном владении упомянутые выше статьи Устава гражд. Судопроизв. (29-й ст., пункт 4; 202, 1287, 1289 и 1310). Если это верно, а духовные лица в данном случае подлежат ведомству гражданского суда, то на каком же основании Устав дух. Консистории утверждает, что а) епархиальному суду подлежат люди духовного звания по взаимным спорам, могущим возникать из-за пользования движимою и недвижимою церковною собственностью (ст. 148, пункт 2-й по изд. 1883 года), и б) что именно епархиальному начальству, а не в светский суд, приносится жалоба от лиц духовного звания на удержание у кого либо из них следующих доходов, или на занятие кем либо из них участка церковной земли, или вообще на самовольное распоряжение церковною движимою и недвижимою собственностью, и что только епархиальное начальство полагает решение об удовлетворении или об отказе истца (там же 197–198 ст.), – на каком основании Устав дух. Консистории утверждает неподсудность светским судам, а в гражданских законах находятся статьи отрицательного свойства? По каким действительным причинам и журнал «Руководство для сельских пастырей» с своей стороны также полагает, что по взаимным спорам о доходах по церкви и церковной земле, а следовательно и по нарушению владения, лица духовного звания должны обращаться с жалобами в местную Консисторию, а не к мировым судьям, и что будто бы таковые жалобы вообще мировым судьям не подсудны?234. Скорее бы, по нашему мнению, в разбираемом деле можно указывать на следующие статьи гражд. судов: а) судебная власть духовных, военных и других судов, определяется особыми о них постановлениями (Учрежд. Суд. Устав. 2 статьи примечание); и б) лица духовного состояния в определенных Уставом дух. Консисторий случаях подлежать одному суду духовному, а в других судятся в общих судебных местах (Свод. Зак. т. IX, Зак. о сост. ст. 374, по изд. 1876 г.). В Уставе же дух. Консисторий положительно говорится, что дела по взаимным спорам из-за владения движимою и недвижимою церковною собственностью подлежать духовному ведомству и решаются епархиальным судом (ст. 148 пун. 2; 197–198). Но и опять, в том же Уставе Консисторий находится статья, где говорится, что в делах между собою тяжебных и исковых, по бесспорным неисполненным договорам и обязательствам и по взысканиям за нарушение прав ущербами, убытками и самоуправным завладением, лица духовного звания подлежат светскому суду в установленных присутственных местах (ст. 149, пункт. 1-й).Итак кому же, в самом деле, подсудны духовные лица в исках по нарушении владения церковною собственностью, которою кто-либо из нас, или семейств наших, владеет на правах временного пользования? В недоумение становимся мы со всеми такими разноречивыми статьями разных законов. Разъяснений подлежащих мы не встречали доселе. Бывают однако такие случаи: какая-либо вдовая дьячиха, у которой шевелятся в кармане деньжонки, с своим адвокатом водит по разным инстанциям светского суда иск на священника, или весь причт, за то, что он взял в свое пользование часть огорода, каким прежде владел муж ее, или за нарушение владения; и в подтверждение своего иска выставляет ничего более, как человек пять или шесть свидетелей из местных крестьян. А мировые судьи в свою очередь, ничтоже сумняся, принимают жалобу к своему разбирательству; благо, что в рассмотрение документов, удостоверяющих право истца на владение, им нет нужды входить (Уст. гражд. Суд. ст. 73); они не собирают доказательств, или справок, а основывают свои решения на доказательствах, представленных тяжущимися (там же 82 ст.). Мировые судьи не двусмысленно внушают ответчику, что на случай переноса дела в высшую инстанцию суда, нужно запастись более вескими доказательствами своего права, но из разноречивых статей Консисторского Устава, или какого-либо объяснения и распоряжения епархиального начальства, а из судебной практики последних лет по гражданскому ведомству; иначе дело может быть проиграно. От других же лиц, прикосновенных к судебным учреждениям, приходилось слышать, что будто бы в Сенатских ведомостях за 1884 год республикован циркуляр, который утверждает подсудность в данном случае за духовным судом.Наше мнение по занимаемому вопросу таково, что иски по нарушению владения церковных имуществ должны рассматриваться духовным судом, а не гражданским. Ибо1) Здравый смысл не может допустить, чтобы когда-либо мировой судья, или гражданский суд, вмешался в раздел доходов и земли между духовными лицами, и, вопреки желанию причта и распоряжениям духовного начальства, на основании одних только свидетельских показаний и вообще данных, выяснившихся во время судоговорения, мог законно, не превышая границ своей власти, присудить в пользу какой-либо вдовой дьячихи обращенный в раздел между причтом огород, которым владел муж ее, или имел право восстановить ее нарушенное владение гражданским судом, без участия духовного. Такого судопроизводства по нашему ведомству никогда и прежде не было, и теперь не может быть!2) В Уставе дух. Консистории ясно сказано, что дела по спорам духовных лиц между собою из-за владения, или пользования церковною землею, подлежат ведомству епархиального суда, и далее указан самый порядок производства такого суда (ст. 148, пункт. 2, 197, 198). А если в том же Уставе и указан случай, – где говорится также и о подсудности гражданскому суду за нарушение владения, то он касается только исков по бесспорным неисполненным обязательствам и договорам, или по взысканиям за нарушение прав ущербами, убытками, самоуправным завладением, которые не подлежат никакому сомнению (149 ст. 1-й п.). Это значит, что, например, причт, в видах своей попечительности, предоставить какой-либо вдове, или сиротствующему семейству, на содержание часть доходов, или земли церковной, и такой свой дар оформирует указываемым порядком в § 18-м Высочайше утвержденных 24 марта 1873 года правил; епархиальное же начальство с своей стороны изъявить согласие на такой добровольный выдел доходов или земли. Тогда выданное от причта письменное обязательство, или только согласие на выдел, принимает вид бесспорного акта, и причт не имеет права самовольно распоряжаться таковым даром до самой смерти, или выбытия в другое место лица, какому производился выдел доходов или земли. Тогда, действительно, тот, кто по такому праву владеет какою-либо частью, например, в огороде, имеет право, в случае отнятия у него такой части огорода, ходатайствовать о восстановлении прав нарушенного своего владения; такое восстановление согласно с Высочайше утвержденными и доселе еще действующими правилами о разделе доходов (§ 18), и не противоречит духу Устава дух. Консистории (ст. 149, пункт 1). Только ходатайство это должно начинаться с епархиального начальства, которое как прежде изъявляло свое согласие на таковое дело, так и теперь опять вольно признать действительным, или отвергнуть данное причтом обязательство, в пользу какой-либо вдовы, или детей ее. Мировые судьи, и вообще гражданский суд, по получении такого бесспорного акта, вправе принимать к своему разбирательству иски вдов и сирот о восстановлении нарушенного у них владения, и имеют возможность постановлять такое, или другое, свое решение. Впрочем, такое объяснение имеет смысл и значение тогда только, когда на самом деле не существует никакого сенатского указа, который бы утверждал подсудность подобных исков за духовными судами; в противном случае наше рассуждение о данном предмете теряет всякую силу.3) Настоящее право на владение церковною движимою или недвижимою собственностью имеют только штатные лица в причте; вдовы же и сиротствующие семейства, как лица не штатные в причте, такого права не имеют. Но, по согласию штатных лиц и церковного старосты, и последним под водворение и на содержание указано выделять часть усадьбы и огорода (§ 8-й Правил раздела 1873 года); впрочем, это уже не законное какое-либо, или неотъемлемое, право, а скорее – милость причта, или добровольный дар его на пользу нуждающихся и безпомощных вдов и сирот. Но можно ли себе требовать, или судебным порядком отыскивать то, что только дается, как милость, как дар? Его можно только просить, но не требовать.Священник Д. Архангельский* * *От редакции. Автор, возбудивший означенный вопрос, сделал ссылку на разные статьи Уст. гражд. Суд., Уст. дух. Консистории и IX т. Уст. о состоян. и нашел во всех этих законоположениях какое-то разноречие; между тем никакого разноречия в приведенных им статьях нет, а суть только в том, что он, сделав выборку статей, смешал различные случаи предусмотренные этими статьями.При решении означенного вопроса нужно: 1) иметь в виду чью собственность составляет та недвижимая собственность, о которой идет спор, церковная или частная? 2) Еще важно, – об ли спорящие стороны принадлежать к духовному званию, или же одна из сторон принадлежит к духовному званию, а другая – частное лицо? и в 3) спорят ли стороны относительно своих прав собственности на то имущество, или же сторона защищает только свое владение, хотя бы таковое и было незаконное? При том нужно иметь в виду еще одно весьма важное обстоятельство, на чем именно основано владение или пользование? на актах или договорах с церковными причтами или церквами, или же на распоряжениях Консистории.Если на распоряжениях Консистории, а об спорящие стороны принадлежать к духовному ведомству, то в таком случае, всякий между ними споры, безусловно подсудны Консисториям. Это разрешается 1 примечание к 1 ст. Уст. гражд. Суд., где говорится, что все дела административные, коим закон присвоил свойство бесспорных, не допускающих возражений, в состязательном порядке, подлежат ведению правительственных, а не судебных установлений. Такой же случай предусмотрен во 2 пун. 148 ст. Уст. дух. Консист., на которую делает ссылку о. Архангельский.Если же пользование или владение основано не на распоряжениях Консистории, а на договорном каком либо праве или на актах, или же когда об стороны не принадлежать к духовному ведомству, а самое имущество составляет церковную собственность, то в таком случае всякие споры и – то только о праве, – подсудны общим судебным местам, на основании тех самых законоположений, какие указаны в присланной статье. Если же спор идет не о праве, а о захвате самовольном, то такие дела подсудны мировым учреждениям и то только, если дело заведено в течении 6 месяцев со дня захвата, а после шести месяцев оно уже также не подсудно мировым учреждениям. Последнее правило установлено законом на том основании, что по закону, даже всякое незаконное владение, должно быть охранено законом. Цель этого закона, чтобы никто не мог самовольно осуществлять даже своих законных прав. В виду этого, решения мировых судей по таким делам нисколько не разрешают спор между сторонами. Судья может своим решением постановить о восстановлении нарушенного владения или отказать в этом, но сторона, проигравшая не лишается права доказывать свои права в общих судебных местах; и тогда решение судьи само собою падает. Что касается циркуляра Сената, то мы не имеем его под рукою, во всяком случае нам известно, что и Сенат этот вопрос неоднократно разъяснял в таком же духе.* * *2) Имеют ли право диаконы и псаломщики на основании Синодского Указа от 19–28 февраля 1885 года, требовать от священника выдела церковной земли, и других подобных тому средств содержания, в соразмерность деления, по новому способу, кружечных доходов, – как той соразмерности требует 16 § Высочайше утвержденных, и доселе остающихся в своей силе, правил раздела 24 марта 1873 года?Синодский Указ от 19–28 февраля 1885 года постановляет, что при распределении доходов между членами причта должны соблюдаться по-прежнему Высочайше утвержденные 24 марта 1873 года правила, за исключением изложенного в сих правилах § 19-го, причем относительно раздела собственно кружечных доходов между членами причта должно быть принято на будущее время положение по порядку, указанному в приложенных к указу таблицах. – Ежели в Указе сказано о делении доходов вообще по прежним правилам 1873 года, а о делении собственно кружечных доходов указывается положение по новым таблицам, то Синод утверждает два способа деления доходов, неодинаковые между собою, – для кружечных доходов один способ, а для других, не относящихся к кружечным, другой способ, существовавший прежде Указа сего. Таково естественное заключение, и таков прямой смысл февральского Синодского Указа! Но вот Т-ская дух. Консистория от 5-го августа за № 4605-м разъясняет этот Указ по своему, именно: так как 14 и 16 §§ Правил прежнего раздела новым Синодским Указом по отменены, а в них говорится о порядке раздела доходов в одинаковых частях изо всех общих местных средств содержания, и так как в § 16-м сверх того добавляется, что и церковная земля должна также делиться в установленной § 14 соразмерности: то все доходы причтов в одинаковых частях должны делиться, согласно новому Синодскому Указу, по новому способу деления, по таблицам, в соразмерность с кружечными доходами тех причтов.Разъяснение Т-ской Консистории едва ли можно считать верным, потому что а) оно смешивает в одну категорию, обобщает все местные средства содержания причтов, тогда как Св. Синод в своем новом Указе ясно и положительно отделяет одни из них от других, – у одних оставляя прежний порядок деления, а для других узаконял новый порядок по известным таблицам; б) под кружечными доходами должно разуметь, как о том утверждают §§ 14 и 20-й Правил 1873 года, только одни доходы, которые составляются из доброхотных приношений за исправление церковных и приходских треб, а не все общие доходы от прихода и церковной земли; в) неотмененная новым Синодским Указом соразмерность деления церковной земли с кружечными доходами, о которой говорится в 16 § Правил, касается только таких причтов, в которых ни прежде никогда не было штатных диаконов, ни теперь не полагается их по штату, в которых, то есть, на лицо полагаются одни священники и псаломщики; для таких причтов, действительно, безразлично деление доходов как по старым правилам, так и по новому способу, одинаково; г) в причтах же со штатными диаконами доходы должны делиться не в одинаковых частях из разных средств содержания, именно: 1) кружечные доходы, то есть, деньги и прочий сбор натурою – хлебом печеным, холстом и т. п., какие получаются за исправление приходских и церковных треб, – должны делиться согласно с таблицами, изложенными в заключении Синодского Указа от 19–28 февраля 1885 года; 2) а церковная земля, арендные и процентные деньги должны делиться на основании Правил 1873 года, и на основании, служащих дополнением к сим правилам, Синодских указов от 10 января 1877 года и от 1 марта 1880 года, о которых хотя и не говорится прямо в февральском указе, но их должно само собою подразумевать, так как положение о доходах диаконских утверждено только теми Указами, в Правилах 73 года о штатных диаконах нет речи, и так как указания на какую-либо отмену, или изменение этих Указов, доселе еще нигде, и ни откуда, не последовало; д) свое разъяснение о дележе доходов по указанным в предшествующем г) пункте способам, подтверждаем, совершенно согласным с нашим толкованием того же Синодского Указа, сделанным Новгородскою дух. Консисториею и утвержденным митрополитом Новгородским и Петербургским Исидором, порвоприсутствующим членом Св. Синода, авторитетность которых для нас не может подлежать никакому сомнению (Церк. Общ. Вестн. № 68-й за 1885 год).3) Имеют ли право вдовы священно-церковно-служителей с своими дочерями, или исключенными из духовных училищ сыновьями, открывать в собственных домах на церковных усадьбах, без согласия и дозволения причта, торговые лавки и производить в них всякую, законом позволяемую, торговлю?За наследственностью священно-церковно-служительских мест и необязательностью для штатных членов причта выделять какую либо часть из доходов и церковной земли на пользу вдов и сирот духовного звания, кое-где стали появляться на церковных усадьбах в собственных сиротских домах разные торговые заведения и лавки, где матери семейств сами, или при участии кого либо из своих детей, производят торговлю керосином, дегтем, табаком, солью, и разными молочными, даже красными товарами, где также производится ссыпка разного хлеба, а под часть наполнять и чаем с кателками, все равно как в трактире. Разумеется, подобные занятия возможны не для всех вдов и сирот, потому что не все – то они остаются с потребными на торговлю средствами, а главное потому, что не все имеют способность к торговле. Если же бы не было таких препятствий к делу, то средство это к жизни самое рациональное, и его можно бы рекомендовать нашим женам и детям, на случай смерти отцов и мужей их. Но вопрос в том, возможно ли вообще на церковных усадьбах, хотя бы то и в собственных домах, производить всякого рода торговлю без дозволения и согласия местного причта? У нас, в Т–ской губернии, в настоящее время дело обходится пока без причта, то есть вдовы с сиротами не спрашивают ни у кого из членов его дозволения на торговлю; на протензии же причта в сем случае обыкновенно отвечают, что местный архиерей дозволил им производить торговлю, или что новый закон, считающий всех вообще лиц духовного звания за исключением священнослужителей и псаломщиков, свободными гражданами, таким образом дал им право и открыл дорогу к промышленным и торговым занятиям. Прежде таких занятий не знали, потому что содержались на счет причта и прихода; но миновалось это, и нужда изменила торговый промысл, если чувствуешь призвание к нему, и самая местность без убытка дозволяет тебе заняться им.Известно, что на церковных землях возможно открывать всякие торговые заведения и лавки. Новыми правилами 14 мая 1885 года о торговле крепкими напитками дозволено на церковных землях открывать даже питейные заведения, разумеется, с разрешения епархиальных начальств (27 § пунк. 3), чего прежними правилами не допускалось (т. IX, ст. 316, по изд. 1857 г.). Таким образом, если епархиальному начальству законом предоставлено право дозволять, или не дозволять открытие торговли, то участвуют ли при этом разрешении причт данной местности, или нет? Может ли епархиальная власть одна, без согласия причта, сдавать какой-либо участок церковной земли под торговлю разным почетным и непочетным гражданам, или гражданкам, из бывших лиц духовного звания, или, что еще важнее, – может ли она церковную усадьбу, предоставленную законом (§ 8 Высочайше утвержденных правил 24 марта 1873 года) для обеспечения помещениями и для удовлетворения хозяйственным потребностям служащего духовенства, отдавать под торговые заведения разным вдовам и сиротам, не обязывая их в данном случае за дозволением обращаться к местному причту? Решать этот вопрос в утвердительном смысле, по нашему разумению, нет никаких оснований. Епархиальное начальство отдает часть усадебной церковной земли под торговые заведения только тогда, когда видит ходатайство, или прошение местного причта и церковного старосты. Но от века неслыханное дело, чтобы она разрешала кому-либо из частных лиц, без сношения с местным причтом, торговлю на церковной земле где-либо в селе, или в городе. Даже если бы она захотела изъять, за излишеством, или как ненужную для причта, какую-либо часть церковной земли из владения его и обратить ее в церковную оброчную статью, на пользу ли то вдов и сирот духовного звания, или еще на какую другую потребность: и тогда епархиальная власть не просто – на одних только словах, как утверждают это вдовы и сироты, сдает такой участок в аренду, или в наймы, а непременно на известный срок, по контракту, засвидетельствованному у нотариуса, и при общем согласии всех членов местного причта и церковного старосты, и под наблюдением их (т. Х, ч. I, ст. 1700, 1701, 1711 и 1712; а также § 6 правил о местных средствах содержания духовенства 24 марта 1873 г.). Если же бы представилась надобность, по каким-либо особенно уважительным причинам, – отнести сюда хотя необеспеченность и крайнюю беспомощность какого-либо сиротствующего семейства, – обратить в оброчную статью также и узаконенную пропорцию церковной земли, то епархиальное начальство по закону должно предварительно испрашивать на это разрешение Св. Синода (§ 7 тех же правил 1873 г.). Из рассмотрения сих статей действующего закона по духовному ведомству о церковных землях открывается, что наши вдовы и сироты не иначе могут открывать разные торговые заведения на церковных усадьбах в собственных домах, как а) запасшись согласием на то от местного причта и церковного старосты, и б) получивши от епархиального начальства формальное разрешение. Практикующийся же теперь порядок открытия торговли вдовами и сиротами без согласия местного причта и по одному словесному согласию епархиального архиерея, как не имеющий основания в законе, не может быть одобрен, а потому и подлежит запрещению и уничтожению.Церковные усадьбы назначены для постройки домов, дворов и т. п. служащего духовенства, и его семейств. Открытие же лавок и промышленных заведений разрешается уже за излишеством, или удовлетворением штатных лиц причта усадьбами. А так как лицевые стороны усадеб церковных издавна отличались теснотою, – из-за них по духовному начальству всегда накопилось множество разного рода дел самого прискорбного свойства: то в данном случае, с утверждением прав за вдовами и сиротами открывать торговые лавки на церковных усадьбах, нужно будет утвердить еще большее стеснение в помещениях для духовенства и увеличивать без нужды количество дел по разным спорам духовенства из-за такового владения. Нет ничего удивительного при таком порядке, что в одно время епархиальное начальство само будет принуждено, по просьбе, например, вновь поступившего члена причта, за смертью предшественника его, заставить сиротствующее семейство умершего лица очистить от построек усадьбу для нового члена, а дом и лавку какой либо вдовы-торговки, по практикующимся не формальным правилам своеобразного призрения о бедных духовного звания, и в силу данного разрешения на открытие торговли, удерживать на месте, и оставить неприкосновенными, – другими словами, принуждено будет оказать несправедливость и обиду для действительно бедного и безпомощного семейства умершего члена причта, может быть, даже и не для одного такого семейства, лишь бы только оставить в новой лавку на церковной усадьбе, с ее содержателями. Не трудно с такими способами призрения вдов и сирот дойти и до такого состояния, что на церковных усадьбах, на самых видных и лицевых местах, будут красоваться лавки с изящными навесками и надписями, а собственные духовные лица, служащее духовенство, переселятся на задние усадьбы частью по необходимости от тесноты, а частью во избежание опасности, какая может быть вообще для ближних соседей от лавок с керосином, дегтем и другими легко-воспламеняющимися товарами. Известна сила керосина: от него не спасешься и за 20 сажен, если он воспламенится в каком либо бочонке в лавке! Правительство заботится об оставлении незастроенными больших проулков между домами, во избежание пожаров; в данном случае дело пойдет как раз в разрез с целями правительства. Сохрани Бог, но случись пожар от лавки, – тут тогда ближайший сосед при воспламенившихся керосине, детях и т. п., не успокаивай себя, что, может быть, спасешься. Ужели также не может быть, при существовании лавки, опасности для детей, которые обыкновенно бегают более около людных и шумных мест, к которым относятся в селе лавки? Ужели также не может быть и ущерба для соседских хозяйств, – по удобству сбыта в лавочку хозяйственных принадлежностей разными рабочими людьми? Словом, с открытием лавок на церковных усадьбах, будет увеличиваться опасность для самих священно-церковно-служителей, их семейств и хозяйств, возникнуть и постоянное беспокойство, и всяческая неприятность от приходящего в лавки люда. Положим, вреда или убытка от существующих лавок никто из членов причта доселе еще не понес; но можно ли ручаться, что и вперед того никогда не произойдет?Но мы не все сказали по занимающему нас вопросу, если бы здесь же не упомянули о женах и детях священно-служительских по отношению их правоспособности на торговлю вообще. Правда, жены и дети священно-церковно-служительские, как отчисленные от духовного звания к почетному гражданству или к личному дворянству, имеют право пользоваться всеми правами свободных граждан, а следовательно и правами на торговлю. Но доколе они находятся в духовном ведомстве и под духовным управлением, доколе пользуются средствами разного призрения от духовного начальства и вообще проживают, по милости его, на церковных усадьбах, дотоле они обязаны подчиняться всем требованиям и условиям жизни духовных лиц, соответственно и прилично духовному званию. За свою жену и детей каждый священно-и-церковно-служитель пред своим определением на должность во время, так называемого, ставленнического допроса давал формальное обязательство, что оне не только вообще будут вести образ жизни честный и незазорный, но и в занятиях своих будут сообразоваться с требованиями своего звания, и ничего не позволенного правилами церковными и гражданскими для лиц духовного сана и звания делать и иметь не будут. Торговый же промысл есть одно из запрощенных занятий духовному сословию как каноническими правилами, так и гражданскими законоположениями. Занятие всякою торговлею не свободно вообще от разных неправильностей и обмана; а это производит нарекание на торгующее лицо, возбуждает умы и кладет пятно на все вообще духовное сословие. Таким образом вдовам и детям священно-церковно-служителям, пока еще не вышли оне из ведения епархиальных начальств, и не следовало бы обращаться к торговому промыслу, хотя бы при соблюдении всех законных условий для производства его. Что же касается до детей, получивших право и свидетельство на принадлежность к дворянству или почетному гражданству, и таким образом уволившихся из духовного звания, то им иметь, разумеется, никакого стыда заниматься торговлею, или другим каким либо честным промыслом. Но они уже вне сферы всякой заботливости и попечительности духовного начальства; а потому и давать им право торговать на церковных усадьбах, хотя бы и в собственных домах, нет для начальства никакой нужды, и даже побуждения. Самые домы и лавки таких лиц из дворян или почетных граждан, если бы они где и существовали доселе на церковных усадьбах, подлежать, на основании закона, снесению на другие места, где бы они собою не стесняли и не обременяли никого.Священник Д. Архангельский* * *Редактор Ректор Киевской Духовной Семинарии Архимандрит Ириней.Дозволено цензурою. Киев, 26 ноября 1885 г. Цензор прот. М. Богданов.Тип. Т. Т. Корчак-Новицкого, Михайлов. ул., собств. дом.№ 51. Декабря 15-гоК-ский Л. Неуважение священниками своего священного сана // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 473–480.Читатели нашего журнала имели случай познакомиться с постановлениями съезда Преосвященных юго-западного края. Постановления эти направлены к ослаблению сектантства и к утверждению православной веры в русском народе. Собор архипастырей, в заботливости о духовном благосостоянии и пастве и пастырей, с особенной настойчивостью напоминает пастырям о высоте и важности их пастырского служения и об ответственности его, так как «от рук их праведный Судия взыщет каждую погибшую, по их нерадению, овцу словесного Христова стада». Только при живейшем сознании высоты и важности своего служения, глубочайшем уважении к нему, при благоговейной преданности своему делу и самоотверженном служении пастырей, можно надеяться на успешное проведение в жизнь постановлений собора Преосвященных, и нет сомнения, что пастыри своим усердием в исполнении лежащих на них обязанностей оправдают надежду архипастырей.Собор Преосвященных юго-западного края, как и следовало ожидать, обратил свое внимание и на местное зло в виде сектантства, особенно штундизма, предлагая некоторые меры к его искоренению. И так как поводом к переходу в раскол нередко выставляются разные недостатки и неисправности в служении наших пастырей, то Преосвященные требуют исправления этих недостатков и между прочим внушают всем священнослужителям, чтобы они и в жизни своей избегали несвойственных духовному званию действий и привычек, могущих служить соблазном для других и вести к унижению их сана и звания. Последнее напоминание пастырям особенно важно теперь, когда с разных сторон предъявляется к ним масса самых разнообразных требований, на которые им так или иначе приходится отвечать, и которые между тем могут ставить некоторых из пастырей, особенно молодых, но отличающихся твердым характером и установившимся образом жизни, в опасность – подпасть влиянию модных, хотя и ослабевших несколько, но все продолжающих действовать, либеральных влияний. А люди этого направления находят безразличным многое из того, что на самом деле несвойственно пастырскому званию, и прежде всего им противными кажутся особенности внешнего священнического вида, который отличает духовенство от остальных сословий. К сожалению, мысль эта находит иногда сочувствие и среди пастырей, тяготящихся усвоенною им одним одеждою, длинными волосами и бородою, и желающих во внешнем виде подражать светским людям. Таким пастырям собор Преосвященных раз навсегда внушает, что их стремление несвойственно и неприлично духовному званию и может вести к соблазну их пасомых.Звание пастыря высоко, дело его служения настолько велико и свято, что на служителя Церкви, как на пастыря стада Христова и руководителя мирян, обращены взоры всех. Одни желают найти в нем для себя образец в жизни, другие, замечая в священнике малейшие погрешности, готовы пользоваться ими для оправдания себя в своих гнусных проступках. Долг пастыря внимательно охранять честь и достоинство своего сана, быть в высшей степени строгим к себе и ни на минуту не забывать, что он – священник и остается им во всякое время и на всяком месте. Соответственно своему высокому званию, он обязан быть образцом для других не только в исполнении нравственного закона, но и во всех внешних приемах и поведении, так чтобы и самым внешним своим видом внушать почтение и уважение к себе и сану, который он носит. Но для этого прежде всего требуется, чтобы пастырь сам проникнут был уважением к высокому служению, на которое он призван, глубоко сознавал важность своего назначения и старался с достоинством нести свои обязанности. И у такого пастыря никогда не явится желание уничтожить обычаем установленную для него форму, так как она служит внешним символом его особого звания и напоминает ему о его высоком служении, и вместе с тем, отличая пастыря от людей светских, побуждает и всех благоразумных людей смотреть на них, как на служителей Церкви, и внушает почтение к ним. Таким образом особенности внешнего пастырского вида могут служить только к облегчению священника в его старании всегда и во всем сохранять важность и достоинство своего сана; и потому желание уничтожить, или же только изменить существующую форму будет свидетельствовать, если не о совершенном отсутствии уважения к своему служению, то о малодушии, заставляющем пастыря как бы стыдиться того исключительного положения, в которое ставит его раз навсегда установленная для него форма.В отношении к форменной одежде, по какой-то странной случайности, исключение составляют только представители двух крайностей: любви и вражды, мира и войны – духовенство и военные, так как они одни обязаны носить свою форменную одежду во всякое время и во всяком месте. И тогда, как военные с гордостью и пожалуй самодовольством носят свою форму, ревниво оберегая честь мундира, как внешнего знака их звания, между пастырями, к стыду их, нередко встречаются недовольные внешним символом своего служения и в светском костюме желающие смешаться с толпою. У военных существует и особое выражение – «марать мундир», которым они клеймят своих членов, если кто из них своим поведением пренебрегает установившимся уже идеалом военной жизни и не выполняет на практике того, что носится в идее военного человека. Тем заботливее, казалось бы, пастыри должны оберегать достоинство и честь своего звания, ибо в них всех хотят видеть олицетворение христианской жизни и на них смотрят, как на образец для себя.Собор киевских архипастырей указывает и некоторые из частных действий и привычек пастыря, несвойственных духовному званию, унижающих достоинство высокого сана и оскорбляющих религиозное чувство благомыслящих людей. Допускать эти действия и привычки для священника значит забывать требование того особенного приличия, какое налагается на него его высоким саном – поступать в противоречие с установившимся уже взглядом на пастыря; одним словом: значит «марать рясу», потому что своим таким поведением пастырь подает повод не только к осуждению себя, но в лице своем он унижает самый сан и вызывает нарекание на всех служителей Церкви. Форменная одежда обязывает священника вести себя с особенною осторожностью и заботиться о нравственной чистоте своих действий, приличной служителю Божию. И потому-то священник марает рясу не только в том случае, когда он в своем поведении допускает действия, вообще противные нравственному закону и потому равно предосудительный для всех людей, но и в том случае, когда не исполняет особых требований, налагаемых на него его духовным званием.Чтобы не подать повода к соблазну и осуждению и чтобы не уронить своего достоинства, священник должен избегать в своем наружном виде, на что указывает и собор Преосвященных, как неряшества, предосудительного во всяком человеке и тем менее приличного служителю Церкви, ибо через это может подрываться уважение к нему, так, с другой стороны, щегольства и изысканности, которые обыкновенно обнаруживаются: в стрижении волосе на голове и бороде, в употреблении принадлежностей светской одежды (воротничков, нарукавников и т. п.), в выборе яркого цвета для одежды и изменении самой формы ее. Тем неприятнее в пастыре такое щегольство, что оно направлено не к достижению большого удобства в костюме, а является просто суетным пристрастием к франтовству. В нем чаще всего повинны бывают наши поверхностные пастыри-либералы, подражающие в этом случае светским франтам и забывающие, что страсть к модам совершенно справедливо осуждается теперь и всеми лучшими представителями светского общества. Так один из них между прочим говорит: «мы видим глубокую мысль в том, что духовенству дана одежда, которая сохраняется неизменною в продолжении шестнадцати веков. Это одно из средств вывести человеческую душу из мелочей, которыми тешится, тщеславие, и поставить ее на дорогу вечных вещей»235. Достоинство жизни, чистота и верность убеждениям часто зависит от простоты жизни. Чем меньше мы имеем потребностей, тем больше бывает свободны делать то, что повелевает нам долг, и тем меньше в жизни будем подчиняться внушениям алчности и пресмыкаться пред сильными мира. Мелочная суетность, выражающаяся во франтовстве и совершенно несовместимая с важностью пастырского служения, только изнеживает и расслабляет человека, делая его неспособным на более или менее высокие подвиги самопожертвования.Марают рясу священника и все беспорядочные проявления какой бы то ни было страсти, неприличные в каждом благовоспитанном человеке и тем менее терпимые в служителе Божием. Таково поведение священника, преданного пьянству, в особенности, когда священник в нетрезвом виде позволяет себе являться в многолюдные места, как – то: цирки, театры, сады и другие места общественных увеселений, где обыкновенно на него указывают пальцами, как на человека, попавшего совсем не в свое место.Марать рясу, унижать достоинство священнического сана может многое и из того, что обыкновенно считается допущенным и принятым в светском обществе. Такова, например, игра в карты, – одно из самых худших и распространенных удовольствий в нашем обществе. Она служит едва ли не главным времяпровождением во всех не только светских, но и духовных собраниях, а между тем это в высшей степени малосодержательное и легкое развлечение, праздная и безнравственная, особенно когда примешиваются денежные счеты, забава, и потому положительно несовместимая с великим и строгим званием пастыря, обязанность которого бороться против страсти, овладевшей большею половиною нашего общества. Проданный и сам этой страсти священник едва ли будет в состоянии поддерживать авторитет своего сана и звания и уважение к ним.Такова же не менее распространенная в светском обществе привычка курить или нюхать табак. Не говоря уже о вреде подобной привычки для здоровья, со никак нельзя одобрить в священнике по одному тому, что она часто служит соблазном для мирян и нередко ставит священника в неприятное и неприличное для его высокого сана положение236. Известно, как смотрят на курение наши раскольники. Они требуют от священника, чтобы он не только не курил сам, но и не имел бы никакого общения с табачниками. Как бы ни были нелепы требования раскольников, но не обращать внимания на их требованию нельзя. Раскольники живут обыкновенно среди простого народа и пользуются большим влиянием на бедняков. Строго следя за каждым шагом священника, они никогда не пропустят случая воспользоваться таким отступлением от «древнего, по их понятию, благочестия», чтобы не поставить его на показ простому народу, как укор священнику и самому православию. И таким образом маловажное, по-видимому, обстоятельство легко может повести к соблазну других и понижению пастырского авторитета среди пасомых.Высокий сан священника в глазах других могут унижать даже и такие занятия, как слушание светских концертов, хождение в театр, на охоту и т. п., хотя сами по себе эти занятия не заключают ничего дурного и лишь отвлекают дух от высокого долга пастырского служения и переносят его в сферу иных интересов, иногда, положим, молочных, и чуждых пастырским обязанностям. Но во всяком случае подобные развлечения не гармонируют с важным служением пастыря, который и время свое должен употреблять на более серьезные занятия и подавать пример в этом отношении другим. И само светское общество, позволяя очень много для себя, бывает обыкновенно слишком строго к пастырям. Оно требует от священника чуть не святости и никогда не простить ему даже малейших погрешностей в его поведении, как неприличных пастырю, не говоря уже о более крупных. Очень многие из православных едят, напр., в постные дни скоромное, но попробуй, хотя бы в силу необходимости, напр., предписания доктора, есть священник, и пересудам не будет конца. Мы не допускаем, конечно, чтобы между пастырями могли быть несоблюдающие установленных Церковью постов по принципу. Гораздо чаще они погрешают против другого требования Киевского собора Архипастырей: «не допускать до нарушения постов и своих домашних». Действительно, очень многие священники повинны в том, что, свято храня посты сами, допускают свободно нарушать их другим членам семьи. Такое, по нашему мнению, ничем неоправдываемое, бестактное отношение к семье, может только заграждать уста священника, если он видит нарушение того же церковного закона о постах среди своих пасомых. Его влияние прежде всего должно сказываться в семье, ибо в противном случае она будет служить для него постоянным укором в его порядке и служить поводом к нареканиям на него со стороны других. Не даром же Апостол в числе других качеств требует от пастыря и того, чтобы он был: «чадо имущ в послушании и свой дом добре правящ». Между тем модный дух, проникающий теперь и в семьи наших пастырей, нередко заставляет их, в угоду либерализму, сквозь пальцы смотреть на то, как члены их семьи нарушают некоторые церковные правила и как между ними развиваются неодобрительные и несвойственные духовному званию привычки. Такие пастыри, роняя себя, забывают, очевидно, что дети их в большинстве случаев также готовятся стать служителями Церкви и что для этого они нуждаются в должной подготовке. У нас же нередко бывает, что дети духовных воспитываются в каком-то отчуждении от всего церковного и как бы стыдятся своего звания, чем в большинстве случаев объясняется и нежелание молодых людей принимать духовный сан.Кроме того, своим нерадением в таких случаях пастыри затрудняют борьбу с указанными привычками и тем заведениям, где воспитываются их дети, чем и ставят последних в опасность подвергнуться строгому наказанию, а иногда и удалению из заведения. Таковы, чаще других встречающиеся в детях, привычки курить табак и играть в карты, все больше и больше проникающие в наши духовные заведения, в чем не мало виноваты сами пастыри, не прилагающие старания к искоренению подобных дурных привычек в своих детях. Все это им кажется пустяками, совершенно безразличными в нравственном отношении, на которые потому не стоит обращать и серьезного внимания; но, оставаясь и в пастыре, они перестанут быть такими, а, напротив, будут свидетельствовать об отсутствии серьезности в самом характере пастыря, не имеющего силы воли отказаться от дурных привычек, и будут служить важным затруднением при исполнении им своих обязанностей. Долг пастыря заботиться об искоренении дурных привычек среди его пасомых, а для этого он прежде всего должен исправиться сам, ибо в противном случае на свои обличения он всегда может получить в ответ: врачу, исцелися сам.Л. К-скийКасающееся пастырей в одной из речей преосвященного никанора // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 481–483.Не разделяю надежд на то, что мы дождемся извне способов к значительному разом подъему своего материального положения. Государство бессильно сразу поднять такую тяготу. Иерархию обязана содержать община, исповедующая религию иерархии, – так было и будет на всей широте земли, на всем пространстве общечеловеческой истории. Христианскому священству придется вперед, как и приходилось всегда позади, жить Моисеевым – апостольским способом собственного продовольствия, протягиванием руки за получением доброхотных даяний, с доброхотным предложением своего священнического труда. И позорного в этом способе продолжения труда и вознаграждения за него, при характере полнейшей доброхотности, я не нахожу ничего, потому что не стыдились протягивать за доброхотными даяниями руку ни Моисей и Иисус Христос, ни Мелхиседек и Аарон, ни апостол Павел и Златоуст. Усильтесь достигнуть того, чтобы общество сознало и почувствовало, что труд ваш приносит ему действительную пользу, – и с голоду, в наши дни, когда вера еще крепка и Церковь тверда, но умрете. Позорно быть мытарями, собирающими с народа дань неправедную; но не стыдно, напротив почетно быть тружениками, собирающими мзду праведную, заслуженную за праведный, благоплодный, доброхотно предложенный и доброхотно же принятый труд. Жаль, что общество с каждым днем все более и более теряет сознание, что мы для него даже с своим трудом, а не только с нашею небрежностью, действительно полезны. Улучшайте, на сколько от вас зависит, – а зависит это от вас весьма существенно, – улучшайте быть народа, и вместе с тем постепенно улучшайте свой собственный быт. Учите народ, благолепно священнодействуйте для него, будьте проводниками в народ великой светлой идеи, всякого благого истинно-христианского начинания. Надеюсь, что церковное учительство возникнет и твердою ногою станет у нас всюду, общими нашими усилиями. Учительство в народе – это специальное призвание духовенства, это неотложное требование нашего времени. Надеюсь, что уставленный святыми отцами чин богослужения мы поддержим в благолепном, назидательном, а не соблазнительно-прискорбном, от нашей небрежности, виде. Поверьте, строгий благолепный чин богослужения есть необходимость для нашего народа; в церкви для народа и училище, и назидательное зрелище, и храм эстетики, и прибежище опоры и упокоения, отрады и утехи многомятежного, обремененного трудами и житейскими попечениями народного духа. Надеюсь, вы все сознаете и сознаете крайнюю необходимость того, чтобы проявления нашего поведения были назидательны для народа, а не соблазнительны; чтобы священник являлся в народе живым носителем идеи высокого, святого, нравственного, благолепного, строго благоприличного, благотворного, поучительного, привлекательного, а не распущенного, растлевающего, безобразного, отталкивающего, возмущающего всенародное чувство…Пастырь – общий пример добродетели // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 483–484.(Тит. 2:7, 8)О всем сам себе подавая образ добрых дел, во учении независтно, честность, нетление. Недостаточно, если пастырь душ только учит доверенных ему здравому нравственному учению: он должен поддерживать учение собственным примером жизни. Эта обязанность столь важна, что св. Павел говорит о ней довольно подробно, без опасения нарушить тем логическую последовательность мыслей. «О всем же сам себе подавая образ», т. о. во всех случаях и обстоятельствах жизни вообще, и в частности – в качестве народного учителя, в исполнении своих обязанностей, служитель Евангелия должен быть для всех верующих живым примером, которым они могут руководиться и побуждаться к совершению всех добрых дел. Он должен быть примером чистоты и полноты учения. Некоторые недостатки понятия, некоторые неточности языка, некоторые пробелы в познании евангельского учения еще терпимы в простом верующем, но неизвинительны для пастыря. Если он не понимает истинного смысла веры церковной, кто научит его? Если он не умеет говорить чистым, простым языком, кто приучить его? Если его знания недостаточны, кто восполнить их? – Он должен быть примером неповрежденности нравов, полной и прочной святости.– Слово здравое, незазорное: да противный посрамится, ничтоже имея глаголати о нас укорно. Слово пастыря должно быть здраво и безупречно, т. е. всегда сообразно с принципами веры и правилами христианской нравственности и благочиния. Представляя верующим Ефесским правила, которых они должны держаться в разговорах друг с другом, св. Павел говорит: «блуд же и всякая нечистота, и лихоимство ниже да именуется в вас, якоже подобает святым. И сквернословие, и буесловие, или кощуны, иже неподобная, но паче благодарения» (Еф.5:3–4). Если все верующие обязаны сохранять указанный совет, то тем вернее должны держаться этого закона служители Церкви. Они еще более должны быть осторожны в разговорах с мирянами. Пастыри очень легко забывают совет Господа: «остерегайтесь людей» (Мф.10:17). Не сталкиваясь с врагами, которые подслушивают их разговор, чтобы толковать его по своему, они считают себя свободными от обязанности остерегаться. Но пусть они не обманываются на этот счет! Кроме врагов, следящих за ними, есть люди с тонким умом, которые имеют самое высокое понятие о священстве и соблазняются всем, что не соответствует в пастыре этому понятию. Есть люди недоверчивые, готовые видеть зло во всем, что только кажется дурным. Таким образом, на пастыре более, чем на ком другом, – оправдывается евангельское правило: «от слов своих оправдишься, и от слов своих осудишься» (Мф.12:37).Учение Иисуса Христа о нерасторжимости брака и о безбрачии237 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 485–490.Гл. 19. Ст. 1. И бысть, егда сконча Иисус словеса сия, прейде от Галилеи, и прииде в пределы Иудейския, обон пол Иордана. Пришел в иудейския страны, потому что приближалось время страданий Его.Гл. 19. Ст. 2. И по нем идоша народы мнози, и исцели их. Опять, как и прежде часто мы говорили, от учения переходить к чудесам, врачуя то души, то тела, и никогда этим не пренебрегая.Гл. 19. Ст. 3. И приступиша к нему фарисее, искушающе его, и глаголаша ему: аще достоит человеку пустити жену свою по всякой вине… Опять, увидевши чудеса и силу Его, они ожесточились. Так как они не могли порицать дел Его, то пытаются поймать на словах, хотя и прежде они часто делали это, и всякий раз принуждены были замолчать. Но зависть их бозетидна и дерзка. Обрати только внимание на лукавство их. Хотя Он учил об этом и прежде, именно в пятой главе, говоря: всяк отпущаяй жену свою, разве словесе любодейнаго, творит ю прелюбодействовати и т. д. (Мф. 5:32) – но они думали, что Он забыл это свое учение, поэтому и не говорят: почему Ты учил об этом…? но спрашивают с лукавством, чтобы в том случае, если Он скажет, что – можно, возразить Ему: каким же образом Ты прежде учил, что нельзя? а если скажет, что нельзя, противопоставить Ему закон. Итак найди в упомянутой пятой главе изъяснение изречения: всяк отпущаяй жену свою, разве словесе любодейнаго, творит ю прелюбодействовати…, там узнаешь и самый закон, и причину, по которой он установлен. Но что же Христос, хорошо знающий их лукавство и ухищрения?Ст. 4. Он же отвещав рече им: несте ли чли, яко сотворивый искони, мужеский пол и женский сотворил я есть. Это изречение находится в книге Бытия (Быт.2:24). Удивляйся кротости Господа, как Он, знал, что Его искушают, не сказал: что мя искушаете? как в другом месте сказал к ним (Мф.22:18), и не разгневался, как в другое время. Не всякий раз Он обличает, чтобы показать свое долготерпение и чтобы научить учеников терпеливо переносить обиды, но не всегда и долготерпеть, чтобы люди злые не подумали, что Ему ничего неизвестно, и чтобы посрамить их лукавство. И обрати внимание на Его премудрость. Когда Его спросили: позволительно ли, Он не сказал прямо, что не позволительно, чтобы не подать им повода к спору и возмущению, а вполне убеждает их в этом другим способом – именно творением человека в начале. Итак что же Он говорит? Несте ли чли, яко сотворивый искони, мужеский пол и женский сотворял я есть? т. е. одного мужчину и одну женщину, чтобы один имел одну. Если бы Бог желал, чтобы мужчина отпустил ее и затем взял другую, то еще в начале Он сотворил бы больше женщин; а так как Он не сотворял больше, то, значит, желал, чтобы муж не разводился с своею женою.Ст. 5. И рече: сего ради оставит человек отца (своего) и матерь, и прилепится к жене своей, и будета оба в плоть едину. Показавши из самого образа творения, что нельзя разводиться, доказывает это и на основании повеления Божия. Нужно заметить, что в книге Бытия настоящие слова, кажется, принадлежат Адаму, пророчествующему о жене; по Христос здесь показывает, что это была заповедь Божия, а не пророчество Адама, как кажется. (Ничто однако не препятствует, чтобы это изречение было и пророчеством Адама, внушенным ему от Бога, и заповедью Божию, изреченною через Адама. Может быть, и Адам сказал по внушению Божию, и сказал Бог, говоривший через Адама). Итак Христос говорит, что Творец сказал: Сего ради, т. е. ради того, что жена сотворена из ребра мужа (об этом написано пред сею заповедию), оставит человек отца своего и матерь и т. д., и будета оба соединены в плоть едину, т. е. в одно тело по причине единства связи, или соединяющей связи. Так как Бог повелел им быть одним телом, то значит разводиться не позволительно.Ст. 6. Якоже ктому неста два, но плоть едина… Прочитавши искушающим божественное повеление, поясняет, что после соединения супруги становятся одним телом. Затем присоединяет и свое заключение. Он говорит:Ст. 6. Еже убо Бог сочета, человек да не разлучает. Итак заключает, что нельзя разводиться с женою, спокойно и убедительно показывая, что развод противен природе и закону,–природе, потому что разделяется одна плоть, а,–закону, потому что разъединяются те, которым Бог повелел составлять одно.Ст. 7. Глаголаша ему: что убо Моисей заповеда дати книгу распустную, и отпусти ю…, что, т. е. почему, каким образом. Книгою распустною называют разводное письмо, как сказано и в пятой главе.Ст. 8. Глагола им, яко Моисей по жестосердию вашему повеле вам пустити жены вашя: из начала же не бысть тако. Обвинение их обращает на их же голову, что Он обыкновенно делает очень часто. По жестосердию вашему, говорит, повелел вам, т. е. по различным причинам, которые приводили ненавидящие своих жен и не желающие примириться с ними. Узаконил отпускать их, дабы их не убивали. Зачем давалось разводное письмо, об этом ясно сказано в вышеупомянутой пятой главе. Из начала, говорит, не бысть так: если бы Бог с начала хотел, чтобы это было так, то Он не создал бы одного мужчину я одну только женщину, и не повелел бы, чтобы двое были одною плотию.Ст. 9. Глаголю же вам, яко иже аще пустит жену свою, разве словесе прелюбодейна, и оженится иною, прелюбы творит: и женяйся пущеницею, прелюбы деет. Женится ли он на неразведенной или же на разведенной, все равно прелюбодействует. Марк Мк.10:10–11 говорит, что это было сказано к ученикам. Сначала было сказано к фарисеям, а затем – к ученикам в особом доме. Об этом также сказано в пятой главе, и там найди изъяснение. Повелел изгонять одну только блудную или прелюбодейную по причине смешения потомства и неопределенного положения имеющего родиться; всякая другая вина допускает врачевание, одна только эта не допускает никакого. (Эти слова можно относить и к девице).Ст. 10. Глаголаша ему ученицы его: аще тако есть вина человеку с женою, лучше есть не жениться. Теперь лучше, чем прежде они поняли тяжесть этой заповеди, как трудно исполнимой обязанности. Слишком тягостным казалось им терпеть злую и несносную жену и не иметь права развестись с тою, которая неукротимее зверя. Поэтому и говорят: если такова обязанность человека к жене, т. е. если таково условие брака, чтобы не разводиться, разве по причине одного только прелюбодеяния, то лучшее человеку не жениться. Как ему сносить другие пороки бесстыдной жены? Объясняется это изречение и иначе: если такова, как ты заповедал, обязанность человека к жене, т. е. если есть одна только причина, или средина, разделяющая мужа и жену, именно прелюбодеяние, то нет пользы вступать в брак.Ст. 11. Он же рече им: не вси вмещают словесе сего… Не все принимают эту речь о том, что лучше не жениться, – не все ее исполняют. Великое дело – безбрачие и удобоисполнимо – для немногих.Ст. 11. Но имже дано есть. Те одни принимают эти слова и исполняют, которым дан этот дар от Бога; а дан он просящим: просите, говорит, и дастся вам (Мф.7:7) – и не просто просящим, а с жаром и постоянством, одним словом, как следует. Таким образом показал, что девство есть дар Божий, который дан просящим, как следует.Ст. 12. Суть бо скопцы, иже из чрева матерня родишася тако: и суть скопцы, иже скопишася от человек: и суть скопцы, иже исказиша сами себе, царствия ради небеснаго… Так как речь зашла о безбрачии, то говорить о проводящих безбрачную жизнь и исчисляет три рода скопцов, из которых первый не может быть порицаем, второй – порицается, а третий – даже заслуживает похвалы, когда некоторые, чтобы достигнуть царства небеснаго оскопляют самих себя, не железным мечом отрезывая детородные члены, но мечом целомудрия отсекая жало похоти и любовию к девству ослабляя страсть плотскую. Не столько заслуживают похвалы за сохранение девства те, природу которых изменила человеческая рука и исказило железо, сколько заслуживают они осуждения за сладострастие, когда невоздержанность их превосходит и силу железа. Григорий Богослов говорит: одни кажутся от природы расположенными к добру. Когда говорю – от природы, не унижаю тем произволения, но полагаю то и другое, и наклонность к добру и волю, которая приводит в действие естественную наклонность. У других страсти отсекаются наставниками. Третьи отсекают их сами; не имея наставников, они сами научаются должному, отсекая корень зла и исторгая органы нечестия.Ст. 12. Могий вместити, да вместит. После того как показал, что девственники достойны похвалы, после того как похвалил безбрачие и таким образом незаметно призывал слушателей к девству – зная однако, что это дело великое и может быть выполнено немногими, предоставляет его свободной воле человека. Кто говорит, может вместить, или достигнуть этого, пусть вместит.Ст. 13. Тогда приведоша к нему дети, да руце возложит на них, и помолится: ученицы же запротиша им. Лука (Лк.18:15) назвал их младенцами, которые приносились по вере родителей. Ученики же запрещали, то есть не допускали приносящих, как написал Марк (Мк.10:13). Вероятно, они не допускали и тех, и других, из уважения к Учителю.Ст. 14. Иисус же рече (им): оставите детей, и не возбраняйте им приити ко мне: таковых бо есть царство небесное. Марк (Мк.10:14) сказал, что Он даже вознегодовал на недопускавших. Принимает детей, с одной стороны показывал, что Он принимает незлобивых, с другой – научая, что должно унижать надменную гордость и принимать презираемых. Не сказал, что этих есть царство небесное, но – таковых, то есть подражающих простоте их. Об этом подробнее сказано в 18 главе.Ст. 15. И возложь на них руце, отыде оттуду. Марк (Мк.10:16) сказал, что Он обнял их и возложив на них руки, благословил. Он сделал это, исполняя просьбу приведших: приведоша, говорит, к нему дети, да руце возложит на них и помолится. Вместе же с этим Он опять показал, что Он обнимает и приближает к Себе незлобивого, – возлагает на него руки, то есть охраняющую Свою силу, благословляет и освящает его.Пастырская проповедь то же, что зеркало // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 491–492.(Из творений св. Тихона Задонского).Что пороки на лице, то грехи на душе. Что зеркало лицу и порокам, то есть обличительное слово душе и грехам. Зеркало показует нам то, что имеется на лице: когда имеются на лице пороки, пороки и показует; когда нет их на лице, то и не показует их. Так имеется и обличительное слово; якоже зеркало, грехи на душе показует. Какие грехи в душе имеются, те показует и обличает; каких грехов душа не имеет, тех и слово уже не обличает. Когда человек, усмотревши на лице своем пороки, заглаждает их, то уже и зеркало их не показует: так, когда душа, отставши от грехов, очистит их покаянием и верою, уже и слово обличительное ее не касается. А что слово обличительное, тое и совесть делает душе человеческой. Совесть бо согласна с законом и словом обличительным. Сего свидетеля внутреннего свидетельство верно есть: что видит в душе, тое свидетельствует и обличает; чего не видит, того и не обличает. Так два свидетеля и обличителя душе человеческой положил Бог: вне закон Свой; внутрь души совесть. Оба сии свидетели верно и согласно свидетельствуют и обличают нас. Они будут свидетели всякому и на втором Христовом пришествии. Что мы ни делали ныне, о том они тамо будут свидетельствовать. Грешили ли мы здесь, – грехи наши тамо будут обличать. Покаялися ли и загладили грехи наши здесь, – уже и они не будут их тамо обличать. Добрая ли дела творили мы здесь, – и они тамо о них будут свидетельствовать и похвалять нас. Сие видим и ныне. Когда мы добро творим, то они нас похваляют. Похваляет закон за добро, похваляет и совесть; милость похваляет закон, похваляет и совесть; кротких и терпеливых ублажает закон, ублажает их и совесть; неповинно страждущаго ругание, хуление, или ссылку, или узы, или иное какое зло, утешает слово Божие, утешает его и совесть. Так как самый грех есть человеку казнь, так и самая добродетель есть ему мзда и награждение. Отсюда последует:1) Коль нужна есть проповедь закона Божия, дабы люди из того познали грехи свои, якоже из зеркала познают пороки на лице, тако бы познавши, заглаждали их покаянием и верою, и впредь бы их береглись, – которое дело до пастырей наипаче надлежит.2) Не должно гневаться никому за слово обличительное. Не гневающийся, человече, на зеркало, что пороки на лице твоем показует: почто ж гневаться на проповедника, что он словом грехи твои тебе показует? Зеркало показует тебе тое, что имеется на лице твоем: тако обличительное слово обличает тебя в том, что есть в душе твоей.3) Кто гневается за слово обличительное, видно, что он те грехи в себе имеет, которые слово обличает вообще. Ибо знамение есть, яко, что в слове он слышит, в том обличает его и совесть его. Когда убо, человече, гневаешься за обличительное слово на проповедника, то гневайся и на совесть твою, которая тебя обличает. Однако ж, как ни ярись, она не престанет тебя обличать, всегда будет тебе говорить, что видит в тебе. Лучше убо гневаться на себя самого, что грешил и совесть свою уязвлял. Покаися убо и престань делать тое, чем совесть уязвляется; и совесть уязвлять тебя уже не будет, и слово обличительное не будет тебя касаться. Тогда покой, мир и радость в душе твоей благодатию Божиею будет вселяться.4) Якоже зеркало ради того поставляется, чтобы пороки на лице познавалися, и тако бы стирались: тако обличительное слово не ради иной какой причины должно говорить, но ради того только, дабы люди познали свои грехи и каялися и тако бы себя исправили.З. К решению вопросов из пастырской практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 51. С. 493–504.1) Протоиерей А. Флегматов спрашивает нас: «Дети сектантек их родителей (раскольников), записанные в гражданские метрики, могут ли быть крещаемы, присоединяемы и венчаемы в церкви без воли родителей их или опекунов? Или правила 1874 г. о метрических книгах для раскольников дают право родителям сектантам не дозволять детям их, констатированным метрическою записью, креститься и венчаться в церкви?»По представлению г. Министра госуд. имщ. в 24 день дек. 1843 г., Высочайше было повелено: 1) сообразно с правилами Церкви и христианской благости приходским священникам следует совершать св. крещение над теми из раскольнических детей, которые будут для того к ним принесены (раскольниками старообрядцами, приемлющими и не приемлющими священство); но при сем случае они (приходские священники) обязаны делать благочестивые внушения родителям о важности сего таинства и о необходимости по совершении онаго соблюдать правила, Церковью установленные, и затем должны продолжать свои духовные назидания, дабы те дети православные были причащены св. Христовых Таин и, по достижении надлежащего возраста, могли поступить и в домашние у священников училища… 2) о всяком из раскольнических детей, крещаемом по уставу Православной Церкви, священники обязаны уведомлять местную полицию (городскую, земскую или сельскую по принадлежности), как для сведения и отметки в посемейных списках, так и для зависящего в свое время наблюдения, чтобы таковые дети, над которыми совершено св. крещение, впоследствии исполняли христианские обязанности по правилам Православной Церкви. Как видно, Высочайшим повелением от 24 дек. 1843 г., выраженным и в Синод. Ук. от 18 февр. 1844 г. за № 45, предоставлено было приходским священникам право крестить раскольнических детей, когда будет на то согласие и желание родителей их, по с тем, чтобы раскольнические дети, крещенные по обряду Православной Церкви, обязательно воспитывались в православии. Таким образом в Высочайшем повелении от 23 дек. 1843 г. в сущности указаны такие же условия относительно крещения малолетних раскольнических детей, какие установлены относительно крещения иноверческих малолетних детей (над малолетними евреями, магометанами и язычниками, не достигшими 14-ти летнего возраста, совершается таинство крещения по обряду православной веры не иначе, как с согласия их родителей или опекунов, изъявленного письменно и со взятием подписки от родителей, что дети будут воспитанны в православной вере (Сен. Ук. 1862 г. п. 1; Уст. о пред. и прес. прост. прил. к 78 ст. пун. 1 и 81 ст. по изд. 1876 г.; Уст. дух. Кон. ст. 29 по изд. 1883 г.). По достижении какого возраста раскольнические дети могут быть крещены или вообще присоединены к православию и без согласия их родителей или опекунов, – относительно этого мы не находим положительных и определенных узаконений. В Уставе дух. Консист. сказано только, что «вразумленного в истинной вере (следовательно достигшего сознательного возраста) и желающего от раскола присоединиться к православию приходский священник присоединяет по чину церковному, берет с него подписку о пребывании в православии, записывает в метрическую книгу и доносит преосвященному» (ст. 22 по изд. 1883 г.). Впрочем, в инструкции к благочинному церковной замечено, что дети раскольников могут вступать в брак по обряду Православной Церкви и без воли родителей или опекунов, только не иначе, как по присоединении к Православной Церкви, и как дадут обязательство неуклонно пребывать и воспитывать детей в православии (прим. 1-о к ст. 18). А в Син. Ук. 1842 г. 28 окт. было объяснено, почему раскольнических детей можно, с соблюдением означенного условия, венчать и без согласия родителей их: в этом указе, по Высочайшему соизволению, было сказано, что раскольники по закононелепости в своих заблуждениях не дозволяют детям своим вступать в брак с православными, а потому нет надобности в согласии родителей раскольников на соединение детей их таинством брака. Так как в брак могут вступать мужчины по достижении 18 лет, а женщины по достижении 16 лет, а дети раскольников по Ук. Син. 1842 г. 28 окт. и по § 18 благочан. инстр. могут вступать в брак – венчаться в церкви и без воли родителей, только не иначе, как по присоединении к Православной Церкви, то отсюда можно заключать, что раскольнические дети, достигшие 18 и 16 лет, могут быть и присоединяемы к православию без согласия их родителей. Но могут ли раскольнические дети и в более раннем возрасте – по достижении 14 лет (дети иноверцев, как мы видели, достигшие 14 лет, могут быть крещены и без согласия их родителей или опекунов) быть крещаемы и вообще присоединяемы к православию без согласия их родителей или опекунов, – вопрос этот, за отсутствием ясных и положительных узаконений, может быть решен не иначе, как административным путем и в законодательном порядке. Что касается раскольнических гражданских метрик, то на основании их еще нельзя утверждать, чтобы дети сектантских родителей – раскольников, как скоро записаны в гражданские метрики, то, какого бы возраста они ни достигли, уже не могут быть крещаемы, присоединяемы и венчаны в церкви без воли их родителей или опекунов, подобно тому как и метрические книги иноверцев (евреев, масульман и пр. Св. Зак. т. IX кн. 1 ст. 1077–1087 по изд. 1876) еще не исключают возможности для иноверческих детей, по достижении ими известного возраста, креститься по обряду Православной Церкви – обращаться к православию и без согласия их родителей или опекунов (Уст. о пред. и прес. прест. прил. к ст. 78 п. 2 по изд. 1876 г. ср. того же Уст. ст. 83, в которой говорится: «исповедующим иную веру и желающим присоединиться к вере православной никто ни под каким видом не должен препятствовать в исполнении сего желания»).2) Умершие неестественною смертью (утонувшие, повесившиеся и т. п.) могут ли быть погребаемы – зарываемы близ приходского кладбища, или в ином месте, по распоряжению нижних чинов уездной полиции (урядников), без участия священника? Если могут, то следует ли и как делать священнику приходскому запись о таких покойниках в метрических приходских книгах? Если не следует, то на каком основании священник должен считать жен, мужья которых погребены самою полицией, вдовами?3) Имеют ли право полицейские урядники без ведома приходского священника погребать на православном кладбище иноверцев, умерших естественною смертью? Если могут, то должен ли приходской священник и на основании каких данных записать умершего иноверца в метрическую книгу, особенно когда нижние полицейские чины не сообщают никаких сведений об умершем иноверце – ни о звании, ни об имени и фамилии и вероисповедании иноверца?4) Должны ли полицейские урядники сообщать священнику необходимые сведения о таких умерших, которые хотя скончались и естественною смертью, но не на месте постоянного своего жительства, и звание, имя, фамилия и вероисповедание которых не известны священнику?5) Как поступать священнику в тех случаях, когда становой пристав дает священнику ведение о предании земле умерших неестественною смертью, между тем как тела их уже ранее бывают зарыты по распоряжению нижних полицейских чинов?Скоропостижно умершие, а равно мертвые тела, найденные на дорогах, в полях, лесах и при реках, погребаются не прежде как по освидетельствовании полицией, в городах – городской, а в уездах – общей через станового пристава. Когда найдено будет в поле, в лесу, или же в ином месте, мертвое тело, то сотский, осмотрев и заметив имеющиеся на оном знаки, доносит о том немедленно становому приставу: к телу же приставляет стражу из поселян, под надзором десятских, и велит его хранить в удобном и безопасном месте до приказания. Между тем он старается узнать, кто был умерший, и не подозревается ли кто в убийстве его, и о сем до прибытия станового пристава или судебного следователя, также ему доносить. В случае скоропостижной или по чему либо иному возбуждающей подозрение смерти, десятский доносит об оной сотскому, а сей последний становому приставу, оставляя тело под надлежащим присмотром (Св. Зак. т. II част. I Общ. губерн. учрежд. ст. 1493 по изд. 1876 г.). Становой пристав получив уведомление о скоропостижно умерших, а равно и о мертвых телах, найденных на дорогах, в полях, лесах и при реках, обязан исследовать, точно ли и от чего последовала внезапная смерть. Если будут, по достоверным свидетельствам, признаны видимые и несомненные причины смерти, как-то: поражение молнией, нечаянный ушиб, чрезмерное употребление крепких напитков, угар, утопление, самоубийство от известного уже помешательства ума и тому подобные, то становой пристав, удостоверясь в том, дозволяет предать тело земле (там же ст. 1422), т. е. дает священнику сведение о погребении тела умершего по христианскому обряду. Но если напротив откроется сомнение или подозрение о постороннем насильственном действии, или же причины смерти по совсем явны, то пристав поступает по правилам об участии полиции в производстве следствий или дознаний (там же ст. 1422), т. е. тогда производится судебно-медицинский осмотр мертвого тела врачом, следователем и товарищем прокурора окружного суда. После осмотра судебно-медицинской властью, мертвое тело или погребается по обрядам Православной Церкви или лишается христианского погребения, смотря по тому, как это будет решено лицами, производившими судебно-медицинский осмотр. Когда лица, производившие судебно-медицинский осмотр найдут, что умерший не намеренно или не сознательно лишил себя жизни, то дают ведение священнику о предании земле тела его по христианскому обряду; когда же судебно-медицинскою властию будет дознано, что умерший намеренно и сознательно лишил себя жизни, тогда тело такого покойника погребается самою полицией, без участия священника, или как говорится в законе: «тело учинившего самоубийцы, надлежит палачу в бесчестное место оттащить и там закопать (Св. Зак. т. XIII Уст. Врач. ст. 923)». Понятно, что в тех случаях, когда становой пристав или судебно-медицинская власть дает священнику ведение о предании земле тела скоропостижно умершего, а равно тела найденного на дороге, в лесу, при реке или в ином месте, священник обязан совершать погребение такого тела и о смерти и погребении усопшего записать в метрическую книгу. Если в отношении станового пристава будет объяснено, что умерший принадлежал к православному вероисповеданию, то покойника нужно будет похоронить по обрядам Православной Церкви; если же в отношении будет сказано, что умерший принадлежал к неправославному вероисповеданию, или совсем не будет объяснено, к какому именно вероисповеданию христианскому он принадлежал, то покойника необходимо похоронить, как иноверца. Когда полиция сама погребает тело умершего неестественною смертию, без участия священника, тогда священник, как не погребавший умершего и не имеющий надлежащих сведений о смерти погребенного полицией, не обязан и делать записи о таковом в метрических книгах. Лица же заинтересованные в смерти погребенного полицией, без участия священника, естественно должны и обращаться к полиции с просьбою о выдаче официального удостоверения в том, что такой-то тогда-то и от такой-то причины умер и был погребен там-то и тем-то. Например, жена умершего неестественною смертию и погребенного полицией без участия священника, должна просить полицейское управление, чтобы ей выдано было свидетельство о смерти и погребении ее мужа полицией, и полиция не вправе отказать ей в выдаче такого свидетельства; в противном случае она может обращаться с жалобою на полицейское управление к высшему начальству. Когда из полиции будет выдано жене умершего неестественною смертию и погребенного полицией надлежащее свидетельство и когда это свидетельство будет ею предъявлено священнику, тогда и в исповедных росписях священник должен сделать о ней соответствующую запись, т. е. показать ее вдовою. При этом не излишне заметить, что судебно-медицинская власть почти никогда не делает распоряжения о погребении самоубийц без участия священника, так как судебная медицина за последнее время приходит к тому убеждению, что все самоубийцы лишают себя жизни уже в ненормальном состоянии своих умственных способностей.Освидетельствование тех скоропостижно умерших, а равно тех найденных на дорогах, в лесах, при реках и проч., – говорим, – лежит на обязанности полиции – в городах городской, а в уездах через станового пристава, которая по осмотре тел и исследовании причин смерти позволяет предавать тела земле. Нижние чины уездной полиции наблюдают, чтобы не были погребаемы тела внезапно умерших прежде разрешения сего по надлежащем осмотре становым приставом или временных отделением уездного полицейского управления (Св. Зак. т. II част. I Общ. губ. учрежд. ст. 1494 по изд. 1876 г.). О скоропостижно умерших, а равно о мертвых телах, найденных в поле, в лесу или в ином месте сотские обязаны немедленно доносить о том становому приставу (там же ст. 1493). Сам становой пристав обязывается наблюдать, чтобы скоропостижно умершие, равно и мертвые тела, найденные на дорогах, в полях, в лесах и при реках не были погребаемы без его разрешения (так же ст. 1366 п. 16 и 1421). Благочинному также вменяется в обязанность, чтобы священники не погребали умерших скоропостижною или другою внезапною смертью без свидетельства городской или земской полиции (прим. к § 16 инстр. благоч.). Полицейские же урядники, хотя учреждены в помощь становым приставам, для исполнения полицейских обязанностей, а также для надзора за действиями сотских и десятских на местах и для их руководства (прилож. к ст. 1293 т. II част. I Общ. губ. учрежд. по прод. 1879) и, по ст. 8 и 10 инструкции, данной в руководство урядникам (утвержд. управлявшим минист. внутрен. дел 19 июля 1878 г.), они обязаны о всяком происшествии, заключающем в себе признаки преступления или проступка, подлежащего преследованию, независимо от жалоб частных лиц, приступать, до прибытия станового пристава, судебного следователя и товарища прокурора окружного суда, к производству дознания; но при этом урядники не уполномочены законом на самостоятельное, непосредственное направление означенных дознаний по принадлежности, а обязаны представлять оные к становому приставу, так как они по ст. 8 инструкции о всяком преступлении или проступке, требующем с их стороны дознания, должны доносить становому приставу, в непосредственном ведении и распоряжении которого и состоят (2 ст. инстр. урядн.). А потому урядники, по смыслу данной им инструкции, ни в каком случае но имеют права сами непосредственно делать распоряжения о погребении скоропостижною или какою либо неестественною смертью умерших, или давать ведение священнику о предании земле таких умерших; закон, по которому право разрешать погребение умерших скоропостижною смертью, а равно тех найденных на дороге, в полях, в лесу, при реках или в ином месте, по надлежит в уездах становым приставам, не отменен ни инструкциею полицейским урядникам, ни по продолжению Св. Зак. 1879 года. После этого понятно, что те урядники, которые сами непосредственно делают распоряжения о погребении самоубийц или других умерших неестественною смертью, оказываются виновными в превышении власти и даже могут подлежать ответственности по 860 ст. Улож. о наказ., в которой, между прочим, говорится: кто похоронит мертвого прежде судебно-медицинского осмотра тела в таких обстоятельствах, когда законом сие не дозволено, тот подвергается за сие или денежному взысканию не свыше трехсот рублей или аресту от трех недель до трех месяцев. Но если дознано будет, что он учинил сие с намерением скрыть следы смертоубийства, то он в сем случае, смотря по обстоятельствам дела, наказываются как сообщник в смертоубийстве, или же укрыватель оного, по правилам в ст. 121 и 124 Улож. о наказ., определенным. Так как урядники не имеют права сами непосредственно делать распоряжений о погребении самоубийц или умерших другою какою-либо неестественною смертью, то и священники, во избежание законной ответственности, не должны погребать таковых по бумагам, выдаваемым полицейскими урядниками.В превышении власти оказываются виновными и те урядники, которые без ведома приходского священника предают земле на приходском кладбище иноверных христиан, умерших естественною смертью. Иноверные христиане (католики, лютеране и пр.), умершие естественною смертью на месте постоянного жительства своего или хотя не на месте постоянного жительства, но о звании, фамилии и вероисповедании которых известно из паспортов и других бумаг, найденных при них, погребаются без осмотра полиции пастором того вероисповедания, к которому они принадлежали. Из этого общего закона допущено исключение относительно раскольников, не приемлющих священства от епархиального начальства, кои хоронятся не иначе, как по освидетельствовании их тела местною полицией в городах – городской, а в селах сельскою, и под ее наблюдением, чтобы погребенье совершалось не прежде узаконенного времени (в некоторых губерниях – Саратовской и Владимирской освидетельствование тех умерших раскольников в селениях временно-обязанных крестьян и собственников, состоящее в простом осмотре, нет ли на умерших раскольниках признаков насильственной смерти, возложена на волостные и сельские начальства, – см. отношение Влад. губ. правления от 19 февр. 1882 г. за № 567 во Владимирскую духовную Консисторию. Влад. Епар. Вед. за 1882 г. № 7). В случае нужды, за отсутствием пастора того вероисповедания, к которому принадлежал умерший иноверец, православный священник может и должен похоронить такого иноверца и о смерти и погребении его записать в приходскую метрическую книгу (Ук. Св. Син. 1800 г. 20 февр. и опред. Св. Син. 1882 г. 29 окт.). При существовании таких постановлений, урядник, предающий земле тело иноверца, умершего естественною смертию, без участия пастора того вероисповедания, к которому принадлежал умерший иноверец, или погребающий иноверца на православном кладбище без ведома местного приходского священника, допускает вмешательство в дела, не подлежащие его ведению, и таким вмешательством препятствует законному выполнению приходским священником своих обязанностей пастырских, тогда как полицейские чины не препятствовать, а напротив содействовать должны приходскому священнику в выполнении законных требований. И в самом деле, легко может случиться, что по прошествии нескольких лет кому-нибудь понадобится метрическая выпись о смерти иноверца, погребенного по распоряжению полицейского урядника и без ведома местного священника на приходском кладбище. Что тогда ответит приходской священник, если будет указано, что иноверец погребен на таком-то кладбище?Со всем другое дело, когда возникает вопрос о погребении таких лиц, которые умерли хотя и естественною смертью, но не на месте своего постоянного жительства, и звание, имя, фамилия и вероисповедание которых не известны. Тогда нижние полицейские чины (сотские и урядники) не только могут, но и обязаны осмотреть тело неизвестного лица и произвести дознание об имени, фамилии, звании и вероисповедании такого лица и о результате своего дознания сообщить через станового пристава священнику приходскому, чтобы последний мог предать земле умершего и сделать о нем надлежащую запись в метрических книгах. Да, полицейские нижние чины – урядники обязаны следить за временно проживающими в приходах и проверять документы, по которым проживают пришлые люди, а потому и знать о звании, фамилии и вероисповедании таких лиц и, в случае смерти их, сообщать приходскому священнику необходимые сведения о них. Иначе, если полицейский урядник не сообщает необходимых сведений и даже отказывается дать такие сведения приходскому священнику об умершем лице, которое временно проживало в приходе, и звание, имя, фамилия и вероисповедание которого остаются неизвестны, то это значит, что урядник допустил весьма важное упущение по своей должности, а потому и подлежит законной ответственности.Конечно, не дело приходского священника возбуждать преследование урядников за превышение ими власти или незаконный образ их действия (это дело станового пристава и полицейского управления), но приходский священник в необходимых случаях может и должен доводить о том до сведения станового пристава. Так, например, когда становой пристав дает священнику сведение о погребении тела какого-либо лица умершего неестественною смертью (утонувшего, повесившегося и пр.), тогда как тело уже погребено – зарыто по распоряжению нижних полицейских чинов, священник должен формально относиться к становому приставу с объяснением, что такое-то тело не могло и не может быть погребено им, священником, равно не может быть сделано и надлежащей записи об умершем в метрических книгах, как уже зарытом тогда-то и там-то по распоряжению таких-то нижних полицейских чинов. Или, когда урядники отказывают дать документальные сведения об умершем естественною смертию, но временно проживавшем в приходе, и неизвестном лице, нужно формально просить станового пристава, чтобы он произвел надлежащее дознание о таком покойнике, без какого дознания покойник и не может быть погребен и записан в метриках. Или, когда урядник без ведома приходского священника предаст земле на приходском кладбище тело вноверца умершего естественною смертию, необходимо довести о том до сведения станового пристава и просить, чтобы становой пристав сообщил, был ли урядник уполномочен на такой образ действия. Нет сомнения, что становой пристав, получив такие отзывы и запросы со стороны приходского священника, не замедлит сделать надлежащие распоряжения и внушения урядникам, если не захочет прикрыть незаконные их действия своею личною ответственностью. Чтобы священнику не входить в личные неприятные отношения с урядниками, допускающими превышение власти или незаконное вмешательство в дела о погребении умерших, лучше относиться о том к становому приставу через благочинного, как административно-должностного лица по духовному ведомству. В случае же, когда становой пристав, но обратить внимания на официально сообщаемые ему сведения о неправильных действиях урядников относительно погребения умерших, необходимо через благочинного просить местную духовную консисторию, чтобы она ходатайствовала, пред кем следует, о прекращении незаконных действий урядников и вообще полицейских чинов, препятствующих надлежащему выполнению священниками пастырских обязанностей.З.№52 и 53. Декабря 22–29-гоХойнацкий А., прот. Об исповеди пред так называемыми привиллегированными духовниками // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 505–526.Казалось бы, что и говорить по этому предмету?… Кому же не приятно поисповедаться у духовника заведомо авторитетного по уму и нравственным качествам, понимающего свое дело и умеющего дать добрый совет и т. п. Иной раз просто позавидуешь тому или другому, который хвалится пред вами, что «иметь счастье» исповедываться у такого-то знаменитого схимника, или у того или другого известного священника, пользующихся особым народным вниманием, доверенностию и всеобщимъ благорасположением. Что же туть особенного? А тем более, может ли быть здесь что-либо недоброе, предосудительное?И однако при всем нашем преискреннем уважении к духовникам подобного рода, – в исповеди, ими совершаемой, или, сказать вернее, во взглядах на эту исповедь со стороны исповедывающихся, а равно также и в последствиях, из этого взгляда вытекающих, есть стороны, которые невольно напрашиваются на самую серьезную критику, и действительно наводят на мысли не совсем добрые, коль скоро посмотреть на дело с настоящей, правильной, строго-христианской, православной точки зрения.Вы с недоумением спросите: что же это такое?А вот что. 1. С кем ни приходилось нам беседовать из тех, которые «имели счастье» исповедываться у так называемых «привилегированных духовников», все они, за очень незначительными исключениями, всегда держатся тех убеждений, что 1) только у духовников этого рода они могли получить настоящее разрешение, и при том так, что чем выше, святее и досточтимее лицо такого духовника, тем выше и действеннее самое разрешение, от него получаемое, соединяя таким образом силу и достоинство этого разрешения с достоинством лица, подающего оное; и 2) что только у духовников подобного разряда и достоинства можно получить разрешение от всех грехов, так как только они одни все могут разрешать и во всем прощать в силу авторитета своей личности, своего благочестия и своей святости.Конечно, было бы крайне неблаговидно с нашей стороны искать в убеждениях этого рода какой-либо подкладки или целей заведомо злонамеренных, или так или иначе противных духу и учению Церкви Православной. Мы готовы согласиться, если угодно, без всякого особенного прекословия, что эти убеждения существенным образом основываются на том непосредством уважении к святости и авторитету избранников Божиих, которое составляет одну из лучших черт нашего народа, – и в большинстве случаев ничего другого и не предполагают в исповедующихся, как действие глубочайшего покаянного чувства, ищущего исхода и успокоения потрясенной совести в разрешении, как можно, более полном и совершеннейшем. На эти стороны всегда и налегают поборники и искатели исповеди у «привиллегированных духовников» в защиту своих убеждений об особенной силе и значения этой исповеди и в частности разрешения, от них будто бы получаемого.Но будучи таковы по своему происхождению и по своим задачам (если еще всегда так бывает?), – убеждения эти представляют нечто совсем другое, когда смотреть на них в отношении к основному учению Православной Церкви о таинстве покаяния и о таинствах вообще. Само собою следует, что если возможны и есть духовники с полномочиями высших прав и высшей власти, то таким же образом возможны и должны быть духовники и с меньшими правами и более скромною властию как по отношению к силе и достоинству самого разрешения, так и к объему и качеству грехов, подлежащих их разрешению. Где нет низшего, менее совершенного, там не может быть и высшего и совершеннейшего. Но если рассуждать таким образом, то надо допустить, что в равной мере возможно также, что священнослужители с авторитетом высшей святости должны также в некоторого рода высшей степени совершать и другие таинства, что литургия, напр. совершенная каким либо схимником дает более действительное тело и кровь Господню, или крещение, совершенное особым благочестивым священником, более действуют на крещаемого, чем литургия или крещение, совершаемые нашим заурядным братом-иереем, среди обыденной обстановки и т. д. Но как не мыслимо последнее, так же точно безусловно не возможно и первое. О святителе Василии Великом известно, что когда он совершал литургию, то приближенные к нему лица видели небесный свет, который освещал и озарял алтарь и самого святителя, видели также и светлых мужей в белых ризах, которые окружали его. А во время совершения святым Василием самого освящения св. даров благодать Св. Духа видимо давала себя заметить в следующем знамении: золотой голубь, изображавший Св. Духа, висевший над престолом, всякий раз двигался при этом божественною силою и сотрясался три раза238. Но никогда и никому и в голову не приходило помыслить, чтобы Евхаристия, совершаемая угодником Божиим при таких необычайных условиях давала какое либо необычайное, более высшее тело и кровь Спасителя в сравнении с Евхаристиею, совершаемою обыкновенными иереями, каковы бы ни были они по своим качествам, грешны ли, или праведны и т. д.Так и о таинстве покаяния в нашей Церкви прямо говорится, что «разрешение грехов, произносимое священнослужителем, по выслушании исповеди, выражается священнослужителем в следующих словах: Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо» и т. д.239. Но нигде нет и тени намека в сем учении, чтобы значение и сила самого этого разрешения так или иначе увеличивались, или уменьшались от авторитета или нравственного достоинства лица, подающего разрешение. То же самое должно сказать и о качествах и количестве грехов, подлежащих разрешению наших православных духовников. «Должно знать, учит св. Церковь наша, что невидимые действия благодати в таинстве покаяния, по своей обширности и могуществу, простираются на все беззакония человеческие, и нет греха, который бы не мог быть прощен людям, если только они искренно в нем покаются, и исповедают его с живою верою в Господа Иисуса Христа и надеждою на Его заслуги240. Но кто должен разрешать кающегося в этом случае, архиерей ли, или простой священник, схимник ли известный своею святостию, или заурядный сельский священник, – это для истинно кающегося совершенно безразлично, так как таинства «суть священнодействия, или орудия, которые необходимо действуют благодатию Божиею на приступающих к оным»241, – вовсе независимо от лица, совершающего то или другое таинство, лишь бы только лице это было 1) «законно-рукоположенный пресвитер или епископ», и 2) чтобы при этом неотложно совершено было «законное, т. е. по Богопреданному чину, священнодействие таинства»242.Этого мало; желая глубже и полнее выяснить для верующих православное учение «об условиях для совершения и действенности таинств со стороны лиц, совершающих таинства», св. Церковь наша сама нарочито останавливается над вопросом об отношении личности совершителей таинств к самым таинствам, и на это прямо и положительно отвечает, что совершенно «несправедливо думают некоторые неправомыслящие, будто для совершения и действенности таинств необходим не только законно-рукоположенный священнослужитель, но священнослужитель благочестивый; ибо благодатная сила таинства, как говорит наше «Православно-Догматическое Богословие», зависит собственно от заслуг и воли Христа Спасителя, Который Сам невидимо и совершает их, а пастыри Церкви суть только служители Его и видидимые орудия, чрез которых Он преподает таинства людям. Сам Христос, говорили древние учители, силою Св. Духа преподает людям крещение, Сам разрешает их от грехов, Сам рукополагает во священныя степени” и т. д.243С этой стороны, если надлежаще посмотреть на искательство так называемых привиллегированных духовников ради большого и полнейшаго от них разрешения, то искательство это нельзя но назвать собственно даже еретичеством, против котораго всегда с особою силою возставали все православные учители Церкви, единогласно утверждал, “что благодатная сила таинств нисколько не зависит от правственнаго достоинства или недостоинства совершителей таинств”244. Так св. Григорий Богослов прямо пишет: “К очищению тебя всякий (священнослужитель) достоин веры, только бы он был из числа получивших на сие власть, не осужденных явно и не отчужденных от Церкви. Не суди судей, ты, требующий врачевания; но разбирай достоинства очищающих тебя. Хотя один другаго лучше или ниже, но всякий выше тебя. Рассуди так: два перстня, золотой и железный, и на обоих вырезан один и тот же царский лик, и обоими сделали печати на воску. Чем одна печать отлична от другой?–ничем… Распознай вещество печати на воску, если ты всех премудрее. Скажи: который оттиск железнаго, и который золотаго перстня? Ибо хотя вещество различно, но в исчертании нет различия. Так и крестителем (и исповедником) да будет у тебя всякий. Ибо хотя бы один превосходил другаго по жизни, но сила крещения (равно как и исповеди и разрешения) равна, и одинаково может привести тебя к совершенству всякий (иерей), наставленный в той же вере”245. То же самое читаем и у св. Иоанна Златоустого: «Случается, что миряне живут в благочестии, и священники в неправде, а потому через них, по-видимому, не надлежало бы совершаться ни крещению, ни преложению тела Христова, и т. д. если бы благодать искала везде только достойных. Но ныне Господь обыкновенно действует и через недостойных… Говорю это, чтобы кто-либо, строго рассматривая жизнь священника, не стал соблазняться в рассуждении совершаемых им таинств. Ибо человек ничего не приносит от себя в предлагаемое, но все это есть дело силы Божией, и Бог-то освящает вас в таинствах»246. Еще сильнее говорит об этом св. Исидор Пелусиот: «Ничто не теряет приемлющий таинства, если бы подающий оказался и недостойным, и небесплодными он пользуется таинствами, хотя бы священник всех людей влек с собою к нечестию»247. «Не думайте, будто от правды и действий людей зависит божественность таинства, заключает блаженный Августин; они святы от Того, Кому принадлежат»248 и т. д.Для объяснения изложенных мыслей св. отцы и учители Церкви указывали, «что и через сухой, безжизненный канал может передаваться живительная влага, что доброе семя приносит свой плод, будет ли оно брошено в землю чистыми или нечистыми руками, что солнечный луч, протекая и нечистые среды, не делается от того нечистым», и т. д.249.И из истории церковной известно, что всякие попытки к искательству особого рода привиллегированных совершителей таинств, в том числе, само собою разумеется, «и привиллегированных духовников» для исповеди в видах предполагаемого от них особенного, высшего, «привиллегированного разрешения», как действительно настоящее заблуждение и еретичество, всегда осуждаемо было Церковью с самых первых времен, начиная от Донатистов III-го века, до Ванденсов и Альбигойцев XII-го и последователей Виклефа XIV века. Те же и другие учили точь-в-точь, как думают и наши искатели привиллегированных духовников, полагающие, что для совершения и действенности таинств (в том числе и таинства покаяния), будто бы требуется не только законнопоставленный священнослужитель, но именно священнослужитель благочестивый, и что таинства, совершаемые порочными служителями алтаря, будто бы не имеют никакого значения» и т. д.250.Таким же точно образом и искательство этого рода оказывается несостоятельным и противным духу и учению Церкви Православной, потому что, нося в себе явные следы древних и новейших еретических заблуждений, оно в равной мере приближается к таким же антиправославным заблуждениям и практике церкви римско-католической. Чтобы убедиться в этом, достаточно припомнить латинское учение об индульгенциях, в силу которого у католиков имеются не только особенные привиллегированные, так называемые индульгенционные, или как они именуются у польских католиков, одпустовые бумаги и места для исповеди, обладающие специальным свойством снимать с кающихся всякую ответственность за грехи пред Богом во имя, приурочиваемых этим местам или бумагам, властию папы римского, так называемых сверх-должных заслуг Господа Иисуса Христа, Божией Матери и святых, но и настоящие привилегированные духовники, иначе называемые «великими пенитенциариями», которые прикосновением одного освященного папою жезла имеют право разрешать всякие грехи, какие бы кто ни совершил, и снимать всякую за них ответственность, какая бы не требовалась правосудием Божиим. В той же латинской церкви, благодаря иезуитской классификации грехов, считаются и такие грехи, которые могут быть разрешаемы священниками, и такие, которые могут быть разрешаемы только епископами, и такие, которые могут быть разрешаемы одним папою, при чем, само собою следует, что для более тяжких грехов требуется и более авторитетное, высшее разрешение, и т. д. Но кто из православных захочет стать в ряды последователей латинства со всеми его крайностями и заблуждениями? Между тем в такое именно положение и поставляют себя наши искатели привилегированных духовников с целью большего от них разрешения, так как тем самым они в собственном смысле ищут и заводят для себя великих пенитенциариев и какими-то, чуть ли не папскими полномочиями, столь противными духу и учению Церкви Православной, и никогда во веки веков ей неведомыми. Имеяй уши слышати, да слышит…II. Ищущие привилегированных духовников обыкновенно говорят, что они обращаются к подобным духовникам вовсе не для какого-либо особенного разрешения, а просто потому, что духовники эти авторитетом своей опытности, святости и благочестия как-то особенно располагают кающихся к откровенности на исповеди и сокрушению о грехах, и, в случае надобности, всегда могут давать лучшие советы и наставления во время исповеди, чем другие духовники, и т. д.Нельзя спорить, – и это дело доброе, тем более, что надлежащее, откровенное исповедание грехов и сокрушение о них и составляют одно из существенных условий для недостающей силы и действенности самой исповеди по отношению к кающимся. Но вместе с этим всякому также известно и то, что когда Церковь требует от кающихся откровенной исповеди и сокрушения, то под этим разумеет не принудительную или страдательную какую-либо исповедь и сокрушение, а надлежащее самодеятельное участие человека в сознании своих беззаконий и такое-то, из глубины сердечной и собственной воли кающегося, вытекающее раскаяние в них, соединенное с твердым, на непосредственной самодеятельной решимости основанным желанием исцелить свою жизнь. С этою именно целью Церковь Православная и установила у нас так называемое говение, чтобы в течении нескольких дней, приготовительных к исповеди, кающийся мог надлежаще войти в самого себя и понять свое греховное состояние, и затем уже на самую исповедь являлся бы со всем готовым материалом, вполне сознанным и прочувствованным для надлежащего раскрытия его пред отцем духовным… При таких условиях, само собою разумеется, личность духовника для кающегося не только может, но и безусловно должна оставаться в стороне, чтобы и тени принуждения не могло лечь на его совесть”; ибо, как учит св. Василий Великий, покаяние именно требует, чтобы человек сперва козопил в себя и сокрушил сердце свое, – а для сего сам соделал себя слышимым и объявил образ покаяния”251. Но какая самодеятельность может быть у кающегося, когда он свою исповедь и самое сокрушение о грехах поставляет в зависимость от авторитета, расспросов и внушений своего духовника? Тем более подобного рода постановка дела может быть не только бесполезною, но даже и вредною для кающихся, что, возлагая все надежды свои на расспросы и внушения духовников, они этим самым невольно, так сказать, предрасполагаются к тому, чтобы являться на исповедь совсем неготовыми, без надлежащего рассуждения о своих грехах и сознания их. Да и к чему в самом деле эта готовность и это рассуждение, когда опытный духовник сам обо всем расспросить, сам возбудить к сокрушению? и пр. и пр.Но предположим даже, что эти расспросы поведут кающегося к самому искреннейшему сознанию во грехах, или что эти возбуждения или внушения заставят его проникнуться самым глубочайшим сокрушением, и готовностью исправить свою жизнь… Ведь это все таки будет не собственное дело кающегося, а нечто постороннее, извне к нему приходящее, и как таковое, во первых, никогда не может иметь надлежащей цены в глазах Божиих, поколику в деле исповеди, как мы уже сказали, требуется полнейшая самодеятельность со стороны кающегося, и во вторых, едва ли может иметь на кающегося и ту полноту влияния, какую должно иметь надлежащее исповедание и сокрушение, так как, исходя извне, оно легко может изгладиться в душе кающегося с уничтожением или прекращением этого внешнего влияния, авторитета или внушения, и таким образом вместо исправления может напротив удерживать грешника на его прежнем пути, если не совсем еще вести его к большему падению в виду новых облегчительных условий в деле исповеди со стороны духовников, и т. д.Нет, если где, то в деле исповеди всякое слово грешника о своих нравственных немощах должно исторгаться из тайников его же собственного духа, всякая слеза раскаяния должна быть наполнена кровью его же собственного, потрясенного сердца. Тогда только он может быть уверен, что стоит именно на пути Господнем, и при помощи благодати Божией, никакие соблазны и искушения не совратят его с этого пути. А для этого не духовник должен этого не духовник должен, что называется, пытать грешника или допрашивать его, что он сделал, а сам грешник кающийся должен все содеянное им заранее пережить в душе, во всем повиниться пред своею совестью, и потом уже являться на суд духовный во имя Господне.С этой стороны не только в отношении к исповеди у так называемых привиллегированных духовников, но и в отношении ко всякой исповеди вообще, мы должны заметить, что существующая у нас постановка исповеди, в силу которой кающиеся, являясь к духовнику, не иначе сознаются в грехах своих, как вследствие расспросов со стороны последнего, есть одно из крайних средств, допускаемых Церковию в деле исповеди только вследствие нашей греховной косности и неуменья каяться надлежащим образом252. Потому, когда мы слышим от кого либо, что он так или иначе удачно поисповедался, потому что известный духовник отлично его расспрашивал, мы никоим образом не можем быть уверены, что такой человек раскаялся надлежащим образом. Тем более со строго православной точки зрения нельзя одобрить самих тех духовников, которые, подобно католическим патерам, обращают исповедь в искусство с целию выпытывания у кающихся разных подробностей и обстоятельств, которые, как прекрасно выражается о. Владимир Гете в своем «изложении учения Православной кафолической Церкви», «ни в чем не могут изменить расположения кающегося, долженствующего преимущественно состоять в смиренном сознании беззакония и в искреннем раскаянии253. По весьма справедливому воззрению того же почтеннейшего автора, величайшее преимущество «в учреждении» православной исповеди именно в том и состоит, что и в нем, в этом учреждении, нет следа шпионства – бесстыдного любопытства, так как истинная христианская исповедь не может быть какою бы то ни было более или менее подробною хроникою проступков и обстоятельств, в коих они были совершены; а исповедь есть только сознание виновности, произносимое только пред лицем Бога, в смирении и раскаянии254. Отселе в сущности кающиеся не только не должны искать духовников, умеющих отлично расспрашивать на исповеди, но даже некоторым образом избегать таковых, если только желают, чтобы исповедь их была актом действительного самостоятельного исповедания и сокрушения о грехах, а не простым собеседованием или разговором в интересах формального исполнения дела или, как принято говорить, «казенной обязанности», и т. п.Но говорим уже о том, что при расспросах на исповеди сами привилегированные духовники могут или совсем опустить грех, господствующий в том или другом человеке кающемся, и таким образом дать ему повод умолчать об этом грехе на исповеди (как это весьма часто и бывает) или же навести самого невинного человека на грехи совершенно ему неведомые, или же наконец, спрашивая кающегося о грехах, в которых тот, надеясь на эти расспросы, не успел дать себе полного отчета, располагать последнего к греховному самооправданию известными, столь знакомыми всякому духовнику ответами: «нет, невиновен»… и т. п. Потому, единственно-лучшими вопросами, какие духовники могут предлагать кающимся на исповеди, должны быть: в начале исповеди: «чем грешен пред Господом Богом?» и в заключение исповеди: и не помнишь ли еще других каких либо особенных грехов, отягчающих совесть?!!.. Во всем остальном должен отвечать сам за себя и от себя кающийся, – за исключением, само собою разумеется, особых, выдающихся обстоятельств, когда по рассуждению духовника надо выяснить дело, в роде того, напр., когда человека, исповедывающегося во вражде к ближнему, надо спросить, помирился ли он с этим ближним, или готов ли помириться с ним? или же человека, сознающегося в незаконном сожитии, спросить, как он думает вести себя в этом случае на дальнейшее время? и т. п.И сколь бы много, премного сократилась тогда самое дело исповеди, если бы все духовные чада являлись к священникам с готовым материалом, и тут же сразу раскрывали свою душу и совесть во всем, без утайки, без всякого рода посторонних внушений и расположений? А то вот стоит пред вами 300–400 душ, которых надо понеповедывать в один день… В таком положении иногда не хватает физической возможности совершить акт самой простой исповеди с более или менее обстоятельным изучением нравственного состояния кающегося и разрешением его… Куда же тут еще пускаться в расспросы и внушения, если сам кающийся наперед не изучил себя и не явился к священнику совершенно готовым для раскрытия пред ним своих немощей духовных255?То же самое должны мы сказать далее и о так называемых советах, для получения которых некоторые особенно специально обращаются к привиллегированным духовникам из опасения, что таких советов они не могут получить у простых священников. Но почему же именно нельзя получить этих советов у таких священников? Интересно бы знать, что может сказать самый привиллегированнейший духовник, напр. вору, как не то, чтобы тот перестал красть, или пьянице, – чтобы бросил пить, или прелюбодею, – чтобы не прелюбодействовал, и т. д. и т. д. Почему же того самого не может сказать самый простой священник? От того-то собственно так называемые советы у нас специально и не входят в состав таинства покаяния, и если практикуются духовниками, то более в силу установившегося обычая, а не узаконенной надобности, за исключением случаев, когда существенно надо давать подобного рода советы, напр. когда онанисту необходимо посоветовать, чтобы он всеми силами старался не оставаться на единице, или ленивому к молитве, – чтобы принуждал себя к ней, – и во вторых, за исключением, если так можно выразиться, советов епитимийных, когда напр. скупому надо назначить раздаяние милостыни, невоздержному – пост, и т. п. Но все это в сущности такие советы и наставления, на которые способен всякий духовник, мало-мальски понимающий свое дело, так что ради их оставлять одного духовника и переходить к другому решительно нет никакой надобности.Известно, между прочим, что в нашей Церкви существует даже положительное правило, что раз поисповедавшись у одного духовника, кающийся не должен без нужды оставлять его до своей кончины. Вследствие этого, в известном «Последовании о исповедании», в числе вопросов, которые духовник должен предлагать кающимся на самом же первом месте становится вопрос: «И прежнего духовного отца твоего для чего ныне оставляешь»? Это делается для того, что самый простой духовник, наблюдая за нравственными качествами своего духовного сына от одной исповеди к другой, несравненно больше может действовать на него в видах напр. искоренения господствующей, знакомой ему, по одной, другой исповеди, страсти, или удаления от порока только начинающегося, чем опытнейший духовник, к которому кающийся является случайно, какой-нибудь раз в жизни, или с известными перерывами, и т.п. Между тем лица, «имеющие счастие» исповедываться у привилегированных духовников, в большинстве случаев так и поступают, что именно исповедуются у этих духовников, когда придется, не отказываясь в то же время исповедываться у своих приходских духовников, и так. обр. совершенно без нужды только раздвояют дело, которое единственно в одних руках может достигать своей цели и иметь надлежащее значение256.Иную статью, конечно, должны составлять в этом отношении советы в особенных, исключительных, крайних случаях, когда кающийся действительно не может найти исхода в обыденных правилах или обстоятельствах, и потому по необходимости нуждается в наставлении и руководстве более высшем и совершеннейшем, в роде напр., разрешения томящихъ душу религиозныхъ сомнений, или редких, необычайных коллизий в нравственной жизни, и т. п. В таких случаях каждый вправе искать и более высшихъ авторитетных советников и руководителей в среде ли то знаменитых схимников, или же в кругу более опытных, известных священников, и т. д. Но при этом ничто и никогда в нашей Православной Церкви не обязывают людей, нуждающихся в советах и руководстве подобного рода смешивать самые эти советы и руководства с делом исповеди. Ибо исповедь в существе одно, а советы другое. И чем труднее то или другое религиозно-нравственное затруднение человека, тем менее в сущности оно даже может быть соединяемо с исповедью, так как оно и требует более глубокого, серьезного внимания, и более продолжительной беседы или более продолжительного рассуждения со стороны духовника, и т. д. Потому для собеседований и рассуждений подобного рода самое лучшее место и время не на исповеди, а в интимной духовной беседе дома у самого ли то духовника, или в церкви, куда и где кому, Господь на ум положит. Тем более все это необходимо, что беседы подобного рода могут продолжаться не один день и не два, как напр. беседы о догматах веры с сомневающимся, или наставления закоренелым неисправимым грешникам, и др. Ничего нельзя иметь и против того, если в подобных обстоятельствах, убедивши так или иначе сомневающегося, или направивши на путь спасения нераскаянного, священнослужитель, сделавший это, тут же и поисповедует того или другого, и разрешит их, особенно если сами кающиеся этого желают. Но еще во сто крат было бы лучше, если бы, совершивши благое дело вразумления или убеждения, достигшие этого отсылали вразумленных и убежденных или к их же собственным, постоянным духовникам, дабы, раскрывши свои духовные немощи пред сими последними, кающиеся еще более укрепились в добре во имя Господне. Сколько нам известно, так именно и поступают лучшие и опытнейшие из схимников и других известнейших духовников. Остается только пожелать, чтобы примеры эти имели своих подражателей и в других ради вящшего авторитета как самой исповеди, так и приходских духовников, вообще ее совершающих, согласно узаконениям и правилам Церкви Православной.В заключение, чтобы сказать по возможности все по рассматриваемому предмету, нельзя не обратить внимания на то, что в неразумном искательстве привиллегированных духовников, жертвуя и правильною постановкой исповеди и своею собственною личною свободою, искатели этого рода актом своей исповеди у таких духовников в некотором смысле лишают самую исповедь характера надлежащей исповеди в собственном смысле этого слова, поскольку исповедь, как мы уже сказали, и как это и без того известно всякому, должна быть исповедью в сущности пред одним Богом, а духовник при этом является только свидетелем, как об этом каждый из духовников всякий раз и обязан внушать кающемуся пред исповедью: «се, чадо, Христос невидимо предстоит, приемли исповедание твое, – аз же точию свидетель есмь, да свидетельствую пред Ним, вся елика речеши мне»257 и т. д. Но когда я для того, чтобы, – что называется, – получить поисповедаться, ищу нарочито особенного, привиллегированного духовника, и только пред этим духовником открываю, как должно, свою душу во имя его благочестия и святости, то не выходит ли, что таким образом я совершаю свою исповедь пред одним только этим духовником, а не пред Христом Спасителем, так как Спаситель при этом, – да простит нам Сам Господь – Бог за дерзновенное выражение, так сказать, отходит на второй план, если, пожалуй, и не совсем теряется у иных пред лицем и авторитетом подобного духовника. В особенности это надо сказать о женщинах с увлекающимся характером, которые из-за подобострастного уважения и преданности к своим излюбленным, привилегированным духовникам в собственном смысле готовы забывать пред ними Самого Господа, и только им одним исповедаться в настоящем подлинном смысле этого слова. Но кто может оставлять грехи, – токмо один Бог258; яко несть иного имени над небесем, данного в человецех, о нем же подобает спастися нам259. Тем паче как же Сам Господь Бог может прощать мне мои грехи, когда я исповедую их не Ему, а духовнику? А где не может быть разрешения от Господа, там и исповедь перестает быть исповедью, и низводится в разряд обыкновенных общечеловеческих действий или актов.Не лучше ли после всего этого исповедоваться у всякого духовника, какого Бог пошлет, лишь бы исповедаться правильно, и таким образом получить настоящее, правильное, каноническое разрешение, чем выдумывать великия хитрости и про них в конце концов в самую исповедь вносить разного рода непорядки, недоуменные вопросы?… и т. п. Иже кто, да разумеет.Чувствуем, что после всего сказанного нами многие назовут нас ригористами, скажут, что мы преувеличиваем дело, доводим его до крайностей и т. п. На это мы скажем, что именно изобразить эти крайности в данном случае было нашею главною задачею. Но кто скажет нам, что эти крайности не существуют на деле, при том не только между светскими людьми, но и в воззрениях иных духовников? Разве нет таких иереев, которые не прочь похвастаться при всяком удобном случае, что «пред ними, именно пред ними кающиеся всегда только и откровенны, что им рассказывают о своих грехах со всею точностию» и пр. И не в том, конечно, беда, что так говорят они, а в том, что свое «я» уже слишком они выставляют на показ, как будто и сами забывают, что исповедь, по установлению Господню, должна совершаться не пред ними, а пред Господом, и что самое разрешение они должны подавать только тем, которые откровенничают не пред ними, а свои греховныя дела, чувствования и желания представляют пред лице Самого Господа во имя Его Креста и Евангелия…А сколько недоразумений, ошибок и уклонений по указанным нами статьям можно замечать, и замечается не в крайних степенях, а так по немногу, в одном более, а в другом менее, смотря по расположению, потребностям или обстоятельствам кающихся. – На это пусть ответит совесть каждого из нас. – Наш долг заметить только в заключение, что и образование величайших гор начинается с песчинок, и величайшие водные вместилища состоят из миллионов самых ничтожных капель. Так и в нравственной жизни все начинается с малого и достигает больших размеров не иначе, как из сложения малого с малым, менее крайняго с более крайним и т. д. Потому, если кого поразят наши эти крайния воззрения, то пусть он поставит пред ними, как пред зеркалом, свои менее крайния убеждения и стремления, и если во свете этого зеркала он найдет хотя нечто у себя, требующее исправления, обновления или усовершенствования, то и за это мы будем бесконечно благодарны Господу Богу, в несомненной уверенности, что хоть нечто сделали для блага ближних своих, и паче ради их спасения вечного, поколику исповедь главным образом и является вернейшею основою для этого спасения, как по своему характеру, так и по значению и назначению Церкви Православной.Еще более желательно с нашей стороны, чтобы на наши заметки, изложенные в настоящей статье, обратили особенное внимание наши пастыри и отцы духовные в «руководство» для собеседования с теми, которые ищут «привилегированных духовников», нередко даже не понимая, какую ошибку они делают этим против своих собственных духовных интересов и даже против прямого учения Церкви Православной.Таких случаев в практике священников бывает немало, особенно в тех приходах, где имеется побольше людей так называемого интеллигентного сословия, любящих и имеющих средства разъезжать по России и искать подходящих духовников, как обыкновенно они готовы искать особых подходящих живописцев для приобретения картин, или подходящих мастеров для построек или, прости Господи, подходящих портных и пр. и пр. Какое понятие о таинствах, какое понятие о благодати священства, какое понятие вообще о наших духовниках!!! Сколько же надобно знания, также и умения, чтобы бороться с подобными понятиями и убеждениями, чтобы поставить заблуждающихся на путь истины!!!Конец же слова: как ни основательны, и как ни противны самому духу Церкви Православной всякого рода искательства «привилегированных духовников», но в них, в этих исканиях есть своя доля правды, если не церковно-юридической или канонической, то глубоко-психологической. Ибо, если нельзя не согласиться, что не все одно исповедоваться пред оо. Антониями или Софрониями и пред Господом, то нельзя также не принять во внимание, что «при соблюдении всех необходимых канонических условий правильной исповеди», всегда поневоле чувствуешь себя как-то легче пред духовником более близким к Богу по своей христианской жизни, чем пред духовником, неблагочестивым и неблагоговейным… А потому, осуждая всякого светского человека, ищущего без нужды, а тем более еще с предзанятыми целями, «привилегированных духовников» для исповеди – польза но пожелать от всей глубины души и от полноты сердечной, чтобы священники наши с своей стороны употребили все зависящие средства для искоренения этого рода заблуждения. А для сего средства один: надо, чтобы священники сами постарались быть близкими к Богу по своей жизни, и таким образом располагали всех и каждого обращаться к ним, а не бегать от них в ущерб истине и учению Церкви Православной.Протоиерей А. ХойнацкийЛ-ин М.А. Языческие обряды в праздновании русским простонародьем Рождества Христова и Нового года // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 526–537.Никто, разумеется, не сомневается, что в быте русского простолюдина, великоросса, малоросса и белорусса, и доселе продолжают удерживаться остатки наследства языческой поры. Усилиям православного духовенства удалось сделать лишь то, что теоретическая сторона язычества, верования народа в языческие божества, настолько стушевалась под давлением истин и обрядов православной веры, что в настоящую пору не может быть и речи о каком-либо сознательном исповедании воззрений языческого вероучения. Такое влияние Православной Церкви и ее представителей на явления быта нашего простолюдина не может почитаться маловажным и должно быть оцениваемо по достоинству. Это значит, что сохранившиеся обычаи и обряды языческой старины совершенно лишены прежнего влияния на жизнь народа, так как значение этих обрядов совершенно утрачено, или же они истолковываются в смысле христианских верований. Так например, Илья пророк сменил собою громовержца Перуна и является виновником грозы; св. великомученик Георгий и св. Власий обратились в нарочитых покровителей стад вместо языческого Волоса. Словом христианский Бог и Его угодники являются для народа единственными виновниками его счастья и благополучия. При таких обстоятельствах народный быт, в своих остатках язычества, превращается больше в предмет научной любознательности. И нужно отдать справедливость – русская наука в последнее время сделала очень много для изучения доисторического быта русского народа. Знакомство с результатами этого изучения для священника не может быть бесполезным, потому что вводить в понимание таких явлений народного быта, которые требуют воздействия пастырского слова с нравственной стороны. В настоящий раз мы остановим внимание читателей лишь на обрядах Рождества Христова и Нового года.Прежде всего заметим, что празднование Нового года с января началось у нас лишь с Петра Великого; до Петра существовал год сентябрьский, а раньше того мартовский, как это было первоначально у самих римлян, от которых потом, начиная с Юлия Цезаря, принято было целой Европой праздновать Новый год именно с января. Вообще нужно сказать, что у язычников Новый год обыкновенно совпадал с двумя пунктами года: зимним солоповоротом и весенним равноденствием, а потому начинался то в декабре, то в марте, редко в июне, со времени летнего солнцестояния, как напр. у древних Иранцов.Песни и обряды Рождества Христова и Нового года носят в нашем народе общее название колядок. В настоящую пору можно считать прочно установленным, что название коляда заимствовано у римлян и есть видоизменение на славянский лад латинского слова Calendae. Календами назывались первые дни каждого месяца, и сопровождались обыкновенно торжеством; но особенною роскошью отличались праздники январских календ, вследствие чего и перешли ко многим из европейских народов. Празднование календ продолжалось собственно лишь с 1 по 6 января. Пораньше этого времени справлялись празднества в честь Диониса или Бахуса, сначала бога солнца, а потом покровителя виноделия, и наконец в честь бога Сатурна и его жены, покровителей земледелия. Таким образом шел целый ряд торжеств, начиная с 24 ноября и до 6 января. С водворением христианства в Византийской империи и особенно благодаря стараниям благочестивого императора Юстиниана, все эти языческие празднества должны были примкнуть ко времени между Рождеством Христовым и Богоявлением. То же случилось в христианскую пору и среди славян, в частности среди нас, Русских.Из всех известных колядок лишь одна отчетливо сохранила описание жертвенного языческого обряда, не указывая впрочем определенно, какому божеству он посвящен. Действие происходит в лесу, где нередко, как у славян балтийских, происходили жертвоприношения. (Другим, более обычным местом жертв служили горы). Жертвенным животным является козел, представителем культа – старейшина, так как у большинства славян особого жреческого сословия не было. Жертвенный обряд сопровождается песнями. Вот эта замечательная колядка:За рекою, за быстрою,Ой колядка! Ой колядка!Леса стоят дремучие;В тех лесах огни горят,Огни горят великие;Вокруг огней скамьи стоят,Скамьи стоят дубовые;На тех скамьях добры молодцы,Добры молодцы, красны девицы,Поют песни калиодушки,В средине их старик сидит,Он точит свой булатный нож,Котел кипит горючий,Возле котла козел стоит.Хотят козла зарезати.«Ты, братец, Иванушко,Ты выди, ты выпрыгни!»– «Я рад бы выпрыгнуть;Горюч камень к котлу тянет,Желты пески сердце высосали».(Снегирева, Праздники и обряды. II, 60).Козел обыкновенно приносился в жертву богам, покровителям земледелия, как напр. у немцев Тору, у греков Дионису или Бахусу. Отсюда можно заключить, что и наши рождественские и новогодние обряды язычества были посвящены именно богам, покровителям земледелия.Богами славянина-язычника, как и других народов, были небесные светила, обыкновенно оживленные и позже олицетворенные в образе человеческих существ. Главное место среди небесных светил бесспорно принадлежало солнцу, как источнику теплоты, благотворного дождя и следовательно плодородия. Вот почему и весь круг языческих праздников, составлявших языческий календарь, был принаровлен именно к изменениям в положении этого светила в течении разных времен года.В одной, очень известной колядке о трех теремах, воспевается вся небесная семья: солнце, месяц и звезды (Снегирева, Прост. празд. и суев. обряды. II, 66, 67). Что светила небесные представлялись нашим предкам богами-покровителями, видно из обращения к звездам девиц на 4 января, где они просят их засылать сватов, т. е. обращаются к ним, как к покровителям браков (Сахаров, Сказания русского народа II, VII, 5). В другой святочной песне покровительство бракам приписывается ясной заре (Сах. I, III, 22).Гораздо чаще и в обрядах, и в колядках, солнце является в человекообразной форме, причем древнейшим представляется образ женский. Поэтому в большинстве европейских языков солнце – женского рода. Так в одной колядке молодец Иван на вопрос: кто его родители? отвечает, что мой отец – ясен месяц, а мать – ясно солнышко. В Москве с распеванием колядок соединялось катанье в санях девушки, одетой в белое платье и называвшейся Колядою. Очевидно, что девица в этом обряде являлась воплощением самого божества. С этим совпадает и народное поверье, что во время зимнего солоковорота, т. е. с 12 декабря, солнце наряжается в праздничный сарафан и кокошник, – принадлежности женского костюма, – садится в телегу и едет в теплые страны, а зима наряжается в медвежью шкуру (Сахар. II, VII, 69).В других случаях Коляда принимает мужской образ, является в виде доброго молодца. В таком именно виде она является в песнях болгарских. У нас тот же образ ясно выступает в следующем белорусском обряде. Накануне Нового года белорусы водят по доскам двух юношей, из которых один, называемый богатою Колядою, бывает одет в новое праздничное платье с венком из колосьев на голове; другой же, называемый бедною Колядою, одевается в разорванную свитку и венок из обмолоченной соломы. При входе в избу, обоих юношей завешивают длинными покрывалами, и заставляют хозяина выбирать любого из них. Если он выберет богатую Коляду, то хор поет ему песню, предвещающую урожай и богатство; если же, напротив, он выберет бедную Коляду, то ему пророчат неурожай и бедность (Маяк XVII, 43–44).Если взять во внимание, что здесь совершенно ясно выступает личный образ коляды, то мы поймем, почему Димитрий Ростовский и Гизель говорят о коляде, как поганом божестве языческих славян.В великороссийских губерниях на ряду с Колядою славят Овсеня, Авсеня или Усеня. Название это обыкновенно производят (думают, совершенно несправедливо) от овес, потому что между овсеневскими обрядами употребляется между прочим обряд обсыпания овсом, как жилищ, так и хозяев дома, в знаменование будущего урожая. По свидетельству царской грамоты 1649 года в Москве в навечерии Рождества Христова многие люди по улицам, переулкам и ямским слободам кликали Коляду и Усень, а в навечерии Богоявления Господня кликали плугу, – из чего видно, что Коляда и Овсень одинаково были покровителями плодородия.Отличительная особенность Овсеня, по нашим обрядовым песням, состоит в том, что он ездит на свинье:На чем ему ехати?На сивенькой свинье.Чем поганяти?Живым поросенком.(Терещ. VII, 118)Заметим, что свинья была жертвенным животным также в честь богов, покровителей земледелия и плодородия, как напр. у германцев в честь Фрейра и у римлян в честь Сатурна и его супруги. Это еще раз доказывает, что Овсень был покровителем земледелия. Отсюда – то объясняется обычай употребления на святках свиных кишек, пожек и брюшины; отсюда же и обычай выпрашивать «свинки да боровка для Васильева вечера». У зажиточных людей целую неделю, от Рождества до Нового года, свиная голова стоит на столе. В Орловской губернии на Новый год приготовляют жареного поросенка и называют его Кесарецким, т. е. Кесарийским, по имени Василия Великого, давшего имя первому дню Нового года (Васильев вечер). Обычай этот соблюдается у румын, сербов, болгар, в Сицилии, Англии и Германии. В Румынии свиную голову, называемую васильевой, покрывают полотенцем, украшают лентами и носят с песнями (Веселов. Раз. VI, 108). Гораздо реже обряды и колядки, в которых принесение в жертву свиньи соединяется с именем самой Коляды (Бесед. 1872, IV, 245).Само собою понятно, что в настоящую пору в лице Коляды и Овсеня никаких божеств народ не видит и, если продолжает удерживать обряды древнего их прославления, то, во первых, потому, что всякий обряд, как принадлежность быта дольше держится, чем идея, лежащая в его основании; во вторых, потому, что обряды почитания Коляды и Овсеня тесно связаны с предзнаменованиями урожая, – что для простого людина имело и долго еще будет иметь значение.Символы и предзнаменования урожая возникали, как необходимое следствие, из самого значения праздника и первоначально составляли пораздельную часть религиозного культа, обособленную лишь тем, что совершались обыкновенно в домашнем кругу. На такое значение языческой обрядности и символизма указывали, уже самые колядки и те овсепевские песни, которые сопровождались обсыпанием дома и хозяев овсом и другим житом, с пожеланием богатого урожая. Обычай этот очень древний и употребителен не только у славян, но также у греков и римлян. Отсюда же происходило приготовление особого рождественского «колача» и хлеба, около которых потом исполнялись известные песни (Снегир. II, 70). Еще замечательнее обычай варить кашу накануне Нового года, когда главным образом происходят гадания. Крупа обыкновенно приносится старшею женщиною в дом часа в два утра. Доколе топится печка, до крупы никто не может дотрогиваться; иначе это считается дурным знаком. Когда нужно затирать кашу, все семейство садится за стол, а старшая женщина начинает свои причитания. После причитаний вся семья встает из-за стола, а кашу с поклонами ставят в печь. Потом все снова садятся за стол в ожидании каши. Когда уже каша готова, то замечают: не вылезла ли она из горшка? не треснул ли горшок? не белая ли каша? Все это предвещает беду и неурожай; напротив красная каша предвещает урожай и счастье дочери (Сax. II, VII, 2).У малороссов Васильев вечер называется щедрым или богатым и также сопровождается гаданиями о богатом новом годе. К ужину обыкновенно кладут на стол пред хозяином кныши и пироги. После этого входят в хату дети, молятся Богу и спрашивают: «а где наш батько»? Отец отвечает: «а разве вы меня не видите»? Дети отвечают, что не видят, а отец в свою очередь прибавляет: «Дай Бог, чтобы и всегда меня не видели», т. е. чтобы всегда было такое изобилие хлеба, как в этот вечер (Терещ. VII, 28). Подобный же обычай существует у герцеговинцев. Обычай этот также очень древний и несомненно имел первоначально религиозно-обрядовый характер. Так, по свидетельству Саксона грамматика, у Балтийских славян на празднике в честь Святовита приготовляли огромный медовый пирог, величиною почти в рост человека. Жрец становился за этим пирогом и спрашивал у народа: видят ли его? И когда ему отвечали утвердительно, он тотчас же высказывал желание, чтобы будущий год был еще плодороднее, а праздничный пирог еще больше (Афон. III, 745–6).Столько же прозрачен по своему значению и обычай символически воспроизводить все подробности пашни. Наиболее полно это делается у галицких русинов и румын, но уже в форме святочной игры при обхождении домов знакомых в виде ряженых. Случается, что при этом ряжеными берется задняя часть плуга (чепиги), делается вид, как будто вспахивают землю, а затем сеются хлебные зерна. Смысл этого символического обряда вполне ясно характеризуется следующим заключительным пожеланием румынских песен: «Да будут у вас коровы молочны, а летом был бы хлеб. Сколько камней в колодце, столько кринок сливок; сколько углей в печи, столько бычков в хлеву; сколько травы на меже, столько овец в загоне; сколько стеблей в мегле, столько ребят в постеле; сколько соломы на дому, столько денег на столе“ (Весел. Раз. VI, 116–117). Подобные же пожелания встречаются у славянских и немецких колядовщиков. В малороссии накануне Рождества кладут под стол чересло плуга или на стол рукоять плуга (Терещ. VII, 28). В Москве, по свидетельству царской грамоты 1649 года, песнь плугу исполнялась накануне Богоявления.Символически воспроизводилось не только плодородие земли, но и дерев. В особенности характерен в этом отношении обряд, соблюдаемый чехами в ночь на Рождество. Дети вместе с родителями выходят в сад и стоят под деревом поют: «встав от сна, деревцо, дай нам плодов; ныне ведь щедрый день». Тогда родители кидают за дерево яблоки, а дети подбирают их и поют: «деревцо встало от сна, дало плод; ныне ведь щедрый день». У сербов существует тот же обряд, но только к дереву обращаются с угрозою посечь его, если только оно не даст плодов. Угроза повторяется до трех раз, но затем оканчивается криком: «будет давать!» В пояснение древности этого обряда заметим, что уже у детей древних римлян существовал обычай во время генварских календ обходить дома и подносить хозяину яблоко, утыканное серебряными монетами (Весел. Раз. VI, 62). С этими обрядами, совершаемые, находится в тесной связи и существующий обычай елки, увешанной фруктами и бомбошками. Елка в этом случае должна служить таким же воплощением производительной силы растительности, какое сказывается в чешском и сербском обряде. Наиболее близкое отношение к обряду новогодней елки имеет обычай болгарский суравы или сурватки. В силу этого обычая мальчики в Новый год до утрени ходят по домам своих родных с ветками кизиля, которыми ударяют хозяина дома и при этом выражают пожелани здоровья и урожая хлеба, яблоков и винограда (Весел. Раз. VI, 122). Подобным же образом румынские дети ходять по домам с сорковой, представляющей собою шесть, украшенный разноцветной бумагой, золотой и серебрянной митурой (Ibid.).С мыслью о плодородии земли тесно связана и мысль о браке и чадородии. Вот почему святки и особенно Васильев вечер полны гаданиями молодых людей о суженых. Таков смысл обращения к звездам на 4 января; таково же значение игры хоронения золота, гадания по снегу, башмаку, животным, птицам, зеркалу и проч. в Васильев вечер.Особое место занимают собой святочные и новогодние увеселения. Если взять во внимание, что в быте народном ничего не может быть случайного, что самые игры, увеселения и их форма должны быть следствием общих бытовых условий данного народа или влияния соседей, то нам станет понятным, что и святочные увеселения должны иметь свое основание. Укажем на некоторые из них.Первое место между увеселениями бесспорно принадлежит обычаю рядиться. Обычай этот не только распространенный на площади всей Европы, но с тем и очень древний. Уже одно то обстоятельство, что ряженье совпадает с наиболее выдающимися моментами языческих празднеств, как святки и масленица, способно повести к догадке, что в основании его также лежит разрозненный языческий культ. Наиболее сильные основания дают нам языческая до-христианская Греция, где обычай рядиться примыкал к культу или почитанию Диониса или Бахуса. По связи греческих драматических представлений с культом Диониса, ряженые или маски делаются принадлежностью театральной сцены, а после уже уличных представлений, известных под названием мимов. Скабрезный характер мимических представлений, особенно когда они осложнились остатками разлагающегося языческого культа, в эпоху христианства повел к преследованию их со стороны Церкви и правительства. Но несмотря на преследования, мимы были любимым увеселением на пирах и свадьбах. Были они непременной принадлежностью и празднеств, отвечающих нашим святкам и Новому году, причем отцы VI Вселенского собора придают им прямо религиозное значение. Так в славянской Кормчей 1282 года читаем следующее толкование Зонары на 62 канон Трулльского собора: «не повелевают же (св. отцы) мужем облачатися в женьскыя ризы, ни женам в мужьскыя, еже творят на праздники Дионисовы пляшуще, ни лиц же косматых возлагати на ся, ни козлих, ни сатурских: косматая лица убо суть на поругание неким ухищрения, козлья же яко жалостна и на плач подвизающе, сатурская же Дионисов праздник творяще беаху» (Буд. Истор. Христ. стр. 282–3). В объяснение этого заметим, что сатиры и фавны, спутники Диониса или Бахуса, изображались в виде козлов и что жертвенным животным в честь Диониса также был козел.В свою очередь на Руси ряженье козой составляет наиболее распространенный обычай. Обыкновенно из дерева делается голова козы, так что рот ее может хлопать. И вот эта-то голова борется каким-либо мужиком, одетым в вывороченную шубу. Под звуки музыки и песен коза пляшет. У нас, как мы видели, козел также был жертвенным животным в честь бога плодородия и сам служил символом плодородия. В песне, исполняемой при пляске козы, говорится:Где коза ступою, там жито купою;Где коза рогом, там жито стогом;Где коза ходит, там жито родит.В некоторых местностях России хлеб и лепешки, приготовляемые для колядовщиков, называются козулями (Област. Слов. 90).Другой, наиболее распространенной формой ряженья в «животныя хари» или маски служат ряженье быком или туром. В Румынии дети, накануне Нового года, при хождении по домам носить с собою особый инструмент, известный под именем быка. Он имеет форму бубна, сквозь кожу которого продета струна из конского волоса; водя его взад и вперед в вертикальном направлении производить через трение о кожу звук, похожий на отдаленное мычание. Подобный же инструмент известен в Чехах, Дании, Голландии, северной Германии и Сицилии (Весел. Раз. VI, 115). Наш обычай рядиться быком также несомненно связан с религиозными воззрениями и культом. Гизель, говоря о рождественских обычаях, на ряду с поганым богом Колядой упоминает сатану (т. е. языческого бога) Тура: «нецыи памяти того беса Коляды и доселе не престают обновляти, начеше от самого Рождества Христова, но вся святыя дни собирающиеся на богомерзкия игрища, песни поют, и в них аще и о Рождестве Христовом воспоминают, но зде же беззаконно и Коляду, ветхую прелесть диавольскую, много повторяюще присовокупляют; к сему же на тех же своих законопротивных сборищах и некоего Тура сатану и прочие богомерзкия скареды измышляющие воспоминают» (Афон. III, 750). Учение сближают этого сатану Тура с Ярилом, покровителем плодородия (Афон. I, 662; Квашин – Самарин, Бесед. 1872, IV, 263). К этому можно прибавить, что в Архангельске во время масленицы еще недавно вместо обычного чучела Масленицы развозили в санях быка; равным образом хлебы и лепешки для колядовщиков носят название коровок (Област. Слов. 86).Таким образом и характеристика святочных увеселений, которую можно было бы восполнить, подтверждает мысль о связи их с одной стороны с бытом (земледельческим), с другой – с первоначальным языческим культом. Значение этих увеселений теперь уже забыто, как забыто и утрачено целостное языческое миросозерцание.М. А. Л-инБеседа иисуса христа с богатым юношею и с учениками об опасностях богатства260 // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 504–505.Ст. 16. И се един некий приступль, рече ему: учителю благий, что благо сотворю, да имам живот вечный. (Лк.18:18) назвал его начальником, т.е. иудейским. Это не был испорченный юноша, как некоторые говорят, иначе Иисус Христос не полюбил бы его, взглянув на него, как сказал Марк (Мк.10:21). В других отношениях он был хорош и сильно желал достигнуть вечной жизни, но терние любостяжания портило плодоносную почву души его.Ст. 17. Он же рече ему: что мя глаголеши блага; никтоже благ, токмо един Бог… Никто ни телесный, ни безтелесный не благ в собственном смысле, кроме одного только Бога, потому что у Бога благость – по природе, и потому она неизменна, а у всех остальных – видимых и невидимых – благость есть дело воли, и потому она изменяема. Так как этот юноша представлял себе Иисуса Христа только человеком и называл его благим не как Бога, но как человека, одного из еврейских учителей, то сообразно с таким его представлением Христос беседует с ним, как человек, говоря: «Зачем ты называешь Меня благим, когда Я по твоему представлению – человек. Как человек, Я не благ, но как Бог, даже весьма; потому что один только Бог в собственном смысле благ». Говоря это, не лишает людей благости, но учит о благости в собственном смысле; вместе с тем отвергает лесть и научает не принимать похвал. По природе благ один только Бог, а по воле – только тот, кто подражает Ему.Ст. 17 и 18… Аще ли хощеши внити в живот, соблюди заповеди. Глагола ему: кия… Не испытывая, сказал: какия? но думал, что кроме законных есть еще какие-то другие, ведущие к этой жизни.Ст.19:18–20... Иисус же рече, еже: не убиеши; не прелюбы сотвориши; не украдеши; не лжесвидетельствуеши: чти отца твоего и матери; и возлюбиши искреннего твоего яко сам себя. Глагола ему юноша: вся сия сохранил от юности моея. С мудрою целию указывает ему на главнейшие заповеди закона, чтобы почтить их и чтобы после ответа его: все это я исполнил (такое значение имеют слова: сохранил от юности моея; Иисус Христос знал, что тот исполнил и что он так ответит), сделалась известною слушателям его добродетельная жизнь. Равным образом указывает далее на одну евангельскую заповедь, именно о презрении богатства, чтобы обличить его в любостяжании и при этом удобном случае ясно показать, что любостяжание портит всякую добродетель, и вследствие такого очевидного вреда нужно избегать этой страсти. Почему же Христос не предложил ему первой и важнейшей заповеди: возлюбиши Господа Бога твоего? Потому что другие добрые дела его были по известны, а любовь его к Богу – были всем известна. Но, может быть, кто-нибудь усумнится, что указанные заповеди закона доставляют вечную жизнь. Такому можно сказать, что доставляют, но не такую, какую евангельские заповеди. Под вечною жизнью нужно разуметь вечное наслаждение на небе, которое различно и многообразно, потому что у Отца много обителей. И еще кто-нибудь может быть усумнится, искренно ли говорил юноша? Каким образом он любил ближнего, как самого себя, когда имел так много богатства, как увидим? Разделял ли он его с имеющими мало, или вовсе ничего неимеющими? Что нужно сказать на это? Он исполнял и эту заповедь, насколько тогда можно было ему исполнить ее. Он любил ближнего, как самого себя, но только так, что не делал ему никакого вреда, а не разделять с ним своего богатства. Это последнее было выше еврейской чувственности. Это – заповеди, важнейшие из тех, в которых нуждалось тогдашнее время. Все остальные находятся в одном месте, именно в книге Исход (Исх.20:12), а заповедь: возлюбиши искренняго твоего яко сам себе – в другом, т. е. в книге Левит (Лев.19:18). Взял и эту последнюю, как наиболее необходимую.Ст. 20… Что есмь еще не докончал. Чего еще не достает мне?» Этими словами он показал, что стремится к большей добродетели. Поэтому-то, как говорит Мк.10:21, Иисус же, воззрев на него, возлюбил его, и рече ему: «единого оси не докончал». А Лк.18:22 сказал: «еще единого не докончал еси». Посмотрел на него, как кроткого, и полюбил его, как ищущего своего спасения, хотя и препятствовала ему страсть любостяжания. Но чего это еще не достает? Следовать за Ним. Слушай:Ст. 21. Рече ему Иисус: аще хочеши совершен быти, иди продаждь имение твое, и даждь нищым: и имети имаши сокровище на небеси: и гряди в след мене. Так как то, что он имел, т. е. богатство, служило препятствием к следованию за Ним, то повелевает продать его, и раздать нищим. Итак говорит: аще хочеши совершен быти, потому что несовершенны те, которые исполняют одни только заповеди закона, так как и заповеди эти несовершенны по причине слабости иудеев. Имети имаши сокровище: сказал в утешение его любостяжания и обещал, что он опять будет иметь сокровище, и не только такое, но и гораздо лучшее, на небе. Сокровищем на небе называет воздаяние там людям достойным за добрые дела. Гряди в след мене, т. е. ходи по следам моей жизни, следуй моим заповедям», – этого не достает тебе, который исполнил все законное.Ст. 22. Слышав же юноша слово, отыде скорбя: бе бо имея стяжания многа. Чем больше он имел, тем большим рабом этого становился; увеличение богатства увеличивает и любостяжание, которое и было причиною печали и неверия.Ст. 23. Иисус же рече учеником своим: аминь глаголю вам, яко неудоб богатый внидет в царствие небесное. Если богатому трудно войти, то любостяжательному совершенно невозможно. Если осуждается тот, кто не дает своего, то гораздо более тот, кто похищает чужое.Ст. 24. Паки же глаголю вам: удобее есть велбуду сквозе игольны уши проити, неже богату в царствие Божие внити. Сказав, что это дело трудное, называет его невозможным, и даже более чем невозможным. Невозможно, чтобы верблюд, животное, прошел через игольные уши, а то даже более невозможно, чем это. Конечно, речь несколько преувеличенная для того, чтобы возбудить страх в любостяжательных. Некоторые под верблюдом разумеют здесь толстый канат, употребляемый корабельщиками. Этими словами Христос порицает не богатство, а пристрастие к нему. Прекрасный пример! Как игольные уши не вмещают верблюда по причине своей тесноты и его полноты и насыщенности, так и путь, ведущий к жизни, не вмещает богатство, по причине своей тесноты и его надменности. Поэтому нужно отложить всякую гордость, как учит Апостол (Евр.12:1), и умалять себя посредством добровольной бедности.Ст. 25. Слышавше же ученицы его, дивляхуся зело, глаголюще: кто убо может спасен быти; Дивляхуся, т. е. смутились не за себя конечно, потому что они были бедны, но за богатых. Они, как бы наставники, чувствуют уже сострадание и сильно скорбят о погибели людей, говоря: кто же из богатых может спастись?Ст. 26. Воззрев же Иисус рече им: у человек сие невозможно есть, у Бога же вся возможна. Сначала кротким взором успокоил волнующиеся их мысли, а потом сказал, что богатым людям это, т. е. спасение, невозможно. Крепко связанные узами любостяжания, они не могут собственными силами освободиться от его господства; Бог может не только спасти их, но может и все другое сделать. Итак Он спасет их, если только они с своей стороны приложат старание, будут раздавать свое богатство бедным, потуплять в себе страсть любостяжания и призовут Его, как помощника и защитника свободы. Вся эта речь показала, что любостяжательному человеку не возможно спастись, если только он, прилагая с своей стороны усилие, как сказано, не будет иметь Бога помощником в освобождении от этой опаснейшей страсти. Некоторые говорят, что если Богу все возможно, то Ему возможно и делать зло. Против таких скажем, что зло служит доказательством не силы, а немощи. Поэтому и Давид грехи назвал немощами, говоря: умножищася немощи их (Пс.15:4) – и апостол Павел говорит: сущым нам немощным, т. е. грешникам (Рим.5:6). Еще иначе: по словам Григория Богослова, началом зла служит пренебрежение благом; каким же образом пренебрежет благом Тот, Кто есть сама благость.Ст. 27. Тогда отвещав Петр, рече ему: се мы оставихом вся и в след тебе идохом: что убо будет нам. Что это все, блаженный Петр? Лодку, сеть, удочку и рыболовство? Да, говорил он, все, что имел и сколько имел; совесть моя – чиста. Когда Спаситель сказал юноше: аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое, и даждь нищым: и имети имаши сокровище на небеси, то Петр убоялся за себя и за других учеников, как менее совершенных, потому что они не продали своего имущества и не отдали нищим. Поэтому он и говорит: вот мы не продали своего имения и не раздали нищим, но просто оставили все, что имели и последовали за Тобою: что же нам будет в награду за это?Ст. 28. Иисус же рече им: аминь глаголю вам, яко вы шедшии по мне, в пакибытие, егда сядет Сын человеческий на престоле славы своея, сядете и вы на двоюнадесяте престолу, судяще обемаиадесяте коленома Израилевома. Пакибытием называет здесь воскресение из мертвых, как вторую жизнь. Что же? И апостолы тогда будут сидеть и судить? Нет; один только Иисус Христос будет сидеть и Он один только будет судить, а двенадцатью престолами указал только на преимущественную славу и честь учеников и участие их в царстве своем. Судяще, то есть осуждая. Итак говорит: вы будете иметь преимущественную славу и честь и соцарствовать Мне, осуждая израильтян, но не так, как судьи. В каком смысле в двенадцатой главе сказал, что ниневитяне и царица южская осудят род сей, в таком же смысле говорит и теперь, что они осудят двенадцать колен израилевых. Поэтому Он не сказал: народы или вселенную, а одних только израильтян своих единоплеменников и родственников. Они осудят не как судьи, а потому что судья осудит израильтян на основании веры апостолов. И те и эти воспитаны были в тех же самых законах и по тем же обыкновениям, однако эти уверовали, а те – нет. Но неужели и Иуда будет иметь престол и осудить? Нет; обещание же дано вообще двенадцати ученикам, чтобы и в этом отношении Иуда не был поставлен ниже других. Есть закон Божий, изреченный Иеремиею и гласящий: аще обратится язык той от всех лукавств своих, то раскаются о озлоблениях, яже помыслих сотворити им; потом говорят: аще сотворят лукавая пред очима могима, еже не послушати гласа моего: то раскаюся о благих, яже глаголах сотворити им (Иер.18:10). Что же говорит этот закон? Если Я буду угрожать тебе злом, но ты исправишься, то уничтожишь Мое решение; и если Я буду обещать тебе благодеяние, но ты окажешься нерадивым, то уничтожишь Мое обещание, и сам будешь виновен, сделавшись недостойным его. Под раскаянием в Боге нужно понимать перемену решения, причиною, которой становимся мы сами. Нужно также знать, что к двенадцати ученикам причисляет и тех, которые потом были приняты в число двенадцати, как имеющих принять на себя то же служение и ту же веру.Ст. 29. И всяк иже оставит дом, или братию, или сестры, или отца, или матерь, или жену, или чада, или села, имене моего ради, сторицею, приимет, и живот вечный наследит. Вы, двенадцать, получите то, что я сказал, а все остальные, верующие, получат вот что. Матфей сказал: имене моего ради, т. е. ради Меня, – Марк (Мк.10:29) прибавил: и евангелия ради, т. е. ради проповеди, а Лука (Лк.18:29) сказал: царствия ради Божия, т. е. чтобы достигнуть его. Подобно тому как когда Он говорил: иже погубит душу свою моно ради, обрящет ю, говорил не то, чтобы мы самих себя убивали, а то, чтобы веру к Него предпочли самой душе своей, так и теперь говоря: иже оставит жену, сказал не для того, чтобы мы прямо разрывали браки, но для того, чтобы самому даже браку предпочли и Его, и Евангелие, и царство Божие. Это же нужно сказать и о всяком другом родстве и свойстве. Марк (Мк.10:30) и Лука (Лк.18:30), рассуждая об этом подробнее, говорят, что они получают стократную награду в это время т. е. в нынешнем веке, и жизнь вечную в грядущем т. е. будущем веке; стократную, т. е. во много раз большую, или гораздо большую, как сказал Лука. Но каким образом кто-либо получить во много раз большую награду в нынешнем веке? Таким образом, каким получили апостолы, мученики и все остальные праведники. Обрати внимание на то, что дома всех верующих были для них открыты; вместо братьев и сестер они приобрели себе всех святых мужей и жен, – вместо отцов – всех любящих их, заботящихся о них и сострадающих им, потому что это свойственно отцу, – вместо матерей – всех такого же рода женщин, – вместо жен всех служивших им и заботившихся о них, потому что это свойственно жене, – вместо детей – всех учеников. Кроме того они имели в своей власти все поля верующих, – и что всего удивительнее, они имели все это среди гонений, как прибавил Марк (Мк. 10:30), т.е. будучи преследуемы врагами веры. Может быть также во много раз большею наградою и дар исцелений, и пророчество, и другое что-либо подобное.Ст. 30. Мнози же будут перви последнии, и последни первии. Многие, которые в настоящей жизни кажутся первыми, будут последними в будущей жизни, и наоборот – те, которые кажутся последними здесь, там будут первыми. Это сказано вообще ко всем, чтобы предпочитаемые в настоящей жизни не гордились, и презираемые здесь не отчаивались, а в частности слова эти направлены к фарисеям и другим им подобным; всеми силами оспаривающим первенство. Так как все в одно время уверовали, но одни – раньше, а другие – позже, то предлагает притчу, чтобы утешить последних и ободрить их душу. Притчу эту необходимо было сначала всю изложить, – этого требовало изъяснение ее, а потом тоже вместе сказать кое-что о ней. Хотя она довольно длинна, но легка для понимания.Недельский А., свящ. Ответ брату-сослужителю на вопрос: следует ли при Елеосвящении помазывать ноги больного? // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 546–549.Вопрос. Читая в № 40 журнала «Руководство для сельских пастырей» статью сельского священника: «братский совет новорукоположенному в сельский приход священнику относительно таинства Елеосвящения», я был поставлен в недоумении следующим местом этой статьи: «когда священнику приходится омывать елей на стопах больного, быть может бывшего врага своего, то невольно является какое-то сознание самоунижения. Это невольное чувство нашей прирожденной гордости испытывает каждый молодой священник при нервных случаях совершения Елеосвящения»… Далее приводятся слова ап. Петра, которые больной может привести себе на память: «Тебе ли умывать мои ноги?» При чтении приведенного места рождается вопрос: откуда возьмется елей на стопах и зачем омывать ноги больного, когда по указанию чиноположения на таинство Елеосвящения ноги больного вовсе не помазываются елеем? В чиноположении этом ясно указано, какие части тела должны помазываться елеем: на челе, на ноздрях, на ланитах, на устах, на персях, на руках на обеих сторонах и только. О ногах же ничего не говорится: полагаю, что ноги не должны поэтому помазываться…Ответ. Что в «последовании святого елея» ясно для нас, то не менее ясно и для нас. Но прежде всего мы не можем признать правильным основное положение вашего вопроса: чего нет в Требнике, того не должно и делать. В Требнике только записаны те типичные формы, в каких выражалось то или другое священнодействие служителями Слова, бывшими прежде нас, и без сомнения мы должны следовать этим формам, как установленным непререкаемым авторитетом Церкви и для данного времени совершеннейшим. Но в том-то и вопрос: как следовать? Вы даете положение: что не указано в Требник, того и делать по должно. Но правильно ли ваше положение? Позвольте представить такой необыкновенный случай Требник указывает помазывать больного между прочим: на ноздрях, на ушесах и на руках на обеих сторонах. Как же вы, буквально следуя Требнику, станете помазывать больного не имеющего ноздрей, ушей, или совершенно безрукого? Нам приходилось совершать Елеосвящение над умирающим, у которого вся челюсть была ужасно выедена болезнью рака. Как поступать в таком случае? Требник не дает вам на это ответа. Без сомнения вы помажете то, что можно помазывать, что осталось, например, от ноздрей, ушей и рук, и вы будете уверены что совершили таинство правильно. Но чем же вы руководствовались в этом случае? Собственным благоразумием. Для того же, чтобы священнослужитель мог сам ориентироваться в возможных непредвиденных частностях и при том ориентироваться правильно и целесообразно, он получает относительно высокое богословское образование. Для того же он должен еще по Апостолу возгревать в себе дар священства собственным размышлением. А чтобы и это размышление не приняло по нашей человеческой немощи холодного, формалистического, гордого направления мы, собрать, должны еще, особенно в настоящее время, взирать на Верховного Пастыреначальника, Господа нашего Иисуса Христа, Который дал нам безгранично любвеобильный образ: не гнушаться прикосновения ни к прокаженному мужу, ни к кровоточивой женщине.Перейдем теперь к вопросу о помазывании ног. Ни самовидцы Слова, ни мужи апостольские не оставили нам определенного указания, какие именно члены больного должно помазывать при Елеосвящении; поэтому и древнехристианская Церковь к этому вопросу не всегда следовала одному и тому же обыкновению. Поэтому нет ничего удивительного, что и в нашей Церкви на севере и юге произошли некоторые разности в совершении таинства Елеосвящения. Проследим здесь вкратце, почему произошла эта разница. Совершение Миропомазания и Елеосвящения совершенно одинаково по форме. Так как таинство Миропомазания воспринимается верующим прежде таинства Елеосвящения, то мы должны припомнить, какие члены тела помазываются при Миропомазании. «Иерей помазует крестившегося св. миром, творя креста образ на челе, на очесах, ноздрях, устах, обоих ушах, пересях, руках и на ногах». Казалось бы, тот же самый указ должен быть и в чине совершения Елеосвящения. Между тем в нашем Требнике при совершении Елеосвящения сказано: «помазует болящего крестообразно на челе, на ноздрях, на ланитах, на устах, на ушах, на пересях и на руках на обе стране». Как видите, здесь пропущены «очеса и ноги» и добавлены ланиты и другая страна рук. Для чего же понадобилась эта двойная добавка ланит и другой страны рук? Для того, чтобы вознаградить двойной пропуск очес и ног. Что слово «на очесах» пропущено по необходимости, это понятно само собою: при седмиричном помазывании известным стручцом «на очесах» можно бы залить елеем глаза больного. Но почему пропущено «на ногах», это станет понятно после некоторого разъяснения. Дело в том, что наша св. Русь, благоговейно относясь к материалу таинства – св. елею, в то же время считала ноги вообще и ноги женщины в частности членом бесчестным, соблазнительным и недостойным восприятия на себя таинственного елея. Взгляд этот и теперь остался неизменным у глаголемых старообрядцев, почему их ионы даже при Миропомазании не помазывают ног младенца, почему борющемуся с расколом приходится и теперь доказывать поповцам, что в старопечатных книгах в чине Миропомазания стоит слово: «и на ногах». При том же не погрешим, если скажем, что при известном благочестии в северной Руси, могло казаться странным и даже унизительным, чтобы семь иереев поочередно наклонялись и мазали св. елеем ноги какого-нибудь смерда. Не в осуждение нашим предкам говорим мы это, потому что наш век не имеет ни малейшего права осуждать воззрения веков прошедших. Мы хотим сказать только, что те, которые и в наш, сравнительно богатый богословским образованием, век восстают против помазывания ног при Елеосвящении, не ясно понимают задачу своего положения. Смирение и любовь стяжали Христу концы вселенной, смирением и любовью должны мы теперь и расточаемые части Православия собирать во едино: потому что смирение сила, а любовь союз совершенства. В нашей же южной Руси установились на данный вопрос несколько иные воззрения. В Требнике митрополита Петра Могилы, который за исключением немногого тождествен с нашим нынешним Требником, в чине Елеосвящения сказано: «иерей приступает к больному и помазует на ряду вся чувства, си есть: оце, ушеса, ноздри, устне, руце, таже перси и нозе». Да в конце чиноположения добавлено еще и следующее замечательное разъяснение: «помазание да бывает на очесех, ушесех, ноздрех, устех и руках, якоже на пятых чувствиях телесе человеческаго; такожде на переях, от онудуже происходят лукавые помыслы, и на ногах, яже на пути грешных сташа: яко же доселе обычай бе употребляти». Таков, добавим мы, обычай был и есть в Церкви Греческой, таков же и в Римской. Итак, если наш нынешний Требник не указывает помазывать св. елеем ноги, но это не запрещение, а только уступка воззрениям своего века. Наш же южнорусский народ привык к этому обычаю, как обычаю, наследованному от веков древних, и, смеем сказать не обинуясь, не противозаконному. А что это так, что и наш нынешний Требник не только не запрещает, но даже освящает этот древнейший обычай, то доказательство на это можно видеть в словах нынешнего же нашего Требника. В молитве после шестого евангелия между прочим говорится: «услыши мя за раба Твоего (болящаго), уста его Твоего хваления исполни, устне его отверзи к славословию имене Твоего, руце его простри к деланию заповедей Твоих, нозе его къ течению благовестствования Твоего исправи, вся его уды (пять чувств) и мысль (чело) Твоею укрепила благодатию», т. е. благодатию Елеосвящения. Очевидно, что здесь исчисляются те члены тела, какие помазываются при Елеосвящении, и между ними, как видите, поминаются и ноги. Этим однако же вопрос о помазывании ног не исчерпывается. Если мы очистим чувства и воззрим на Начальника веры и Совершителя спасения Господа Иисуса, то нам представится и ясное догматическое основание для решения нашего вопроса в смысле положительном. Той язвой бысть за грехи наша и мучен бысть за беззакония наша. Наказание мира нашего ла Нем и язвой Его мы исцелихом. Итак в язвах Господа Спасителя должны мы искать и указания, какие члены нашего душевно-телесного организма наиболее уязвлены грехом и наиболее нуждаются в таинственно-благодатном исцелении. Чело изъязвлено тернием, уши заушениями, ланиты биением, очи и уста заплеваниями, спина и перси бичеванием, бок прободением, руки и ноги пригвождением ко кресту. Это язвы главные. Отсюда св. Церковь списала свое указание при Миропомазании и при Елеосвящении помазывать крестообразно: на челе, на очесах, на ноздрях, на устах, на обоих ушесах, на персех, на руках и… на ногах.Сельский священник А. НедельскийМеры к возбуждению в пастырях энергии к ведению внебогослужебных духовных бесед // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 550–551.Протоиерей Сергиевского всей артиллерии собора Димитрий Никитин, указывал в Церковном Вестнике (№ 44) средства к усилению и повсеместному распространению духовных собеседований, предлагает следующие меры для успеха внебогослужебных собеседоваий. «Сельское духовенство наше, пишет досточтимый о. Протоиерей, борется с нуждами и бедностью, редко своею доброю деятельностью делается известным высшему начальству и еще реже удостоивается наград и отличий за свои служебные труды. По нашему мнению, если бы епархиальные архиереи особыми циркулярами объявили, что священник, с успехом ведший духовные беседы в течение 5 лет, имеет право из беднейшего прихода перейти на лучший, мера эта и в ленивых пастырях пробудила бы энергию к делу, заставила бы заняться им со всем усердием и настойчиво добиваться благих плодов своей духовно-просветительной деятельности. Нужно только, чтобы святительское обещание приводилось в исполнение, так сказать, на глазах всех священников, чтобы в местной духовной газете публиковалось, кто и за какие именно заслуги переводится из худшего в лучший приход. Старинная наша пословица «не бой лубком, а бей рублем» приложима к людям всех званий и состояний, не исключая и духовенства, особенно беднейших приходов».Далее, самому прекрасному во всех отношениях человеку в большей или меньшей степени присуще чувство благородного самолюбия и даже честолюбия. Немало есть людей, которые, возбуждаемые этим чувством в летах молодости и крепкого мужества, совершили славные подвиги на разных поприщах общественной жизни. И наоборот: сколько гибнет для пользы общества людей способных и талантливых единственно потому, что их деятельность и духовные дарования не оценены другими и не получили заслуженного возмездия! Православное духовенство призвано к служению интересам не от мира сего: оно должно служить Богу и ближним в правде и преподобии истины. Но и лица духовные имеют плоть и кровь, и они не чужды всего человеческого, и им свойственны достоинства и недостатки окружающей среды. Мы уподобились бы древним фарисеям, если бы стали утверждать, что всякий, решительно всякий священник совершенно равнодушен к земным отличиям и наградам и достойно проходит свое звание единственно ради царствия небесного. Конечно, в обширном отечестве нашем найдутся пастыри, подобные апостолам Христовым, нищие духом, смиренные сердцем, из чистой любви к христианским добродетелям способные на высокие подвиги самоотвержения. Но таких не много, а мы говорим о большинстве. Большинство священников, как и вообще христиан нашего времени, не отличается ни чрезвычайно высокими качествами, ни особенно низкими пороками. Они составляют собою, как говорится, золотую средину, или посредственность. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и священник больше и усерднее будет трудиться в деле духовного просвещения своих прихожан, если будет видеть труды свои оцененными начальством и награжденными по заслугам. Нам кажется, если бы постановлено было законом всякого священника, в течение 10–15 лет производившего успешно духовные собеседования награждать обязательно наперсным крестом, от Св. Синода выдаваемым, эта мера сильно и благотворно повлияла бы на духовно-просветительную деятельность наших сельских священников. Золотой наперсный крест – это такая почтенная награда, ради приобретения которой молодые пастыри не пожалели бы ни сил, ни средств».Почему не совершается литургия в пятницу пред Богоявлением если этот праздник случится в воскресенье или в понедельник? Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 552–551.Если бы кто спросил, почему в такую же пятницу и при таких условиях не бывают литургии пред Рождеством Христовым, то отвечать не трудно. Пятница эта выходит по существу последним настоящим постным днем поста Рождественского. Потому что, хотя пост продолжается и в следующие за тем дни субботы или воскресенья пред Рождеством Христовым, но самый пост этот в означенные дни значительно ослабляется, или как даже прямо говорится в Уставе: «аще случится навечерие Рождества Христова в субботу или неделю, пост не бывает». Тогда, в силу того же Устава, вместо «варения с елеом», полагаемого в пищу в остальные седмичные дни на кануне Рождества Христова, и и то только после Литургии, по захождении солнца, в субботу или неделю, когда в эти дни случится навечерие Рождества, во первых после литургии, совершаемой не вечером, а в свое обыкновенное время, полагается съедать «по уломку хлеба со вкушением и вина мало; а после вечерни прямо говорится: «и входим в трапезу, и ядим совершенно»…. А так как в нашей Церкви Православной с совершеннейшим постом вообще принято устранять по возможности всякую торжественность богослужения, (срав. Лаодикийского Собора, прав. 48. Новая Скриж. изд. 1870 г. т. Х, стр. 290), то в такой день как, последняя постная пятница пред Рождеством Христовым, и положено совершать одни только Царские часы без литургии, – как и в Великий Пяток. К этому могло послужить и название праздника Рождества Христова «Пасхою», тридневным праздником (см. Месяцеслов при Часослове под 25-м генваря). Совершенно другое в этом отношении представляет пятница пред Богоявлением Господним, если Богоявление случится в воскресенье или в понедельник… Пусть бы еще в эту пятницу совершать Царские часы, как и пред Рождеством Христовым. Но почему бы в этот день не служить литургии? По самому характеру своему пятница эта ничем не отличается от прочих святочных и потому в своем роде, как бы праздничных дней. Да и на счет пищи в этот день по Уставу прямо полагается: «ибо той день261 ядим сыр и яйца», а мирянам разрешается мясная пища»… Таким образом постом здесь нельзя объяснить ничего. Для того же, чтобы решить данный вопрос, надобно обратиться к истории, или сказать точнее, к тому положению, какое в церковной практике занимал праздник Рождества Христова и Богоявления в первые времена Церкви Христовой. Из истории этой известно, что в первые три века по Рождестве Христовом, когда гонения со стороны язычников стесняли свободу богослужения, в некоторых местах востока, и при том важнейших, как то в Иерусалиме, Антиохии, Александрии и др., праздник Богоявления или Крещения Господня совершался в один день с праздником Рождества Христова, под общим наименованием Феофании или Богоявления в более обширном смысле. В одном из своих слов на день «Богоявления Господня» Блаженный Августин прямо свидетельствует об этом, говоря: «сегодня мы празднуем таинство Богоявления в мире; сегодня и на небе в звезде Бог даровал вестника о своем рождении, и крещением в Иордане освятил воды для обновления рода человеческого» и т. д… (Sermo XXIX de tempor.). Так между прочим и доселе соединяются воедино праздники Рождества и Богоявления Господня в церкви армянской. Само собою разумеется, что при таких условиях и служба на эти праздники первоначально была одна… Когда же потом оба они разделялись, и первый из них начали праздновать 25 декабря, а другой 6 января, то вместо этой одной службы стали заботиться о том, чтобы на тот и другой праздник службы были по крайней мере одинаковые. А при таких условиях все то, что было положено на Рождество Христово, постарались перенести и на Богоявление Господне. И как одну из особенностей праздника Рождества Христова составляли Царские часы, то такие же часы составлены были и на Богоявление Господне, а с сим вместе на эти последние перенесены были и все те правила, которыми обставлено было отправление часов в навечерие Рождества Христова. Таким образом должно было явиться правило о перенесении Царских часов пред Богоявлением на пятницу, если праздник этот придется в воскресение или в понедельник, а отсюда уже вышло и то, чтобы в этот день не служить литургии, как и пред Рождеством Христовым, и т. д., хотя для этого никакого другого основания, кроме исторического, чисто подражательного нет и быть не может. Потому-то между прочим и в самом Уставе о отправлении Царских часов пред Богоявлением, если Богоявление случится в неделю или в понедельник прямо говорится: «аще ли в Пяток, прежде навечерия Богоявления, когда поются Царские часы, зри Указ Декабря в 24-й день», – т. е. делается ясная ссылка на Устав Рождественский, из которого этот последний и заимствован. Если к этому возьмем во внимание сказанное в нашем журнале (№ 45, стр. 296–297), что в древле-русской Церкви не всегда и не строго держались обычая не совершать в эту пятницу литургии, то еще более подтвердится наше мнение, что несовершение литургии, согласно ныне действующему Уставу, особенно в рассматриваемую пятницу пред Богоявлением, имеем чисто исторический, а не литургический, тем паче не канонический характер. Но из этого вовсе не следует, чтобы в эту пятницу можно было совершать литургию в настоящее время. Если ныне в Уставе положительно воспрещается служить литургию, то и служить не должно, как ради самого этого Устава, так как он в данном случае, как мы сказали, все таки действовал на известных основаниях, так еще более ради прядка церковного, который ни от чего так не страдает, как от разного рода уклонений от Устава, хотя бы эти уклонения даже и имели для себя своего рода собственные основания.В области вопросов из церковной практики // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 556–571.1) «Откуда образовался в Православной Церкви обычай, что священники воздвигают руки горе в начале литургии при чтении «Царю небесный» и пр., потом при чтении «Херувимской песни», и пред освящением святых даров, при чтении молитвы: «Господи, иже пресвятого Твоего Духа»?Вопрос об этом обычае, очевидно, возникает из того, что о нем нет прямого указания в наших служебниках. Так о чтении «Царю небесный» и т. д. только говорится: «И ставше вкупе (священник и диакон) пред святою трапезою, поклоняются трижды, в себе молящиеся и глаголющие». Равно и о чтении священниками и диаконами «Херувимской песни» значится: «Исполнившейся же молитве, глаголют и тии херувимскую песнь трижды, по коемуждо же скончании, поклоняются по единощи». То же самое наконец читаем и на счет молитвы: «Господи, иже пресвятого Твоего Духа»:– «и приходит (диакон) ко иерею, и поклоняются оба трижды пред святою трапезою, молясь в себе и глаголющ» и т. д. Очевидно, дело идет здесь только о поклонах, а о воздвигании рук ни слова. «Не следует ли поэтому воздвигание это совершенно оставить и вывести из употребления»? Так действительно и спрашивают некоторые священники, а иные и совсем недоумевают, как поступить в этом случае, «не имея для воздвигания рук, как говорят они, законного основания». Но таковым мы должны сказать, прежде всего, что не все-то, соблюдаемое в нашей церковной практике записано, а как говорит св. Василий Великий, «из соблюдаемых в Церкви догматов и проповеданий некоторые мы имеем от письменного наставления, а некоторые прияли от апостольского предания, по преемству в тайне» (Св. Василий пр. 97). К числу таковых проповеданий надо отнести и воздвигание рук на литургии в известные времена. На это указывает всеобщее употребление этого обычая не только у нас в России, но и на всем востоке и западе, и притом с самых первых, древних времен, несомненно восходящих ко временам апостолов. А что здесь имеется в виду именно апостольское проповедание, то всего яснее об этом свидетельствует следующая заповедь святого апостола Павла о молитве: хощу убо, да молитвы творят мужие на всяком месте, воздевающие преподобные руки (1Тим.2:8), в каковой заповеди воздеяние рук, как из всего явствует, полагается одним из лучших условий для настоящей, усиленной молитвы. Когда же священнослужителям всего благопристойнее и необходимее молитва таким образом, как не в эти особенно важные и знаменательные времена или моменты на божественной литургии, а именно: в начале литургии, когда священник «призывает на себя пришествие Святого Духа к достойному исправлению предлежащего ему строения»262; пред великим входом, когда святые дары должны быть перенесены на Престол «дориносимые невидимо ангельскими чинами», для освящения; и наконец пред самим освящением их «для прилежнейшего испрошения Духа Божия к освящению даров»… Самый способ моления с воздетыми к небу руками в Церкви христианской издревле имеет особый знаменательный смысл, состоящий, по учению древних учителей Церкви, в том, что он соответствует «крестообразному Сына Божия распятию». Астерий, епископ Амасийский (о молитве по Фотиевской библиотеке, книга 271) говорит об этом следующее: «Прямостоятельное (τὸ ὄρθιον, – прямостоящее), моление, распростертыя руки предпосылающее, страсть креста в подобия изображает». «И потому, как весьма основательно замечает автор помянутого выше «Изъяснения на литургию», яко таинственное, и по его знаменованию священнейшее, употребляемо бывает в молениях только важных и прилежно к Богу Отцу возсылаемых именем возлюбленнаго Сына Его, за нас распятаго на кресте263, а также и Его Св. Духа, яко Божественнаго освятителя нашего, как это и видим мы в начале литургии, и на херувимской песни и наконец «в сем великом священнодействии, где священник исповедует: поминующе убо спасительную сию заповедь, и вся, яже о нас бывшая, крест, гроб» и т. д. (Там же). Но говорят уже о том, что если каждый из нас обязательно должен осенять себя крестным знамением во время всякой молитвы, чтобы этим поставить св. крест между нашим греховным недостоинством и безконечною правдою Божиею, и таким образом во имя крестных заслуг Христовых эту правду предрасположить на милость к себе, то кольми паче, так сказать, всецело должны преобразовать себя в крест священнослужители, чтобы таковым своим крестным положением еще более приблизиться ко Господу, Которому «никтоже достоин от связавшихся плотскими похотьми и сластьми приближатися или служити и Который один только может удовлить их силою святаго Своего Духа предстати святой трапезе» (в начале литургии), «и священнодействовати святое и пречистое тело Его и честную кровь» и т. д. К сему нужно присовокупить, что в западной церкви, в которой литургия обставлена в миссалах или служебниках самыми молчаливыми подробностями, указывающими, где и что и как делать, воздеяние рук составляют одну из существеннейших принадлежностей этой литургии, и при том так, что воздеяние это (extersis manibus), проходит чрез всю литургию, как один из древнейших обычаев, соблюдаемых от времен апостольских. Тем более во исполнение этих обычаев должны воздевать свои преподобныя руки наши православные священники, имея в виду, что таких мест, где это воздеяние полагается, в нашей православной литургии столь немного, и по самому существу своему эти места, как мы видели, как нельзя более, заслуживают и требуют такого воздеяния.2) «В существующих у нас чинопоследованиях литургии говорится, что священник с диаконом при начале литургии должны читать: Царю небесный, потом Слава в вышних Богу и Господи, усте мои отверзеши. Между тем, по Уставу церковному, чтение Слава в вышних и Господи, усте мои отверзеши не полагается (на утрени) во всю Светлую седмицу, а чтение Царю небесный не должно быть употребляемо во всю Пятидесятницу, до Троицына дня. Нужно ли читать эти молитвы в показанные времена, или, если не нужно, то что читать вместо их*?Что до Светлой седмицы, то не может быть ни малейшего сомнения, что всего лучше в эту седмицу вместо Царю небесный и пр. читать пред началом литургии с воздетыми руками, конечно, как и при Царю небесный и Слава в вышних Богу, трижды пасхальный тропарь Христос воскресе, столь определенно самым Уставом церковным полагаемый во все продолжение Светлой седмицы для замены многих других, пропускаемых в эту седмицу песнопений и молитвословий. Следуя тому же правилу, необходимо также и от Фоминой недели до отдания Пасхи читать Христос воскресе в начале литургии вместо Царю небесный; затем Слава в вышних Богу, и Господи усте мои, по обычаю. Поскольку же Царю небесный не полагается также употреблять в церкви и от Вознесения до Троицына дня, то чтобы не нарушать Устава церковного, можно вместо этой молитвы пред началом литургии читать Святый Боже, которым, по Уставу, полагается начинать и все прочие службы в означенное время. Устроением такого порядка нисколько не будут нарушаться постановление Служебника тем более, что тот же Служебник сам допускает некоторые перемены в своих обычных чинопоследованиях ради праздника Пасхи, как это видно, напр., из пения Христос воскресе со стихами и каждением в начале литургии, пения того же тропаря вместо Благословен грядый во имя Господне, Да исполнятся уста наша и т. д. А молитва Святый Боже также содержит в себе обращение ко Господу о ниспослании благодати Божией, столь необходимой для начинающего литургию священника, как и Царю небесный, с тою только разницею, что в последнем случае священник молится к одному Духу Святому, чтобы Он Своею благодатию «пришел и вселился в него, и очистил от всякие скверны, и спас его душу», а в первом всю Святую Троицу молит о помиловании вообще, заключающем в себе и частнейшие виды благодатного действования на его душу, и вселение в нее Св. Духа, и очищение от скверны и т. д. А потому замена одной из этих молитв другою, во исполнение Устава, не только не может, но и не должна нарушать чина церковного, именно в точном исполнении этого Устава, полагающего всю свою сущность и значение264.3) «Когда литургия совершается с вечернею, как напр. в навечерие Рождества Христова или Богоявления, или в день Благовещения Господня, а также в Великий Четверток и Субботу, то как произносить просительную ектенью: «исполним молитву нашу» и «дне всего совершенна», или же: «исполним вечернюю молитву нашу» и «вечери всего совершенна»? и т. д. А также на конце литургии вместо «день весь совершен, свят», «вечер весь совершен»? и т. д.На эти вопросы лучшим ответом должно служить чинопоследование преждеосвященной литургии, соединенной с вечернею совершенно почти на тех же основаниях, как соединяется литургия с вечернею на канун Рождества Христова и Богоявления и т. д. А в этой литургии в просительной ектении прямо полагается произносить: «исполним вечернюю молитву нашу Господеви», и «вечера всего совершенна, свята, мирна и безгрешна», – а также и в конце литургии: «вечера всего совершенна, свята, мирна и безгрешна испросив» и т. д. Таким же образом надобно произносить все помянутые ектении и на полных литургиях, соединенных с вечернею, так как эти литургии, по Уставу, именно и относятся к разряду литургий, положенных для совершения вечером, а о литургии в Великую Субботу даже прямо в Уставе говорится: «долженствует же екклезиарх иметь онасство, да егда оканчивается литургия, будет час 2-й нощи». Как же ночью-то говорить: «дне всего совершенна»; ибо второй час церковный соответствуют нашему седьмому вечера265.4) „О поклонах на литургии земных. Когда и как полагать эти поклоны“Чтобы оценить всю важность этого вопроса, надобно иметь в виду, что, по установившемуся обычаю нашей Церкви, собственно на литургии для священнослужителей полагается три земных поклона и никак не более четырех, а именно: один после освящения св. даров, другой на Отче наш, третий при чтении «Ослаби остави», пред причащением св. Таин, и четвертый при словах: «Се прихожу к бозесмертному царю»… Напротив того, есть очень много священников, которые кладут земные поклоны и на проскомидии и на литургии совершенно без разбору, когда придется, а иные не иначе читают самые молитвы: Царю небесный и проч. в начале литургии, или Херувимскую песнь, как стоя на коленях, и даже полагают земные поклоны по литургии, пред жертвенником, приступая к потреблению св. даров и т. п. Что сказать на это? Другого лучшего ответа на сей вопрос мы не можем указать кроме того, который излагается в известной книге, составленной во времена бывшего Патриарха Всероссийского Иоакима, по поводу возникшего тогда вопроса о времени пресуществления св. даров, под заглавием «Остень». В своей статье VIII-й, «О поклонении на литургии телу и крови Господни», в ответе на вопрос пятый, Остень прекрасно рассуждает: «и непрестанно кланяться не есть зло. Обаче подобает хранить благочиние и древние предания святых отцов и обычай великой Церкви»266. А в силу этих преданий и обычая, как мы сказали, у нас принято совершать земные поклоны на литургии только по освящении св. даров и на «Отче наш» и т. д. В частности, что касается поклонов пред жертвенником на проскомидии и на великом входе, то по несомненному замечанию того же Остена, «убо не просуществленным еще в тело и кровь Христову хлебу и вину поклоняющиеся смертно грешат, яко слагатель слова „о благоговейном во храме Божием стоянии“ о поклонении каковом глаголет: яко покланяющиеся на великом входе (и конечно на проскомидии) хлебу и вину… таковые прельщаются и смертно грешат, и хлебу отдающие поклон Божий, хлебопоклонницы бывают на вечную души своей погибель»267. На это само собою, нам скажут, что, полагая земные поклоны в тех или других местах литургии, помимо поклонов принятых в практике, совершающие это делают вовсе не пред св. дарами, а просто ради большого благоговения и выражения чувств своих пред Богом и пред Его святым престолом. Таковой смысл обыкновенно и придают своим колено-преклонениям, употребляющие их на Херувимской песни и т. п. На это с своей стороны мы ответим словами же Остена: «вел содержит чин боголепный, не только еже на земли, но и еже на небеси; а идеже чин но есть, наипаче в духовных и церковных вещах, тамо всякое бесчиние и молитва, тамо ниже Божия воля, ниже законное предание совершается, по коегождо безчинника своевольная воля делается… Есть и доброе не добро, егда не добре бывает, глаголет Богослов Григорий святый… Твори убо кийждо преданная и определенная; но желай новствовати в непщевании (из-за) благоговения… И закона (говорит): «ижо аще и малейшее что каболическая церкво продвизая (нарушая) есть еретик». (Сравн. Кормч. Лист хма҃, на обор. изд. 7161 г.). Аще убо хощеши быти благоговейн, – в келии, наедине и молися, и постися, и кланяйся до земли, елико хочеши, и когда хощони; – в церкви же ни едино, кроме определенного твори, ниже что пременяй, но последуй преданным от древних святых отцев»268… и т. д. Потому-то между прочим, на соборе, бывшем в Москве под председательством Святейшаго Патриарха Иоакима в 1690 году, по указанному выше вопросу о времени пресуществления св. даров, не только наложена была анафема на тех, которые учили, следуя западной церкви, что хлеб и вино будто бы пресуществляются в истинное тело и кровь Господню при произнесении слов Христовых: приимите и ядите, и пийте от нея вси;… но «угрожалось отлучением» всем, которые так или иначе совершали земные поклоны на литургии до освящения св. даров, как несоответствующие самому характеру литургии, пока хлеб и вино не пресуществлялись в истинное и единственно достопоклоняемое тело и кровь Христову269. «И яко на великом входе покланяющийся, говорить Остенс, смертно грешат, тако и на словесех: приимите и ядите поклоняющийся хлебу и вину смертно грешат»270 и т. д. И пусть, что хотят говорить, совершители разных земных поклонов и коленопреклонений на литургии, в указанных местах, – такой образ их действия, помимо нарушения канонических постановлений Церкви, производит чрезвычайно тяжелое впечатление на всякого не только мало-мальски знакомого с чином церковным, но и на заурядного человека уже тем одним, что, припадая к земле, где и как попало, наши поборники поклонов и коленопреклонений как будто хотят выделиться из ряда других иереев, не совершающих этого во имя чина и уставов церковных, и этим во-первых унижают последних, и в то же время стараются как бы возвысить себя в глазах других, тогда как если где, то при совершении такого святейшего таинства, как на литургии, всякие личные расчеты, всякая выставка должна быть оставлена в стороне, и только одно должно быть на уме и в сердце священнослужителя, чтобы правильно совершить таинство по установлению Господню. Не говорим уже о том, какой соблазн своими неуместными поклонами и коленопреклонениями совершающие их могут поселять в верующих, заставляя их, как это и бывает на деле, но неволе задумываться, отчего это одни кланяются таким образом, а другие нет, и этим подавая многим естественный повод осуждать невиновных ни в чем, не совершающих этого и т. д. Тем более нельзя не осудить тех из священников и диаконов, которые, причастившись св. Таин на литургии, дерзают полагать земные поклоны пред жертвенником, приступая к потреблению св. даров. Известно, что, по принятому обычаю, диакон не должен целовать руки ни иерея, ни даже архиерея на молитве: «исполнение закона, когда берет благословение на потребление св. даров. И это имеет свое несомненное основание в том, что уста, сейчас только прикасавшаяся телу и крови Христовой, считаются как бы сами священными, и потому целовать ими других до окончательного потребления св. даров или запивки действительно не пригоже. Тем паче при таких условиях ни священник, ни диакон не должны полагать земные поклоны пред потреблением св. даров, яко сами освященные этими дарами, и что всего еще важнее, приступающие теперь не к причащению, а только к потреблению их во имя Господне.5) «На чем основывается обычай, или, сказать вернее, правило Православной Церкви изображать святых, а также и живых и умерших на литургии посредством частиц, из хлебов или просфор за них вынимаемых, полагаемых на дискосе и потом опускаемых в чашу для погружения в кровь Христову»?Само собою разумеется, что первою причиною или основанием для этого правила было установление Господа нашего Иисуса Христа, заповедавшего совершать святейшее таинство тела Его на хлебе и под видом хлеба. Предлагая св. Агнец на литургии, изъятый из хлеба, первенствующие христиане, а еще всего вероятнее, что сами св. апостолы весьма последовательно могли придти к мысли, что таким же порядком можно изображать под видом хлеба и прочих членов Царства Христова живых и умерших, тем более что с тех же первых времен христианства, как известно, образовался обычай именно приносить хлебы на гробы мучеников «в честь и память их» для совершения безкровной жертвы и для разделения их между нищими «на ту же память» на вечерях любви. К тому же, с самых первых времен нужно было так или иначе поставить эти хлебы по отношению к бескровной жертве и Самому Господу в особенности в виду того, что хлебов стали мало-помалу приносить много, а для литургии требовался только один хлеб. И вот, чтобы дать значение и прочим хлебами, начали вынимать из них части «за принесших и их же ради принесоша» (молитва проскомидии), и полагать их вокруг Агнца и т. д. Сюда же надобно отнести и то обстоятельство, что Сам Спаситель в св. Евангелии называет Себя хлебом, сшедшим с небесе, откуда между прочим образовался обычай полагать св. Артос в церквях, как наглядное изображение сорокодневного пребывания Христа с учениками на земли от Пасхи до Вознесения Господня. Если же таким образом Артос-хлеб изображал Иисуса Христа, то от чего же было не придти к мысли о изображении тем же способом, посредством хлеба или частиц из онаго, и всех верующих во имя Его, о коих Он Сам говорит: да вси едино будут, якоже ты, Отче, во мне, и Аз в тебе, да и тии в нас едино будут (Ин.17:2). Но с другой стороны мы знаем также, что, почитая справедливо ветхозаветные события и учреждения сенью грядущих благ, св. апостолы, а потом и их преемники, пастыри и учители Церкви, многое и многое учреждали в Церкви христианской под влиянием этих событий и учреждений, как это мы видим в устройстве церковной иерархии, расположении храмов, и т. п. И Сам Спаситель, Господь наш учит, что Он не пришел разорить закон, но исполнить, возлагая, само собою, те же обязанности и на всех Своих апостолов и их преемников, как представителей Его власти и учения на земле. Потому мы, но обянулся, полагаем, что на положение частиц во имя святых, а также живых и умерших, в смысле обозначения этими частицами тех и других, около св. Агнца на литургии, несомненно должен был иметь влияние известный обычай ветхозаветной Церкви полагать хлебы предложения в скинии свидения. Ибо за кого и для чего полагались там эти хлебы? Они полагались от сынов израилевых пред Господом (Лев.24:8) в числе двенадцати, по шести хлебов на два положения (там же, ст. 6), в качестве специальных знаков, изображающих собою двенадцать колен народа Божия, чтобы под видом этих хлебов сыны израилевы постоянно находились пред Господом, или, сказать вернее, пред Ковчегом Завета, где Господь, так сказать, видимо обитал с народом Своим, и откуда давал суды и определения Свои ему. Совершенно то же самое делается теперь и на божественной литургии, где частицы, изображают пред Господом лиц, за коих они изъяты, для преклонения Его на милость, «молитвами святых», к этим лицам во имя бескровной жертвы Агнца Божия, вземлюща грех мира и Пречиста Христа. Замечательно, что хлебов предложения, по закону Моисееву, никто не мог есть кроме священников, как об этом прямо говорится в книге Левит: И да будут (хлебы эти) Аарону и сыновом Его, и да снедят я на месте святе; суть бо святая святых: сие им от жертв Господу в закон вечный (Лев.24:9). Так точно и частицы, изымаемые на нашей литургии, не могут быть потребляемы никем другим, кроме священнослужителей после погружения их в кровь Христову. И этим еще более подтверждается, что как изъятие этих частиц, так и положение их у св. Агнца во всех почти отношениях заимствовано от хлебов предложения, которые потому справедливо можно назвать не только предтечами наших частиц, но и наглядным, самым точным и совершеннейшим образцом для них.6) Как смотреть на обычай, соблюдаемый некоторыми старыми священниками, особенно в заднепровской Малороссии, в силу которого эти священники: а) прикладываясь к дискосу, чаше и св. престолу на возлюбим друг друга, да едиомыслием исповеди, произносят Святый Боже; или же б) учинивши веяние воздухом над св. дарами, во время пения верую во единого Бога, прежде чем положить воздух на своем месте, прикасаются им к устам, челу, лицу; «и о каждении на Изрядно о пресвятей»?Что касается первого из этих обычаев, т. е. чтения трисвятого при целовании дискоса, чаши и престола после слов возлюблю Тя, Господи, крепосте моя… то он, очевидно, практикуется ныне на основании такого же обычая, соблюдаемого архиереями при служении ими литургии, как об этом положительно говорится в Чиновнике архиерейском: «Также т. е. после троекратного провозглашения возлюблю Тя, Господи, архиерей отлагает шапку, и целует святой дискос, глаголя тайно: Святый Боже. И святой потир целует, глаголя: Святый крепкий (покрыты суща). И святую трапезу целует, глаголя: Святый бессмертный, помилуй нас. Есть указания, что подобный способ прикладывания к дискосу, потиру и престолу указываем был и в некоторых старинных служебниках иерейских271. И хотя, само собою, в обычае этом нет и не может быть ничего предосудительного, но соблюдать его простым священникам уже не пригоже, потому что он усвояется одним только архиереям; иначе если дозволить это, то отчего же священникам не усвоить себе и других привилегий или особенностей архиерейского служения? Между тем в наших служебниках ясно говорится: «И целует (священник) святая сице, якоже суть покровени, первое верху святого дискоса, также верху святого потира, и край святой трапезы пред собою». О каких либо словах, которые следовало бы произносить при этом, ничего не говорится; следовательно употреблять их не должно, чтобы не вносить в чинопоследование литургии ничего своего нового и произвольного. То же самое надобно сказать и об обычае прикасаться воздухом к очам, устам и т. п. после веяния им над св. дарами. И об этом обычае было указание в старинных служебниках наших, как напр. в рукописных служебниках XVI века Соловецких, Троицко-Сергиевских, Волоколамских и др.272 Но кому же не известно, сколько всяческих изменений, дополнений и даже искажений в наши рукописные служебники, равно как и в другие богослужебные книги, внесено было их переписчиками, справщиками? и т. п. Если бы следовать этим изменениям и дополнениям, то пришлось бы перевернуть вверх дном весь порядок современного богослужения церковного. Так в этих служебниках между прочим говорится, что вместо веяния воздухом над св. дарами, священники возлагали его себе на головы, и так читали символом веры (у г. Дмитриевского, стр. 119). Но кто же станет или решится поступать таким образом в настоящее время, тем более, что в наших служебниках на счет воздуха, после веяния им над св. дарами положительно говорится: «и священник убо взем воздух от святых, и целовать и, полагает на едино место»… К чему же тут еще разные дополнения? И благо было бы еще, если бы эти дополнения имели какой либо смысл? Но какой же смысл может заключаться в том, что священник, учинивши установленное веяние над святыми дарами, станет прикладывать воздух к лицу? и пр. Очевидно, никакого – а потому и дополнения эти должны быть безусловно оставлены, яко не полагаемые по ныне действующему Уставу. Нужно ли еще лучшего доказательства на это? Сюда же нужно отнести странный обычай, соблюдаемый в некоторых малорусских церквах, что на изрядно священник не берет в руки кадила, и только возлагает свою руку на руку диакона, держащего это кадило, покивает его три раза, и конец. Что это такое? Как кому угодно, а все это крайне напоминает иудейско-фарисейский формализм, допускающий всякие странные сокращения вместо действительных обрядов. Но неужели православные, да еще священники должны подражать врагам креста Христова? Кому же, как не им в особенности, в лице св. апостолов, было сказано Господом: блюдитесь от кваса фарисейска и саддукейска? и т. д.7) Правильно ли поступают те из священников которые не читают сами молитв по причащении, а дозволяют и даже заставляют делать это причетников, а сами в это время или запивают вином и закусывают антидором, если служат с диаконом, или же потребляют св. дары после литургии»? и т. п.Нет, неправильно, и совершенно неправильно во всех отношениях. С своей стороны мы даже не можем объяснить происхождения этого обычая, к сожалению однако очень и очень распространенного у нас в России, если не считать его продуктом непростительной поспешности, невнимания и даже небрежности. Нам скажут, что читают же таким образом эти молитвы причастникам, и это никем и никогда не осуждается. Но рассуждающие таким образом забывают, что все это разрешается только тем, которые сами не умеют читать… Но неужели же и священников на этот раз также причислять к безграмотным? Напротив, если кто, то в особенности священники должны, как можно ближе принимать к сердцу, это трогательное наставление, которое св. Церковь наша полагает пред началом после причастных молитв: «Егда получиши добраго причащения животворящих, таинственных дарований, воспой абие, благодаря вельми, и сия тепле от души Богу глаголя: Слава Тебе Боже; также благодарственную (также, конечно, тепле), сию глаголи». Но как я могу благодарить вельми, как могу молиться тепле, когда это делает другой за меня, и притом человек совершенно посторонний? Не вложишь же в него свою душу и свои чувства, чтобы он молился от моего лица, как должно, с надлежащим толком и вниманием… Еще более грешат в данном случае те из священников, которые, не читая сами после причастных молитв, кроме того еще разрешают себе в это время запивать или закусывать, или потреблять св. дары и т. п. Тут уже совершенно не может быть сосредоточения ни чувства, ни мысли, и потому не диво, что при таких обстоятельствах в большинстве случаев эти молитвы проходят для слушающих их яко медь звенящая или кимвал звенящий, не оставляя в них никакого малейшего воспоминания, кроме самого процесса чтения, да нескольких слов, случайно попадающих им в уши. Это ли значит благодарить вельми и молиться тепле? При этом молитвы после причастия у нас, как известно, составлены от имени читающего в первом лице: Благодарю тя; да будет ми и т. д. Как же странно должны звучать они в устах причетника, и не думавшего причащаться, между тем как сам причащающийся тут же стоит, не говоря ни слова, хотя бы даже последний и слушал читаемое со всяким вниманием и должным благорасположением. Потому-то лучшие из священников никогда и не дозволяют себе уклониться от чтения этих молитв самолично, и нельзя не пожелать от души, чтобы так поступали и все священнослужители, поколику все они должны быть лучшими во имя своего звания, во имя веры и Церкви Православной. К этому должно заметить, что по указанию «Известия учительного», прилагаемого в конце наших служебников с разными необходимыми для священнослужителей наставлениями относительно совершения литургии, на счет «Правила пред причащением» положительно говорится, что «неимеющие чести», готовящиеся к причащению христиане должны выслушивать оное, «от иерея чтомое»… Кому же другому после этого должно читать молитвы после причастия, как не самим же священникам? И это священники должны делать не только тогда, когда нет причастников, но и когда есть таковые; ибо из уст священника слышанные молитвы эти всегда могут производить на причастников гораздо большее впечатление, чем чтение их простыми причетниками, как это, к сожалению, практикуется у нас едва ли не по всей России. Не пора ли наконец оставить этот обычай особенно в настоящее время, когда верующие все зорче и зорче начинают присматриваться к нашим поступкам и по этим поступкам столь часто произносить даже суд о целой Церкви Православной?Заупокойная ектения по Афонскому диптиху // Руководство для сельских пастырей. 1885. Т. 3. № 52–53. С. 572.«Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей молимся услыши и помилуй. Еще молимся об упокоении душ усопших рабов Божиих Благочестивейших Государей, Императоров, Императриц, Царей, Цариц, Великих Князей, Княгинь, Святейших Православных Патриархов, Преосвященных Митрополитов, Архиепископов, Епископов, Священно-Архимандритов, Игуменов, всего священнического, диаконского и иноческого чина и всего причта церковного, ктиторов и благодетелей сея св. обители и сродников их, Православных воинов и всех за Веру и Отечество на брани убиенных и рабов Божиих (–имя рек–) и о всех, заповедавших нам недостойным молиться о них, о иже внезапною смертию умерших, без исповеди и приобщения Св. Таин, сирот и нищих, не имеющих ближних молиться о них. Всех Сам помяни, Господи, по милости Твоей, праотец, отец и братий наших зде лежащих и повсюду Православных Христиан, и о еже проститися им всякому согрешению вольному же и невольному». Далее ектения изложена как и у нас.* * *Редактор Ректор Киевской Духовной Семинарии Архимандрит ИринейДозволено цензурою. Киев, 13 декабря 1885 г. Цензор прот. М. Богданов.Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого, Михайлов. ул., собств. дом.Протоиерей Владислав Свешников* * *Примечания1Из поучения Преосвященнейшего Никанора, епископа Херсонского Руковод. для сельск. паст. № 5-й стр. 144.2Большинство моих прихожан знают молитвы. Два года во все воскресные, праздничные дни и в св. Четыредесятницу, в церкви, после утрени, я учил их молиться. Это дело продолжаю и теперь с объяснением смысла каждой молитвы.3Этим числом не ограничивается состав поющих. При случае стараюсь завлекать охотников к пению обоего пола и разного возраста.4Подольские Епарх. Ведом. 1869 г. № 7-й стр. 315.5См. № 35-й.6«Нравственные правила» св. Василия Великого. Нрав. 70, гл. 15.71846 г., т. VII, стр. 359–496.8См. № 36-й.9См. Высочайше утвержденные 27 марта 1873 г. правила о местных средствах содержания православного приходского духовенства и о разделе сих средств между членами причтов, и указ Св. Синода от 19–28 февраля 1885 г. о закрытии присутствия по делам православного духовенства и изменении некоторых постановлений касательно устройства церковных приходов и составе причта, в котором указано новое положение относительно раздела кружечных доходов между членами причта.10Учит. Извест., стр. 56.11Учит. Извест., стр. 54–55.12Инструкц. благочинным, п. 26. 27.13Эти строки извлечены из статьи в № 61-м «Церковно-Общественного Вестника».14См. № 38-й.15Так понимает эту притчу Господа св. Церковь: «священник, увидев яз, мимоиде, и левит, увидев пага, презре: но из Марии воссиявший Иисусе, Ты, представ, ущедря мя».16«Преобразование состава церковно-приходских причтов и доля участия членов причта в управлениях церковно-приходской жизни», – таково полное заглавие прекрасной статьи Костромск. Епарх. Вед. (№ 14), в коей мы заимствуем предлагаемый читателям отрывок. Ред.17В оригинале «пожений», скорее всего это опечатка, и имелось в виду «пожеланий». – Редакция Азбуки веры.18Благоглаголивые апостолы, говорит св. Афанасий Великий, учредили литургии, молитвы и псалмопения и годичные воспоминания об усопших» (У св. Иоанна Дамаскина, в Слов. об усопших, Христ. Чтен. ч. 26, стр. 326). «Ничего без рассуждения, говорит св. Григорий Нисский, ничего бесполезного не преподано от Христовых проповедников и учеников; но это есть дело весьма богоугодное и полезное – при божественном и преславном таинстве совершать поминовение об усопших в правой вере» (Там же, стр. 314). «Установили, говорит и св. Иоанн Златоуст, апостолы, чтобы при совершении страшных таин поминать усопших» (Бесед. на посл. к Флп. 3, стр. 64. М. 1844). Срав. означ. слово св. Иоанна Дамаскина, стр. 309. Вследствие такой ясности и авторитетности этого факта, даже сам Лютер, вольнодумнейший реформатор, не отрицал законности его, как то сделали его крайние, односторонние и узкие последователи. Вот его собственные слова: «Я вполне убежден в законности благотворений за усопших, молитв о них и литургии за них. Разглагольствия еретиков – не доказательства для меня; ибо уже более тысячи лет тому назад, как бл. Августин в сочинении своем «Исповедь» молится за свою мать и просит молиться о ней; а праведная мать его пред смертью изъявила желание, чтобы поминали ее при алтаре Господнем. То же самое свидетельствует он и о св. Амвросии. Положим, что во дни апостолов не было чистилища, на что ссылается бесстыдный Пикард; но должно ли на этом одном основании верить еретику, которого лет за 50 не было еще на свете, и отвергать верования тысячелетий»? См. А. Натал. Ист. Церк. т. 17, стр. 212–213 изд. 1789.19Таким образом, священный Чин прямо показывает, что сами усопшие младенцы призывают всю Церковь к торжественному славословию Христа Спасителя.20Слич. в Дам. Богослов. архиеп. чер. Филарета, ч. 1, стр. 373–374, рассуждение об основаниях вменения нам греха Адамова, и срав. стр. 364: «В младенце видят уже и нетерпеливость капризного самолюбия, и досаду, и притворство, и ложь, и непокорность».21«Вечная твоя память, достоблаженне, и приснопоминаемый младенче», читается в Чине погребения младенцев, в ответ на что лик поет: «вечная память».22См. Ипат. Лет. стр. 3 и 126. П. С. Р. Лет. т. 2, стр. 3. т. Щ, стр. 22–42.23Истор. Сол. т. 5, стр. 409.24Лавр. Л. стр. 92.25Лавр. Л. стр. 129.26П. С. Лет. т. 7, стр. 79.27П. С. Лет. т. 8, стр. 184.28Ист. Р. Ц. Макария т. 5, стр. 163.29Акт. Эксп. т. I, стр. 320.30Ж. М. И. Пр. 1868 г. Апрель, стр. 158.31Ж. М. Н. Пр. 1868 г. Апрель, стр. 159.32Там же, стр. 160.33Там же, стр. 158.34Лавр. Л. стр. 185–186.35Солов. библ. ркп. сборник № 805, стр. 377.36Солов. библ. сборник № 991.37Новг. Лет. стр. 44.38Ист. Р. Ц. Макария т. 5, стр. 120–121.39П. стар. р. лит. вып. 4. Из жития Мартирия.40Пр. Соб. Август 1885 г. Из жития Авраамия смоленского.41Памят. стар. р. лит. вып. 4. Житие Михаила кнопского. П. Л. Лет. т. 6, стр. 186–187.42Ист. Солов. т. 5, стр. 294.43Разница настоящей службы по греческим Минеям заключается в следующем: в стихирах на «Господи воззвах», на «и ныне» поется богородичен «Κύριε τῆς σὲ τεκούσης πρεσβείαις, περιφρούρησον τὴν ποίμνην σου…», крестобогородичен «Κύριε σε ὁ ἥλιος εἶδεν»… Стихиры на стиховне положены, как и в нашей Минее, из Октоиха, но здесь на произволящего имеются и особые стихиры на стиховне. Εἰ δὲ βούλει, говорится здесь, εἰπὲ τὰ παρόντα προσόμοια τοῦ ἁγίου, ἦχος πλ. δ′. Стихиры эти следующие: ὦ τοῦ παραδόξου θαύματος, ὁ παρεστὼς τῷ Θεῷ ἐν ὑψίστοις ἀρχαγγέλοις…, стих εὐλογητὸς κύριος ὁ Θεός…, стихира «ὦ τοῦ παραδόξου θαύματος τῆς παλαιᾶς τὴν σιγὴν…», стих «καὶ σὺ παιδίον…» и стихира «ὦ τοῦ παραδόξου θαύματος ἐν ἱερεῦσι καὶ ἐν μάρτυσιν ἄριστος…», на и ныне богородичен «ὄντως ὑπερῆραν ἀληθῶς»…, и крестобогородичен «πόνους ὑπομείνασα πολλοὺς ἐν τῇ τοῦ Υἱοῦ καὶ Θεοῦ σου»…, ексапостиларий «Ἀμέμπτως ἱεράτευσας»…, богородичен «παρῆλθον μητροπάρθενε»… и крестобогородичен «Σταυρούμενον ὡς ἔβλεψας»… (Μην. edit. Venet. 1628).44Служба св. пророка Захарии и св. прав. Елизаветы изд. Моск. тип. 1719 г. л. 11.45Александро-Невский архимандрит, составитель службы в честь праведных Захарии и Елизаветы.46Дела архива Московск. Синод. Типограф. библиотек. за 1717–1721 годы № 18 л. 469.47Оружейная палата определила продавать экземпляр каждой из этих книг по 2 алтына и по 4 деньги. Общая сумма денег за все книги от продажи должна была получиться в 47 рублей, в 25 алтын и 2 деньги (Дела М. Типогр. библ. за 1721–1717 № 18 л. 469 об.). Продавались же книги так: книга в тетрадях по 2 алтына с деньгою, а в бумажном переплете по 3 деньги (Ibid).48Дела Моск. Типогр. библ. № 18 л. 470.49Дела арх. М. Типогр. библ. № 20 л. 32.50Дела арх. М. Тип. библ. 1719 г. № 20 л. 81 об.51Экземпляр этой службы настоящего издания хранится в библиотеке Моск. Типографской за № 1189–733 (171), который И. Каратаев (Хронолог. роспись славян. книг Спб. 1861 г. стр. 182, № 1418) и А. Викторов (Хронолог. указ. славяно-русск. книг церковной печати с 1491 по 1864 год в. I изд. М., 1871 стр. 133, № 1596), очевидно, по недосмотру, считают изданием петербургской типографии.52Дела арх. Моск. Типогр. библ. № 20 л. 33 об.53Ibidem л. 34 об., 35.54Ibidem № 20 л. 36.55Дела 1719 г. арх. М. Теногр. библ. № 20 л. 81 об.56Ibidem л. 82.57Экземпляры этой службы 1722 г. хранятся во многих библиотеках, но все они издания будто бы петербургской типографии (Виктор. Хронол. указ. славян.-русск. книг церк. печати стр. 172 № 1684). Впрочем, И. Каратаев, со слов Сопикова, упоминает об издании этой службы и в московской Синодальной типографии (Хронол. роспись славян. кинг Спб. 1861, стр. 191, № 1478). К глубокому сожалению нашему сами мы лично не видели ни одного экземпляра этой службы настоящаго издания и не можем сказать, было ли два издания службы праведным Захарии и Елизавете в этот год или одно только. Из бумаг арх. Моск. Синод. Типогр. библ. несомненно известно нам только о петербургском издании этой службы (Дела 1732 г. д. 184).58Дела арх. М. Типогр. Ски. библ. 1732 г. д. 184.59Месячные Минеи изданий 1724, 1741 и 1747 гг. хранятся в библиотеке Троице-Сергиевской Лавры (Вакт. Хронол. указ. славян.-русск. книг церк. печати стр. 173, 189 и 204).60Дела арх. М. Типогр. библ. № 290 л. 29.61Дела арх. М. Синод. Типогр. библ. 1863 г. № 50 л. 1.62В данном случае делается ссылка на указ за № 123, в котором повелевалось »справщикам в печатаемых с прежних оригиналов книгах никаких в речах вновь переправок собою без указа не чинить« (Реестр протоколов за 1747 г. арх. дела. Моск. Типогр. библ. л. 21).63Дела арх. Тип. М. Синод. библ. 1763 г. № 50 л. 3.64Ibidem л. 17 об.65Всего Миней месячных к настоящему году числилось на печатном дворе переплетных 81 год ценою на 1804 рубля. Дела арх. М. Типогр. библ. л. 20.66Дела арх. М. Типогр. библ. 1763 г. № 50 л. 20.67Ibidem л. 21 об.68В московской Синодальной типографии и после смерти императрицы Елизаветы Петровны служба праведным Захарии и Елизавете выходила еще отдельным изданием, напр., в 1760 г. мая 10 дня (Экземпляр хранится в Моск. Типогр. библ. под № 79–2175).69См., напр., сент. Мин. изд. Киев. 1750 л. 28.70»Иною« службою праведных Захария и Елизавете в настоящее время пользуются обыкновенно в храмах, посвященных этим святым. При чтении стихов на девятой песни канона, чтецы, имея в виду, что в настоящее время богохранимая Русь правится державною рукою Государя, а не Государыня выражение тезоименитыя заменяют тезоименитаго и тем искажают мысль песней и вызывают улыбку у внимательных богомольцев… Поэтому, при чтении двух тропарей девятой песни канона необходимо, по нашему мнению, сделать изменения, которыя указывали справщики 1763 года.71См. № 43-й.72П. С. Р. Лет. т. 1, стр. 46.73Пам. XII в. стр. 249–257.74Ркп. Солов. библ. Измарагд. № 207, поуч. 127–139.75Исторъ. Слов. Галахова, т. 1, стр. 67.77Ак. Юрид. № 7.78Там же. »Возрастом же, говорится об одном священнике, велик зело и широк и высок, плечи велики и толсты, брада плоска и долга, лицем красен, рожаем и саном превыше всех человек; речь легка и чиста и громогласна, глас же его красен зело, износящ словеса и речи сладостны зело, грамоте добре горазд. Течение всякия имея по книгам и чтение сладко и премудро. И имея нарочит и слово и речь чисту и не закосневающу имея и память велию. И прихожаху к нему на дух бояре и вельможи и бысть им во чти и славе от великого князя и от всех. И бысть в таком чину и устроении много лет, славу и честь имея велию паче всех, и по вся дни рязано драгим имеяшеся в вся чествоваху его» (Прав. Обозр. 1871 г. Март, заметки, стр. 171).79П. С. Р. Лет. т. 6, стр. 186.80Т. 1. Акт. Ист. № 104.81Рук. к Р. Церк. Ист. Знаменского, стр. 293.82П. С. Р. Лет. т. 5, стр. 42. т. 6, стр. 141–142.83Допол. къ Ак. Ист. т. 1, № 29.84»Людие прости поселяне на Господа Бога надежду возлагающе и на Пресвятую Богородицу, ово просто со воздыханием сердца, тайно в себе, горе ум простирающе; прости человеци не умеюще писания; прости мужи и жены, и инии прости людие всяк возраст, последствующе сему в себе тайно, елико чего кто умеюще, молящеся глаголют« (Ркп. Солов. библ. № 857, стр. 151).85Ак. Ист. т. 1, № 3.86Ак. Истор. т. 1, № 12.87Ркп. Солов. библ. Измарагд. № 210, стр. 101.88Пам. Отр. лит. т. 2, из слова Иоанна Феолога.89Ак. Ист. т. 1, № 64.90Там же №№ 109–112.91Пам. Стар. лит. вып. 4. Из поучения к мирским попам.92Чт. Общ. древ. Р. 1864 г. кн. III, из поучения М. Петра.93Ист. Р. Ц. Макария т. 5, стр. 204.94Ак. Ист. т. 1, № 105.95Ак. Ист. т. 4, № 205.96Русск. простонар. праздники. Снигирева. IV, 170 стр.97Церковно-нар. месяцеслов на Руси. Калинского. 24 стр.98Киевск. Епарх. Вед. 1880 г. № 39, 24 сент. 2 стр.99Там же. 3 стр.100Церковно-народный месяцеслов на Руси. Калинского. 24 стр.101Терещенко. III. 129 стр.102Поэт. воззр. слав. на природу. Афанасьева. III, 246 стр.103См. № 44-й.104А. Ист. т. 1, № 69, т. 4, № 223.105Сборн. госуд. грамот. №№ 13 и 16. Ист. Р. Ц. Макария, ч. III, прим. 370.106Жур. М. Н. Пр. 1868 г. Февраль, стр. 313.107Соч. М. Грека, стр. 139–140.108Дух. Беседа 1858 г. т. 4, стр. 40–42. Русский проповедник XVIII в.–автор „Статира“.109А. Эксп. т. III, № 264. См. т. IV, №№ 321 и 335, Др. Р. Вявлиа. т. XVII, стр. 101–102.110А. Ист. т. IV, стр. 177.111А. Эксп. т. IV, стр. 326, т. I, А. Истор. № 242.112Др. Р. Вивл. т. XVII, стр. 101–102.113А. Эксп. т. III, № 326.114А. Ист. т. V, № 223.115Допол. к А. Ист. т. V, стр. 446.116А. Эксп. т. IV, № 321.117А. Эксп. т. II, № 61 т. IV, №№ 42 и 105. Р. Вивл. т. XV, стр. 399.118А. Ист. т. I, № 64.119Чт. Общ. Ист. и Древн. 1847 г. № 7. Из поуч. М. Даниила.120А. Ист. т. I, № 9.121Чт. М. Общ. люб. дух. просв. 1863 г. Церковь и духовенство в древ. Пскове.122Ж. М. Нар. Просв. 1868 г. Февраль, стр. 337.123Доп. к А. Ист. т. I, № 70. А. Ист. т. IV, № 205.124Ист. Р. Ц. Филарета, ч. III, § 6.125Собр. гос. Гр. и Дог. ч. III, № 60. См. А. Ист. т. V, № 75. Др. Р. Вивл. т. XVII, стр. 103. П. С. З. Р. Имп. т. XIX, № 13905. Розыск, стр. 233.126Не мешает заметить, что заметка эта составлена священником из бывших помощников настоятеля; след., заподозревать автора в своекорыстии относительно его доводов не имеется никакого основания.127№ 39-й, в статье: «Отчего отношения духовенства к прихожанам имеют официальный характер».128«Стетом» – скорее всего опечатка, возможо имелось в виду «естеством». – Редакция Азбуки веры.129Полный рассказ об этом событии можно читать у Голубинского в его «Истории Русской Церкви» т. I, полов. II, стр. 348.130Влахернами называется местность в Константинополе, составляющая северо-западный угол, прилежащий к золотому рогу. Здесь императрица Пульхерия построила храм в честь Божией Матери, прозванный, по месту своего положения, Влахернским, в котором в каждую субботу совершалось в честь Божией Матери всенощное бдение.131Том I, полов. II, стр. 348–349.132Арх. (ныне еписк.) Сергий. Полный месяц востока, М. 1876 г., т. II, стр. 262.133Устав. ркп. Моск. Синод. библ. № 328 л. 61 об.; № 329 л. 53; Поли. месяц, вост. Сергия, т. II, стр. 262.134Ibidem.135Устав. ркп. Типогр. библ. № 288 л. 104; № 289 л. 144; ркп. Анзерскаго скита № 85 л. 102, 104.136Ркп. Солов. библ. № 1117 л. 104; ркп. М. Синод. библ. № 902 л. 194; № 331 л. 98 об.; № 337 л. 121; ркп. Волокол. библ. № 338 л. 60; № 342 л. 5.137Устав. ркп. М. Синод. библ. № 335 л. 44.138Устав. М. изд. 1641 г. хранящийся в М. Типогр. библ. под № 1373 л. 711.139Мансветов. О церковн. Уставе. М. 1885 г., стр. 334–335.140Устав. 1641 г. М. Типогр. библ. № 1373 л. 188 об.141См. об этом в предисловии к изданию Типикона 1824 г. стр. V.142Устав ркп. Солов. библ. № 1117 л. 103 об., 104; ркп. М. Синод. библ. № 902 л. 194; ркп. Волок. библ. № 338 л. 60; № 342 л. 5.143См. № 45-ый.144Сол. библ. ркп. Кормчая XV в. № 475, л. 279.145Сол. библ. ркп. Кормчая XV в. № 475, л. 280.146Солов. библ. ркп. Измарагд № 270, л. 115.147Чт. Общ. Ист. 1847 г. № 7, стр. 22–53.148Там же.149Чт. Общ. Ист. № 7, стр. 24.150Там же.151Солов. библ. ркп. Кормчая, № 475, л. 327.152Солов. библ. ркп. Сборник № 803, л. 24, 25 и 26.153Солов. библ. ркп. Кормчая, стр. 234.154Солов. библ. ркп. Требник № 1085, стр. 281.155Солов. библ. ркп. Требник № 1090, стр. 85.156Ркп. Требник № 1085, стр. 511.157Ж. М. Н. Пр. 1868 г. Февраль, стр. 346.158Солов. библ. ркп. № 685, стр. 19 и 21.159Солов. библ. ркп. Требник № 1090, стр. 106.160Солов. библ. ркп. Требник № 1085, стр. 268–275.161Там же, стр. 504.162Там же, стр. 505.163Солов. библ. ркп. Требник № 1085, стр. 100.164Там же, стр. 502.165Солов. библ. ркп. № 1084, стр. 504.166А. Ист. т. I, № 109.167А. Ист. № 64.168Пол. собр. госуд. грамот, т. III, № 140.169А. Ист. т. IV, № 35.170А. Ист. т. I, №№ 97 и 262.171Доп. А. Ист. т. V, № 159–460.172П. С. З. Р. Имп. т. III, стр. 1612.173П. С. З. Р. Имп. т. V, стр. 2991.174Т. VI, стр. 3963.175Т. VI, стр. 4052.176Ж. М. Н. Пр. 1868 г. Февраль, стр. 377.177См. № 27-й.178Разумеет здесь кодексы Златоуста.179В редакцию доставлены копии того и другого завещания; из них видно, что завещание, написанное священником, составлено в пользу жены завещателя, а по нотариальному завещанию все движимое и недвижимое имущество завещателя завещано его сыну. Ред.180Чтения в Обществе любит. духов. просвещ. 1885 г., июль–авг.181Advers. haer. lib. III, c. 3.1821 Кор. гл. 1.183Ibid. гл. 38.184Ibid. гл. 40.185Ibid. гл. 38.186Ibid. гл. 42.187Ibid. гл. 44.188Ibid. гл. 1.189Ibid. гл. 21.190Ibid. гл. 42.191Ibid. гл. 47.192Загабева Толков. см. № 46-й.193Печатая это письмо на страницах своего издания, как характеризующее отношения директоров и инспекторов училищ к нашим пастырям-законоучителям в сельских школах, Редакция не может не выразить полного своего сочувствия тому правому делу, из-за которого одному из почтенных и постоянных сотрудников ее пришлось пережить столько незаслуженных неприятностей. Ред.194В указе Св. Синода, от 22 дек. 1804 г. за № 4692, между прочим сказано: «Для введения в церквах простого, но благопристойного пения, и предупреждения расстройства, происходящего от неблагоговения, или незнания поющих иногда на клиросе сторонних людей, отправлять оное неотменно определенных к сему от духовного правительства по силе церковных правил и государственных узаконений причетникам, сообразно назначенным на каждый день в уставе изданных для сего нотных книгах, гласом и напевом; а хотя не возбраняется производить оное и не принадлежащим к церковному клиру, как-то: прихожанам и другим сторонним людям, имеющим тверь благоговейнаго в себе расположения к службе Божией, и довольное сведение в церковном простом пении, однако не иначе, как по известном об них том знании и с согласия священнослужителей той церкви, где таковые желающие будут».В указе Св. Синода, от 23 июня 1853 г. за № 6486, сказано между прочим: «Должны быть употребляемы (при богослужении) из числа вновь дозволенных и дозволяемых сочинений и переложений (музыкальных) те, кои на каждую службу именно будут выбраны и назначены самими настоятелями церквей, коим по церковному уставу принадлежит всякое, относящееся к богослужению распоряжение… Дозволенные сочинения и переложения по тому же указу Св. Синода даже подведомственным директору придворной певческой капеллы регентам хоров в церквах придворнаго ведомства и полков гвардейских корпусов могут быть употребляемы не иначе, как по выбору на каждую службу настоятелей сих церквей, под главным руководством духовника Их Императорских Величеств и обер-священника гвардейских и гренадерских корпусов; а в церквах учебных заведений также по выбору настоятелей под главным руководством епархиальнаго начальства» (Календ. Ц. О. В. 1879 г. ст. «Постановления о церковном пении»).195Начавшиеся печатанием в «Костромских Епархиальных Ведомостях» Записки священника представляют интерес и имеют руководственное значение не для одних священников Костромской епархии. Для возможно большего распространения поучительного содержания Записок, даем место им и на страницах Руководства для сельских пастырей.196Эта форма присяги в юго-западных епархиях, как видно из консисторских дел, употребляется с незапамятных времен и вполне соответствует цели служения церковного старосты и обнимает собою круг его обязанностей.197Зигабена Толков. см. № 47-й.198Августин, Фульгенций.199Русск. Истор. библ. 1880 г. т. VI, стр. 239.200Ibid. стр. 498.201Сочн. Максима Грек. изд. Казан. т. III, стр. 62.202Стоглав. изд. Казан. 1864 г. глав. 5, вопр. 5, стр. 52.203Ibid. глав. 9, стр. 88.204Ibid. глав. 17, стр. 108.205Ibid. глав. 19, стр. 111.206Ibidem.207В самое недавнее время примкнул к этим исследователям и профессор Казанской духовной Академии Н. Красносельцев. Издав в свет довольно сомнительного происхождения «памятник древне-русской письменности, относящейся к истории нашего богослужения (?) в XVI веке», упомянутый исследователь снабжал его довольно обширными примечаниями, в которых и высказался ясно взгляд его на затронутый нами вопрос. «Наклонность совершителей богослужения руководиться в области богослужебной практики собственными «домыслами», собственным усмотрением и рассуждением», – говорит г. Красносельцев в своих замечаниях, – «составляет одну из весьма видных характеристических черт русской религиозности XVI века» (Прав. Собеседн. 1884 г. кн. 1, стр. 97). «В конце XV и в XVI в. стремление к облагоображению богослужения у нас весьма сильно обнаружилось не только в высших церковно-правительственных сферах, но и в более низменной среде переписчиков богослужебных книг, большею частию клириков, бывших в то же время и совершителями богослужения» (Ibid. стр. 98). «Указанное стремление, к сожалению, по мнению автора, проявилось главным образом в неосновательных и произвольных домыслах и измышлениях… Переписчики начали относиться к переписываемым ими чинам уже не так, как прежде; заклятия старых переписчиков – ничего не изменять, не убавлять и не прибавлять для них, по-видимому, уже имели мало значения. Списывая, например, чинопоследование литургии, наши книжники того времени не довольствовались уже точным воспроизведением одного какого-либо оригинала, а брали обыкновенно несколько оригиналов разных редакций и происхождения, дополняли их один другим, а иногда и собственными измышлениями и составляли таким образом новые, более обширные, сводные редакции… В настоящее время еще нельзя определить с точностью, как далеко простирались домыслы наших книжников при составлении этих редакций, но несомненно, что сюда вносилось нечто и не из письменных источников, а из обыденной чисто русской практики, образовавшейся постепенно на основе обыденного навыка и невежества» (Ibid. стр. 100). Чтобы хоть сколько-нибудь подкрепить это свое априорное «несомненное» заключение фактами г. Красносельцев останавливается, между прочим, на перечне праздников Богородицы и Предтечи на проскомидии при взятии частиц из второй и третьей просфоры, перечне весьма часто встречающемся в Служебниках XVI века. «Очевидно, заключает г. Красносельцев, это есть чисто русский домысл, практиковавшийся сначала помимо богослужебного текста, а потом внесенный в текст» (Ibid. стр. 101). Но при внимательном изучении памятников богослужебной письменности церквей христианского востока, прототипов наших богослужебных книг, и «несомненность» может быть значительно поколеблена и даже сделается вопросом довольно сомнительного свойства. Так, напр., в данном случае мы не впали и не знаем пока подобного перечисления праздников Богородицы и Предтечи в чине проскомидии служебников греческих, сербских, молдо-влахийских и др., а потому и не можем сказать определенно, откуда появилась эта особенность в наш служебник, но мы с достоверностью можем утверждать, что подобное перечисление праздников вошло в практику именно из письменных источников, «богослужебнаго текста». Нам известны молдо-влахийские служебники, в которых имеются особенные, ныне не существующие в наших книгах, отпусты с перечислением в них праздников в честь Богородицы и даже Предтечи (ркп. Импер. публ. библ. № 8 л. 147–148; № 9 л. 78–79; ркп. собран. Хлудова № 113 л. 78–82). Ничего нет удивительного поэтому, если при более внимательном и тщательном изучении богослужебной письменности христианского востока мы встретить в ней и интересующую нас особенность чина проскомидии. Вот поэтому-то мы рекомендовали бы последователям нашего богослужения по возможности быть осторожнее и не спешить своими «несомненными» умозаключениями…208Одинцов. Поряд. общ. и части. богослуж. в древн. России до XVI в. 1881 г. Спб. стр. 207; Христ. Чтен. 1868 г. к. Х, стр. 567.209Христ. Чтен. 1868 г. кн. Х, стр. 567.210Одинцов. Поряд. общ. и части. богослуж. до XVI в. стр. 299.211Русск. Истор. библ. т. VI, стр. 254.212Русск. Истор. библ. т. VI, стр. 255.213Ibid. стр. 495.214Об этом Служебнике, а равно и о его названия псевдо-Киприановским нами сделано довольно обширное замечание в статье: «Богослуж. в Русской Церкви за первые пять веков» (Прап. Собеседн. 1882 г. кн. II, стр. 155, прим. 1).215Служебн. ркп. М. Синод. библ. № 601 л. 72; Опис. слав. ркп. М. Синод. библ. отд. III, ч. I, стр. 11.216Ркп. Моск. Синод. библ. № 937 (Опис. т. III, ч. I, стр. 473).217Восток. Опис. ркп. Румянцев. библ.218Опис. ркп. М. Синод. библ. отд. III, ч. I, стр. 253.219Опис. ркп. Солов. монаст. К. 1881 г. ч. I, стр. 84.220Восток. Опис. ркп. Румянц. библ. стр. 606.221Опис. ркп. слав. М. Синод. библ. отд. III, ч. I, стр. 524.222См. Историко-литер. Обзор древне-русск. полемическ. сочинений против латинян А. Н. Попова. М. 1875 г. и Крит. опыты по истории древнейшей греко-русск. полемики против латинян А. С. Павлова. Спб. 1878 г.223Требн. ркп. М. Синод. библ. № 310 л. 159 об.; ркп. Солов. библ. № 1085 л. 262–270; № 1086 л. 100–101; № 1089 л. 245 об.–259 об. и др.224Зигабена Толков. см. № 48-й.225См. № 49-й.226Опис. славян. рукоп. М. Синод. библ. отд. III, ч. I, стр. 11, 203 и др.227Книгам прилежа и почитая е часто в ночи и во дне, говорить наша древняя летопись о Ярославе мудром, «и собра писцы многи от грек на словенское и списа книги многа» (Полн. Собран. русск. лет. т. I, стр. 65). Нечто подобное летопись передает о великом князе Константине Всеволодовиче (Ibid. стр. 187, 188), о волынском князе Владимире Васильковиче (Ibid. т. II, стр. 222 и 223) и о других князьях. Выше всякого сомнения, что собранные писцы далеко не были людьми русскими или по крайней мере большая часть из них, так как эти последние были люди, стоящие на низкой степени культуры и не владея греческим языком настолько, чтобы свободно переводить на славянский язык богослужебные книги, а, по всей вероятности, это были иностранцы, т. е. болгары, сербы и, быть может, даже греки, познакомившиеся со славянским языком через южных славян.228Справедливость, однако, требует заметить, что в конце XVI века, а особенно в XVII столетии, когда русские православные люди поделились на два друг другу враждебные лагеря: на православных, в последствии времени получивших прозвание «никониан», и раскольников, в богослужебные и другие церковные книги стали вноситься уже и «домысли» собственного изобретения русских книжников и начетчиков с целью отстоять то или другое из своих мнений, не имевших под собою исторической или фактической основы, по все подобного рода рукописи легко узнаются людьми, знакомыми с настоящею богослужебною письменностью, а главное – едва ли кто осмелится по ним делать характеристику богослужения в нашей Церкви в то или другое время. Поэтому мы игнорируем рукописи подобного происхождения при решении настоящего вопроса.229Что касается крещения через обливание, то эта форма едва ли может считаться исключительной принадлежностью только практики церкви латинской. Эта форма крещения в исключительных случаях допускалась в древне-христианской Церкви (Bingh. Origin. eccles. edit. II Magdeb. 1755 an. vol. IV pag. 336) и даже едва ли не со времен апостольских (Труд. Киев. дух. Акад. 1884 г. кн. XI, стр. 377).230В настоящее время знакомство с рукописями этой библиотеки вполне возможно по книге проф. И. О. Красносельцева, недавно появившейся в свет, под заглавием: «Сведения о некоторых литургических рукописях ватиканской библиотеки с замечаниями о составе и особенностях богослужебных чинопоследований, в них содержащихся и с приложениями. Из отчета об ученых занятиях за границей в 1882 г.» Казань. 1885 г.231То же самое мы доказывали в своих критических статьях «Богослужение в Русской Церкви за первые пять веков» (Прав. Собесед. за 1882 и 83 гг.). Подтверждение нашей мысли можно находить в капитальных трудах профессора Московской дух. Академии И. Д. Мансветова и даже в последнем труде Н. О. Красносельцева, о котором мы упоминали в предыдущем примечании.232Златоуста Толков. см. № 49-й.233Из Поучения прот. В. Нечаева в «Душеполезном Чтении».234На основании 197 и 198 ст. Уст. Консист. по изд. 1883 года. Ред.235Лавел.236Нам самим приходилось видеть пример такого неловкого положения пастыря, позволившего себе курить папиросу в вагоне для некурящих. Неосторожный священник к стыду своему должен был затушить папиросу только после троекратного публичного замечания, сделанного ему одним пожилым раскольником, который заявил, что он никак не может терпеть запаха от такого зелья.237Зигабена Толков. см. № 50-й.238Из Четь-Минеи 1-го января.239Православно-Догматич. Богословие, архиеп. Макария. Т. II, § 225, 1.240Там же, § 225, 3. Сравн. Мф. 9:13; 18:11, 14; 1Ин. 2:1, 2, 9; 2Пет. 3:9.241Послание Восточных патриархов о правосл. вере, член 15.242Православно-Догматич. Богословие, § 245, 1, 2.243Там же, § 245, II, 1.244Там же.245Слово на св. крещение в Творениях св. отцов, III, стр. 298, 299.246Толкование на 1 посл. к Кор. VIII, п. 1.247Книга III, посл. 340.248Contr. lib. Petil. 11, 37, п. 88.249Православно-Догматич. Богословие, т. II, § 245, 1. Сравн. Августина 1-м Ioannem tract. V, п. 15; contr. Crescon. III, с. 8; de baptismo III, 10, п. 15. – Замечательно, между прочим, как просто, но в то же время с глубоким смыслом тот же вопрос решает наш простой народ. Известна его пословица: «что поп, то и батька». И во имя этого, если так можно выразиться, принципа он не различает одного священника от другого по вопросу о совершении треб церковных, и в одинаковой мере обращается по этому предмету и к священникам благочестивым, и к священникам заурядной жизни, явственно выражая этим, что своим народным чутьем он явственно сознает вместе с Церковью, что не священник совершает таинства, а благодать, данная ему по преемству рукоположения, пока благодать эта не снята с него через запрещение архиерейское, или по его собственному желанию.250Православно-Догматич. Богословие, т. II, § 245, II.251Толков. на глав. XV Исаии. Творения св. отцов. VI, 422.252Так именно, а не иначе следует смотреть и на те вопросы, которые предлагаются для исповеди в известном «Последовании о исповеди», а также и указываются отчасти в самых «Требниках». Никто и никогда не может считать их безусловно обязательными в деле исповеди. Это только вспомогательное средство для не умеющих или не желающих, как должно исповедываться. Истинно кающиеся всегда сами знают, в чем и как исповедаться, и сами в подобного рода вопросах никогда не чувствуют никакой надобности.253С.-Петербург. 1879 г. стр. 61.254Там же, стр. 82, 83.255По нашему крайнему разумению, уж если допускать расспросы «ради исповеди», то таковые лучше всего бы представлять в форме поучений с указанием грехов против каждой заповеди, в форме вопросов… Попытку к составлению подобного рода поучений мы сделали сами в своем «Практическом руководстве для священнослужителей при совершении св. таинств». Москва. Издание Д. И. Претснова, 1882 г.256Мы не говорим здесь о тех, которые нарочно утаивают несколько особенности греха пред приходскими священниками, вследствие стыда или по другим каким-либо причинам, и исповедываются в них только пред особенными избранными духовниками. Аномалия эти осуждены Церковью ее же собственными непреложными словами: «аще что утаиши от Мене сугубо грех имаши» (Последов. о исповед.). А потому об этом предмете и рассуждать нечего, хотя напомнить о сем кой-кому не мешает.257Из «Последования о исповедании».260Зигабена Толков. см. № 51-й.261(монашествующие).262Историческое, догматическое и таинственное изъяснение на литургию. Москва. 1856 г., § 21, стр. 137.263§ 107, стр. 283, 284, прим. под чертою Е.264Сравни. Практич. Руководство прот. А. Хойнацкого. Отд. I, О таинстве причащения, § 42, в примечании.265Практич. Руководство прот. А. Хойнацкого. О причащении, § 42.266Остень. Казань 1865 г. стр. 156.267Там же, стр. 162.268Остен, стр. 160–163.269Хоаким, патриарх Московский. Смирнова. Москва. 1881 г. стр. 144.270Стр. 163.271Богослужение в Русской Церкви в XVI веке. Г. Дмитриевского, стр. 119.272Смотр. подробнее о сем у г. Дмитриевского, в его книге «Бого-служение в XVI веке», стр. 119, примечание 6.Источник: Руководство для сельских пастырей: Журнал издаваемый при Киевской духовной семинарии. - Киев: Тип. И. и А. Давиденко, 1860-1917.