Военный гигант. Политический шантажист. Идеологический банкрот. Соединенные Штаты ускоряют свой закат в качестве благожелательного гегемона, демонстрируя впечатляющие проявления националистической гордыни и произвола имперской власти. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> В ближайшие недели на страницах политических изданий будут активно цитировать Мелосский диалог из "Истории Пелопоннесской войны" греческого историка Фукидида. Давайте же начнем прямо сейчас. Ведь, безусловно, фрагменты с 84 по 116 в пятой книге "Истории" сегодня разыгрываются в Белом доме, например, всякий раз, когда глава НАТО Марк Рютте или глава правительства какой-либо европейской страны выслушивает от Дональда Трампа строгий выговор. Как известно, мелоссец Рютте и на этой неделе весьма подобострастно напомнил ионическому президенту Соединенных Штатов об исторических достоинствах морского союза (НАТО) с афинянами (США) на правах primus inter pares (от лат. "первый среди равных". — Прим. пер.): проверенный союз (военное объединение), в котором формально равноправные политические игроки могут рассчитывать друг на друга, чтобы противостоять постоянной угрозе с Востока, то есть воинственным персам (русским). Это ностальгическая политика, продиктованная духом общепринятых норм: европейцы по-прежнему воспринимают США как привилегированного союзника. И по-прежнему желают видеть их в роли благожелательного гегемона, который защищает силу права и дело демократии от воинственно настроенных деспотов, таких как Ксеркс и Путин, — и при необходимости обеспечивает их соблюдение. "Мелосский диалог" как образец современной внешней политики США Трамп не придает этому никакого значения. Он проводит трагическую политику, основанную на фактической асимметрии сил, и при этом рассматривает Соединенные Штаты как современную талассократию: как мировую торговую державу, превосходящую других в военном и технологическом отношении, которая благодаря широко рассеянным гарнизонам в Эгейском море (и по всему миру) может оказывать непосредственное влияние на врагов, государства-сателлиты и союзников. И которая в любой момент может отстаивать имперские интересы — в том числе по отношению к сателлитам, которые по-прежнему ошибочно считают себя партнерами по полису (НАТО). При этом гегемон уже давно не заставляет присягать на верность "Афинам и их союзникам", но "Аттике прежде всего" — и, сосредоточив военный бюджет, давно перенес решение о войне и мире с Делоса (Брюсселя) в Афины (Вашингтон). Кредо Афин (США) накануне великой решающей битвы против Спарты (Китая), по словам Фукидида: никакой пощады колеблющимся партнерам. Никто не должен прятаться в кустах. Горе тому, кто проявляет непостоянство. Если ты не за Афины, ты против Афин — со всеми вытекающими из этого последствиями. Неужели мелоссцы (европейцы) предпочитают держаться в стороне от действий гегемона? В вымышленной сцене диалога у Фукидида афиняне (американцы) ставят их перед выбором: либо подчиниться их власти, либо погибнуть. Мужчин казнят, женщин обратят в рабы, народ истребят — конец истории. Ведь "всякое человеческое существо всегда правит в соответствии со своей природой, если только у него есть на то власть", — так Фукидид описывает политическую логику Афин: "Мы следуем этой логике, зная, что и вы, и любой, кто обретет такую же власть, как наша, поступили бы аналогичным образом". "Мелосский диалог" бросил вызов поколениям политологов, побуждая их к интерпретации текущей мировой обстановки. Их так много, что невозможно даже перечислить их все здесь. Однако уже при беглом обзоре наиболее распространенных интерпретаций можно найти первые ответы на два главных вопроса европейской геополитики после третьей войны США в Персидском заливе. Во-первых, как будет развиваться НАТО? И во-вторых, перешли ли Соединенные Штаты, как империя экономической открытости и военной проекции силы, пик своего величия, стали ли они, как "неформальная империя" (Эндрю Бейсевич), историей периода после 1945 года? (1) Будущее НАТО Многие историки рассматривают "Мелосский диалог" как пример катастрофически неудачной коммуникации — как провал диалога. При этом недоразумения между афинянами и мелоссцами, как, например, указал Херфрид Мюнклер, можно понять и как трагическое "несоответствие имперской логики действий ожиданиям меньшей державы по отношению к большей". Мелоссцы (европейцы) вполне могли просить гегемона Афины (США) не втягивать их в большую войну против Спарты (Китая, Ирана), тем более что военное значение Мелоса было весьма незначительным. Но Афины были вынуждены отклонить эту просьбу еще и потому, что империя не может "занимать нейтральную позицию" по отношению к державам, входящим в сферу ее влияния, без потери авторитета и доверия. Иными словами: "отсутствие возможности нейтралитета" у гегемона, по мнению Мюнклера, в решающей степени способствует тому, что он вынужден воспринимать просьбу о нейтралитете со стороны младшего партнера как "скрытое объявление войны". Союзники, которые не следуют за ним, становятся подтверждением распада имперской власти — просто потому, что в противном случае их пример недостаточной подчиненности мог бы послужить уроком и вызвать неповиновение. Но сравнение все же несостоятельно уже потому, что шесть недель назад США вообще не спрашивали своих союзников, хотят ли они вместе с ними вступить в войну против мулл? Совершенно верно. С другой стороны, Трампу не нужно ждать заявления Фридриха Мерца, чтобы понять, что немецкий канцлер — как бы он ни приветствовал вначале военные удары Вашингтона по режиму мулл, как бы он ни приветствовал сначала "грязную работу" гегемона, как бы красноречиво он ни разделял "множество целей", "не будучи в состоянии их достичь" сам, как бы он ни хотел ни в коем случае не поучать Америку, и уж тем более не осуждать ее с точки зрения международного права, — этот немецкий канцлер в конце концов все же поучительно "отговорил" бы его от войны против Ирана. Если бы его вообще спросили, но, конечно, уже задним числом, то есть в свете неблагоприятного развития кампании. Так разваливается ли Североатлантический альянс? Если попробовать следовать логике действий имперской державы, то ответ на этот вопрос нужно искать не только в Афинах (Вашингтоне), но и у мелоссцев (европейцев). Тогда обвинений в адрес гегемона будет недостаточно; тогда не помогут упреки, направленные против ребяческого жестокого непрофессионализма президента США и воинственного рвения его охлократических приспешников. Тогда и европейцы должны задать себе два неприятных вопроса: Не забыли ли они за 80 лет наслаждения "дивидендами мира", что отныне новый, неевропейский гегемон, находящийся по ту сторону Атлантики, протянул свою руку защиты над союзом процветающих средних держав? А также то, что "европейское чудо" после Второй мировой войны и образцовый процесс объединения континента после навязанного извне сопротивления империалистическим проектам были основаны на этой предпосылке. И почему, особенно в Берлине, на протяжении 25 лет считалось разумным игнорировать признаки того, что Америка больше не может или не хочет выполнять свою роль "благожелательного гегемона"? Почему они насаждали имперские, то есть не подчиняющиеся правилам, практики господства и предъявляли требования подчинения по отношению к Европе и другим союзникам, когда их империя подвергалась угрозе с двух сторон — с периферии (терроризм) и с Дальнего Востока (Китай) — и расходы на управление империей стали для них непосильными? Доминирующий сегодня в новостях дискурс о "переломе эпохи" упускает из виду, что вторая администрация Дональда Трампа во многих отношениях не разрывает связь с прошлым, а радикализирует политическую преемственность. Именно Джордж Буш-младший, а не Дональд Трамп, 20сентября 2001 года своей фразой "Либо вы с нами, либо вы с террористами" задал дихотомический и ультимативный тон ложных дилемм. Именно Дональд Рамсфелд, а не Джей Ди Вэнс или Марко Рубио, в 2003 году возвысился над "старой Европой", которая, с его точки зрения, занималась морализаторством. И именно лидер оппозиции Ангела Меркель в то время, поддавшись решительному отказу Герхарда Шрёдера от войны в Ираке и заявлению Йошки Фишера "Я не убежден", написала гостевую статью в Washington Post, чтобы предостеречь от "немецкого особого пути" и заверить бесстыжих лжецов в Белом доме в безоговорочной лояльности Союза к альянсу ("Шрёдер не говорит от имени всех немцев"). Тогда США проигнорировали Киотский протокол и Международный уголовный суд, Конвенцию о противопехотных минах и соглашения по ядерному, биологическому и химическому оружию; в ООН они объявили, что отныне будут решать свои проблемы в сфере безопасности в одиночку, и создали тюрьму в Гуантанамо, ставшую символом имперского произвола. Конечно, тогда, следуя Юргену Хабермасу, можно было, пусть и противоречиво, надеяться, что "окончательный отказ от интернационализма", "наступательная маргинализация" ООН и "безжалостное пренебрежение международным правом" со стороны Соединенных Штатов все-таки еще не были окончательными. "Это правительство, — говорил Хабермас, — можно сместить". Но уже охота Барака Обамы на террористов с помощью дронов и целенаправленные казни вдали от зон военных действий указывали на то, что имперский курс гегемона носил структурный характер. Вашингтон не хотел больше лишаться права на нелегитимную интервенцию и ситуативную демонстрацию имперской мощи – и, естественно, требовал права использовать для этого разбросанные по всему миру военные базы, например, в Германии. Надеялись на молчаливое соучастие союзников, выступающих в роли вассалов, — и получили его. Таким образом, конец НАТО предсказать невозможно, и он еще не предрешен. С одной стороны, европейские партнеры поступают правильно, защищая трансатлантический военный альянс от особо наглых имперских притязаний и не позволяя втягивать себя в войны США, развязанные без консультаций и без плана. И в то же время им было бы разумно как можно скорее и как можно в большей степени избавить американскую гегемонию от военного присутствия в Европе. Если следовать логике имперского господства, Афины, прежде всего, должны были воспринять замечание мелоссцев о том, что их вклад в поход против Спарты в любом случае будет лишь незначительным, как провокацию: полис, который бесплатно пользуется защитой, чтобы при этом пользоваться своей нейтральностью, не должен рассчитывать на милость империи. При этом справедливо и обратное: союзники могут рассчитывать не только на благосклонность гегемона, если они вносят "свой вклад" в поддержание империи, но и на отказ от имперских фантазий о порабощении (Гренландия), принуждения к подчинению (Иран) и жестов шантажа (поддержка Украины). Гегемонистская держава отличается от империи именно тем, что взаимная поддержка только при условии правовых рамок, взаимного уважения и общих моральных принципов не может быть "улицей с односторонним движением" (Марко Рубио). (2) Будущее США Вполне возможно, что после Дональда Трампа США вернутся к гегемонистской, а не имперской политике. И весьма маловероятно, что они сделают это при Дональде Трампе. Президент США — не Перикл, который был убежден в превосходстве афинской культуры и поэтому проводил политику стратегической обороны; он хотел сберечь имперские силы, советовал не изнурять себя в имперской гонке со Спартой. Поэтому Фукидид интерпретирует карательную акцию Афин против мелоссцев также как предвещание конца афинского господства: за моральной делегитимацией империи следует быстрый конец ее физической мощи. Казнь мелосских мужчин и порабощение женщин и детей — это одновременно и кульминация, и поворотный момент, и низшая точка в истории Афин: кульминация демонстрации его мощи, переломный момент его господства на море — и низшая точка права сильнейшего, в которой раскрывается гибрис империи, высокомерие власти. Сразу после уничтожения Мелоса Афины отправились на Сицилию, бросив вызов до того нейтральным Сиракузам — и тем самым подписав себе приговор. Это усилило ненависть союзников к "тираническим" Афинам, привело к уничтожению их флота, спровоцировало Персию на вмешательство на стороне Спарты — и заставило капитулировать всего через 12 лет после покорения мелоссцев. Переживает ли Америка сегодня подобный пик, поворотный момент и низшую точку своей имперской мощи? Подробнее об этом — на следующей неделе.