В работе 2020 года Роман Гофман поделился личной историей. В 14 лет он приехал в Израиль иммигрантом, едва догадывавшийся о своей еврейской крови, прошел через расизм и обрел израильскую идентичность в армейской форме. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> "Начало 90-х. Равнины Белоруссии. Хмурое утро. Небольшая семья приносит в жертву прошлое. "Посмотри вокруг, — говорит отец с непривычной для него философской ноткой. — Все изменится. Для меня и твоей матери, скорее всего, все останется как прежде. Но у вас, детей, будет все"". В 2020 году Роман Гофман, на тот момент полковник, проходил обучение в Национальном колледже безопасности армии обороны Израиля. В рамках курса об израильском обществе студенты писали работу — анализ собственного жизненного пути и места в социуме. Гофман озаглавил эссе "Американские горки идентичностей: репатриация из бывшего СССР с личной точки зрения". После окончания учебы его назначили командиром дивизии на границе с Сирией. Позднее Гофман возглавил базу "Цеелим" на юге Израиля, а 7 октября получил тяжелое ранение. В 2024-м занял пост военного секретаря Биньямина Нетаньяху, а в конце прошлого года тот предложил ему возглавить "Моссад". К новым обязанностям Гофман планирует приступить в начале июня. Назначение, как известно, вызвало бурю споров. Бывшие руководители разведки заявляют: подготовки, опыта и квалификации Гофмана просто недостаточно. Одна из острых претензий — использование 17-летнего Ори Эльмакайеса (Ori Elmakayes). Разведчики, служившие под началом Гофмана, использовали парня в операции агентуры влияния в Сирии. Эльмакайеса арестовали, допрашивали с пристрастием, он провел долгое время за решеткой. В начале апреля комитет Груниса, который проверяет кандидатуры на высшие посты на гражданской службе, одобрил назначение Гофмана главой "Моссада". Но сам бывший председатель Верховного суда Ашер Грунис (Asher Grunis) выступил против. Вскоре Высший суд справедливости (БАГАЦ) рассмотрит жалобы на это назначение. Юристы уверены: дело Эльмакайеса вряд ли позволит Гофману занять пост. Тем не менее, работа Гофмана читается с огромным интересом. Отчасти потому, что перед читателем разворачивается поистине израильская судьба — более характерная для прошлых поколений израильтян. Четырнадцатилетний мальчик приезжает в Израиль, еще толком не зная, что он еврей, и проходит через главную школу израильской жизни: службу в качестве боевого офицера в ЦАХАЛ. Бунтарь с целью Гофманы прибыли в Израиль в мае 1990 года. "Будучи подростком, оторванным от русской идентичности… — писал он. — Я отказывался понимать: зачем бросать все и уезжать? Примерно за год до того я даже не знал, что я еврей. Однажды в школе я увидел драку — избивали еврейского мальчика. "Вонючий жид!" — кричала толпа. По правде говоря, мне было жаль его. И теперь я должен был стать таким же, как он? Только в середине 1997 года на плацу в Бахад-1 я ощутил, что чужеродность отступает. Но я сгорал от стыда, потому что не знал государственного гимна. И понял: я еще не стал тем, кем хотел быть. В этой работе я попытался описать те американские горки, чьи маршруты определили мою идентичность. Забавно, но волна осознания себя началась с чувства чужеродности: культурное сопротивление в подростковом возрасте, военная форма, колкие вопросы солдат, вооруженные стычки с арабами и, наконец, Главный раввинат, который поначалу не давал мне разрешения на брак из-за нехватки документов". Нашлись и те, кто протянул руку помощи. Сам Гофман отмечает: родители "сохраняли живую связь с детьми, даже когда все шло под откос". В Ашдоде "родители приняли решение: я должен стать израильтянином. Мать благодаря острому чутью сразу уловила, чем это может грозить… Одежда, школа, места для прогулок и другие культурные приметы — все под строгим надзором. Правило одно: "чем меньше русского, тем лучше". Но легких путей не бывает. Заботы загнали родителей в тяжелую работу ради выживания. Отец, в Белоруссии заведовавший больницей, стал охранником на стройке и зубрил материалы по экзаменам на медицинскую лицензию. Три года день и ночь он учил медицину на английском — языке, которого вообще не знал. Мать, учительница русского языка, устроилась клерком и вечерней уборщицей. Словом, свободного времени у них просто не было". Родители настояли: сын должен пойти в школу, где большинство учеников — коренные израильтяне, а не в профессионально-техническое училище сети ОРТ, где и ученики, и учителя в основном говорили по-русски. И еще один запрет — парк Элишева, излюбленное место новоиспеченных иммигрантов. "Осторожный оптимизм потихоньку пробивал себе дорогу. Родительская стратегия набирала обороты. Я начал хотеть быть израильтянином", — пишет Гофман. Неудивительно, что любовные дела у Гофмана в том возрасте не заладились — и именно с девушкой из коренных израильтян. "Я примчался на место встречи, предварительно нарвав цветов в чужом саду, понятия не имея, что это серьезное нарушение. В первую же минуту я почувствовал: что-то не так. Через несколько минут пустой болтовни она перешла к делу. "Мы не будем встречаться. Ты должен понять: ты русский, а я израильтянка". "Ну и что. Я тоже стану израильтянином", — возразил я, хотя по ее глазам понял: дело безнадежно. "Вы, русские, вечно ходите в одной и той же одежде. Ты уже три недели носишь одни и те же ботинки", — выпалила она". Гофман рассказывает: "Меня захлестнула обида и злость. Я швырнул ботинки в ближайшую мусорку и пошел домой. На следующий вечер, после ссоры с родителями, я отправился в парк Элишева, а через год поступил в училище ОРТ. Я решил: не хочу быть израильтянином". Годы, что последовали за этим, выдались жестокими и хаотичными. В Ашдоде ненависти к новым иммигрантам хватало с избытком. Без силы и смелости здесь было не обойтись. Девушки, говорившие по-русски, "не могли пройти по городу, чтобы их не оскорбили, не сделали непристойное предложение, а иногда и не пристали всерьез. Мы выставляли охрану, чтобы их сопровождать. Драк хватало", — вспоминает Гофман. "Целые кварталы русским подросткам советовали обходить стороной — отовсюду неслись проклятия. Ответить или даже просто глянуть в ту сторону не смели — иначе набросятся, и неизвестно, чем кончится. Такой квартал лежал у меня на пути в ОРТ — квартал Бейт, улица раввина Кука. Утром проблем не было — рано. Обратно мы с друзьями могли пойти в обход, но не шли — это стало ежедневной проверкой на смелость. Я помню холодный пот на спине и бешеный стук сердца, когда мы медленно входили в этот квартал. "Может, в этот раз не пойдем?" — говорил я себе. "Вон они, мерзкие русские!"…Мы договорились: нападаем первыми, выбираем цели. Но большинство ударов доставалось нам. Их было больше". Издевательства подтолкнули Гофмана к простой мысли: пора в спортзал. Он записался в боксерскую секцию. "Два моих тренера — ветераны иммиграции семидесятых. Они покорили меня не только дисциплиной и боевыми приемами. Под их присмотром я держался подальше от наркотиков и всякой дряни. Со временем я окреп: уверенности прибавилось, агрессии поубавилось. Но главное — они зажгли во мне неугасимую волю. Это качество сослужило верную службу в армейские годы". До службы в армии обороны Израиля было еще далеко. "Со временем нам стало безразлично все, что раскрашено в голубой и белый: флаги, новости, теракты. Школа и учеба отошли на второй план. Каждое утро мы, как положено, стояли на плацу в морской форме Мореходной школы и делали вид, что поем гимн. Но в первую же перемену мы сбегали в тайное место у пляжа. Сколько было жалоб, выговоров, вызовов родителей — все бесполезно". Хуже всего стало в конце одиннадцатого класса. "Мы начали взламывать машины и выдирать магнитолы, — вспоминает Гофман. — Просто так, без всякой причины. От скуки. Это продолжалось несколько месяцев. А потом однажды в дверь постучала полиция. К изумлению родителей, они провели обыск и забрали меня на допрос. В участке я выложил все как есть. Сказал, что действовал один. Меня отправили в СИЗО в Ашкелоне. Это был шок — ночь в камере с тремя наркоманами. Я ушел в себя и до утра просидел в углу, скрючившись и думая: как же я до такого докатился?" Родители внесли залог. "Когда мы вернулись домой, мать мягко обняла меня и прошептала на ухо: "Ромка, что же с тобой будет? Ты скоро станешь солдатом. Ты должен быть хорошим солдатом". Я дал себе слово: я больше никогда, ни за что их не подведу". Большинство его друзей не продержались в армии и года. "Шло соревнование: кто выйдет с наименьшим количеством тюремных приводов. Я пришел на призывной пункт со смешанными чувствами. С одной стороны, понимал: это новая глава, большой вызов, и мне хотелось отличиться. С другой — уже в первые минуты мой бунтарский нрав загнал меня в угол. "Ты идешь в бронетанковые", — объявил мне солдат. "Не пойду, — ответил я. — Хочу в коммандос. Бронетанковые — тыловики". Я быстро оказался в карцере. Обменивался ударами с парнями, которые меня доставали. Потом заключил с ними пари, что отожмусь 800 раз без остановки. И провел несколько дней в размышлениях". Через пять дней в изолятор пришел командир батальона из училища бронетанковых войск. "Мы выстроились по трое, он попытался завязать беседу. Когда дошла моя очередь, я назвал свое имя. Начальник изолятора зачитал досье: "Не желает служить в бронетанковых, хочет в коммандос, участвовал в драке, отжимается 800 раз". Закончив разговор со всеми, командир батальона отозвал меня в сторону. Быстрая вылазка за пределы тюрьмы, рассказ о недавней службе в Ливане… 15 минут без прикрас, личный подход, немного вдохновения. На следующий день я уже ехал на юг, на армейскую базу под названием Саярим". Наверстывая упущенное "Со мной рядом оказалось столько хороших людей со всей страны. Кроме веселых увольнительных на выходные, я начал забывать, что я русский, — рассказывает Гофман. — Опыт тек рекой. Командиры — один лучше другого. Символы страны. Боевое наследие. Сияющие глаза родителей на церемониях. Я вдруг поймал себя на том, что у меня наворачиваются слезы, когда поднимают флаг. Курсы командиров. Умение вести за собой. Ответственность. Первая стычка в Ливане. Я снова захотел быть израильтянином". "Попав в боевую роту, я отобрал в свою команду худших солдат. Я немного узнавал в них себя… Зимние учения на Голанах. Потом — охрана рубежей в ливанской зоне безопасности на аванпосте Рихан. Мы с командой проводили дни и ночи на вершине горы, рядом с аванпостом армии Южного Ливана в Седжуде. Двумя месяцами раньше на этой горе от ракет "Хезболлы" погибли несколько танкистов. Один из них — Эяль Шимони (EyalShimoni). Его мать, Орна Шимони (OrnaShimoni), добрая женщина, с которой я позже, уже командиром седьмой бригады, имел честь встретиться, была одной из основательниц группы "Четыре матери" — тех, кто требовал вывода войск из Ливана". "За четыре месяца боевого дежурства я чувствовал себя так, будто меня окунули в кипяток под шквалом критики от моих же трех солдат. Помимо боевых задач, на меня обрушилась лавина споров на гражданские темы. Знаний по этим вопросам у меня просто не было. Однажды поступил сигнал об атаке "Хезболлы". Мы загрузились в танк и двинулись к месту, откуда можно было открыть огонь по цели. Из-за срочности я решил пройти через ливанскую деревню Рихан, а не в объезд. Так я выиграл несколько драгоценных минут". "По радиосвязи я понял: главные силы противника скопились там, куда я уже навел прицел. Я приказал выстрелить снарядом. Наводчик заорал, что не хочет стрелять — мы еще не покинули улицы деревни. К тому же террористов точно не опознали, а рисковать жизнями ливанцев не стоило. "Не время спорить — огонь!" — закричал я в ответ. Видя, что снаряд не летит, я сам нажал на спуск с места командира. Когда пыль улеглась, я доложил командиру роты. Начался настоящий скандал: разборы полетов, беседы с командирами роты и батальона о ценностях Армии обороны Израиля. Я чувствовал себя жалким неудачником. Ведь кто, если не командир, должен быть готов к такому? Я ощутил зияющую пропасть у самого корня своих знаний и культурной основы… Я понял, что пока не стал тем, кем хочу быть". Гофман взялся за книги. Особенно сильное впечатление оставила поездка в поселок Эли — он служил ротным в бронетанковых войсках во время второй интифады. Когда его направили на университетские занятия, он выделил один день в неделю для занятий в йешиве. "Без всяких обязательств, без кипы, я пришел на программу для выпускников. И очень быстро понял: еврейское законоведение не для меня. Но мне повезло попасть на программу по еврейской вере и культуре, истории сионизма, Библии и нравственности. Передо мной открылся целый мир. Я почувствовал: мои скачки с идентичностью начинают сбавлять ход. Многое прояснилось, многое обрело целостность". Гофман любил рыться в букинистических магазинах в поисках трудов Берла Кацнельсона (Berl Katznelson), идеолога сионизма рабочего движения, и книги Давида Бен-Гуриона "Как сражается Израиль". "Я начал становиться израильтянином", — пишет он.