Ничто не вечно, но война с Ираном приближает развязку ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Царь велел аттару из Нишапура (персидский поэт-мистик и теолог XII века — прим. ИноСМИ) молвить слово, от которого веселый опечалится, а печальный воспрянет духом. Аттар ответил: "И это пройдет". Для истории или политического анализа в этой фразе мало конкретики. Но как формуле всего бренного ей нет равных. В момент написания статьи нет ясности, "почему" мы снова воюем против одной из самых красивых и богатых историей стран мира. Иран славен поэзией, зодчеством, кухней и, превыше всего, техзибом (утонченностью). Известно лишь одно: мы полны решимости превратить страну в щебень, словно варвары. Это осознание дается все тяжелее — оказаться на стороне дикой жестокости, рассуждая о высокой цивилизации. Да, и это пройдет. Но провальная война с Ираном, которую начала империя на спаде относительного могущества, которая оказалась на буксире у безрассудного протектората, война, в первый же день убившая около 160 школьниц, останется в истории не столько сиюминутными военными успехами, сколько финалом безраздельного мирового господства Америки. Я, конечно, не нишапурский аттар, да и вообще не пристало историкам гадать. Но взглянуть на тренды было бы разумно. Война с Ираном, если говорить начистоту, станет последней в век американского одностороннего доминирования. Это не значит, что Америка завтра обессилеет. Напротив, конфликт наконец заставит страну понять: разумная осторожность и уменьшение амбиций — залог выживания. Но структурные сдвиги, начавшиеся с "Великого белого флота" (военно-морская группировка США, совершившая кругосветное плавание в период с 16 декабря 1907 года по 22 февраля 1909 года — прим. ИноСМИ) и дотянувшие до финальной битвы Глобальной войны с террором, знаменуют конец американского века — при всей тактической военной гениальности. Уже сейчас видно: США не тянут интенсивную войну на два фронта, даже против средних держав, без вывода ресурсов с других направлений. Мысль напрашивается сама собой: оборонка "заточена" под короткие высокотехнологичные стычки и имперскую полицейщину, а не под затяжную промышленную мясорубку, как в конфликтах великих держав. Но война — не одна лишь тактика и не одни материалы. Восприятие американской политической раздробленности и стратегической непредсказуемости, усугубленное партийными распрями и крутыми поворотами курса, уже "съело" доверие союзников. Крупные и плохо продуманные войны редко остаются внутри региональных границ. Как минимум, они заставляют всех заново пересчитывать стратегию. Китай и Турция, например, следят за конфликтом с пристальным вниманием к тому, как расходуются американские ресурсы и как распределяется внимание американцев. Европейские лидеры уже много лет спорят о стратегической автономии: континент должен обладать военной и промышленной мощью, чтобы в случае нужды защищать интересы без США. Однако внутри Европы на передний план выходят старые распри. Особенно между Францией, которая традиционно ратует за сильную и независимую оборону Европы под французским региональным главенством, и реальным экономическим гегемоном Европы — Германией. Последняя к 2030 году хочет превзойти все страны по военному бюджету. И одновременно с этим должны ускориться проекты более тесной координации внутри ядра англосферы (КАНЗУК). Америка останется первой среди равных: никто не оспорил ее структурные преимущества. Экономика страны все еще лучшая в мире: технологические инновации, глобальные финансовые сети и богатейший потребительский рынок в истории. Военные аппетиты Америки станут скромнее, но принять страну за гибнущую военную державу невозможно. Потенциальные глобальные соперники тоже продолжат упираться в жесткие ограничения. У России грозная армия, но узкая экономическая база и демографическое давление. Китаю не хватает ни верности союзников, ни желания разворачивать войска за пределами региона — даже ради интересов в Афганистане, Панаме и Африке. Нет другой политической силы, которая бросила бы вызов американской гегемонии. Мир погрузится в хаос и соперничество, но ни одна великая держава не займет место гегемона сразу. Внутри Америки дискуссия о будущем союзном капкане будет только разрастаться. Это война Израиля, так же как Украина — европейская. Президент, госсекретарь, недавно ушедший директор по борьбе с террором в Управлении национальной разведки и многие другие твердят об этом открыто и за закрытыми дверями. Израиль не дает Америке ничего такого, с чем США не справились бы в одиночку: ни научных данных, ни разведсводок, ни дальних ударов. Однако война с Ираном показывает: сколько бы Америка ни сворачивалась и ни уходила из региона, пока Вашингтон страхует Израиль, руководство последнего не видит смысла умерять аппетиты в вопросах силы и защиты. Без прямых гарантий США возможности Израиля по демонстрации силы в регионе уперлись бы в куда более суровые пределы и риски. Эти уникальные "особые отношения" надежно прикрывают Израиль от многих естественных последствий любых поступков и объясняют нынешнюю политическую изоляцию Америки и отсутствие у нее стратегических ориентиров. Они дарят иммунитет в политике, дипломатии, экономике и военной сфере, позволяя израильским максималистам действовать с почти полной безнаказанностью. Оказывая Израилю безоговорочную поддержку, Вашингтон лишает его всякого настоящего стимула к серьезным компромиссам или сбалансированному, стабильному сосуществованию с палестинцами и соседями. Но глупо и просто страшно сваливать все на зарубежную силу, забывая о главной внутренней цепи причин. Эта война — стык двух разных общественных и культурных сил в США. Первая: доминирование консерватизма простых верующих из низов среднего класса над протестантизмом верховной церкви и главных деноминаций. Вторая: глубинный хантингтоновский рефлекс внутри первой. В основе популистских движений лежит как минимум одна благородная ложь, которую твердят без конца: люди по природе против войн. Это, конечно, историческая чушь. Если и существует книга, где схвачено и объяснено мировоззрение нынешних американских цивилизационистов и популистов, то это ныне малоизвестный труд Мишель Малкин (MichelleMalkin) "В защиту интернирования: расовая дискриминация во Второй мировой и войне с террором". Книга вышла, кстати, в начале другой долгой ближневосточной войны. Ее доводы покажутся до боли знакомыми любому, кто сегодня размахивает флагами в поддержку нынешнего конфликта. Если грубо: "бить их там, а здесь запирать в лагеря — так мы защитим цивилизацию". Многие поддерживали войну в Ираке с евангельским пылом и рвением крестоносцев, а через 20 лет принялись каяться: мол, ошиблись. Серьезные ученые и реалисты от внешней политики действительно были против Ирака, а теперь и против Ирана. А массы — и тогда, и сейчас — легкая мишень. В двухпартийной демократии что ни случись, большинство будет за своих — по племенной привычке. Долгая судьба недавних попыток противостоять интервенциям зависит от того, как повернется иранский конфликт. Если затянется или расползется вширь, то перечеркнуть все прежние попытки смены американского курса. Но главный урок уже ясен: киссинджеровский реализм не выживает в эпоху подогреваемых соцсетями массовой демократии и демагогии. Война с Ираном может ускорить давление на соцсети. В Европе это давление уже началось, и скоро волна докатится до здешних берегов. Соцсети преобразили скорость и масштаб движения информации. Политические лидеры могут попасть в ловушку: отвечать на вирусные истории и эмоциональные призывы надо немедленно, даже если информация неполная или лживая. Алгоритмы подкидывают людям то, что вызывает наиболее сильный отклик. Иностранные силы и иностранное лобби моментально используют эти системы для пропаганды и манипуляции дискуссией. В XV веке печатный станок породил похожую полемику о зарубежном влиянии, коррупции и религиозном фанатизме. Новую технологию клеймили все: от гуманиста Никколо Перотти (NicolloPerotti) до монаха Филиппо де Страта (Filippode Strata) и османского султана Баязида, который под страхом смерти запретил книгопечатание. Баланс между свободой выражения и защитой общественной речи от манипуляций станет одной из главных дилемм функционально постдемократических обществ. Любая попытка навести порядок на цифровых платформах повлечет моментальные обвинения в цензуре. Оставить их без правил — и пышным цветом расцветут иностранное вмешательство, игра на чувствах и согласованные волны дезинформации. Однако за многими дискуссиями об иранской войне скрывается вопрос поглубже: как понимать международную политику? Реализм ставит во главу угла географию, материальную мощь, относительную силу, стратегические расчеты. Альтернативный подход видит мировую политику сквозь призму цивилизации и идентичности. С этой точки зрения, конфликты уходят корнями в глубокие культурные разломы между религиозными или историческими общностями. Политики иногда цепляются за этот язык, потому что он бьет прямо в сердце отечественной аудитории и превращает сложную геополитическую борьбу в простую картинку. Беда цивилизационных нарративов в другом: они превращают локальные споры в экзистенциальную схватку. Когда войну подают как бой между целыми культурами, компромисс становится постыдным, а эскалация — морально оправданной. Такая риторика мобилизует сторонников на короткой дистанции, но может и посеять вражду на века. Анализ с позиции реализма не отменяет войны, но отбивает охоту объявлять любую ссору космическим противостоянием. Война с Ираном обнажает непрекращающуюся борьбу между этими двумя взглядами на мир. Цивилизационная рамка нравится простецам — потому что бинарная. Она вне истории и вечно подталкивает к крестовым походам. В социальных науках несложно подсчитать корреляцию: вот голоса за иракскую войну, их мировоззрение — а вот голоса, которые сейчас подзуживают конфликт, и их приверженность "цивилизационной" политике в США. Можно уловить: что-то сдвинулось. Это еще и закат христианского сионизма и власти низкоцерковных евангелистов в Америке. Бо́льшую часть начала XXI века ближневосточную политику США тащила на себе эта мощная идеологическая коалиция — сама по себе теологическая аномалия, — которая каким-то чудом задавила и высокоцерковный истеблишмент васпов (тех самых, из кабинета Буша-ст., а ныне вполне себе либеральной публики), и левых антиинтервенционистских атеистов, националистов и светских либералов. Неоконсерваторы твердили: американскую силу надо пускать в дело — менять миропорядок, сносить враждебные режимы, насаждать либеральные системы за границей. Эти идеи нашли союз с евангелистами, которые ставили во главу угла фанатичную поддержку современного государства Израиль (выдавая его за библейский, наперекор истории) и ждали Судного дня, приправляя все это моральными доводами о переделке авторитарных обществ. Даже во время иракской войны 2003 года многие политики верили: американское военное превосходство и политическое влияние делают возможной смелую региональную перестройку. Последующие 20 лет проблем в Ираке и Афганистане не убили это мировоззрение окончательно, но посеяли сомнения у поколений, выросших во время Глобальной войны с террором, — сомнения в осуществимости и цене таких проектов. Война с Ираном наступает в тот момент, когда политические коалиции, поддерживавшие интервенционистские стратегии, переживают необратимые изменения. Поэтому она может стать одним из последних ура-побед старого интервенционистского консенсуса. Выиграет Америка в Иране или проиграет —вряд ли она возьмется за перекройку чужих стран. Историку всегда интересно размышлять о том, как историческая память сохраняет империю и как со временем взгляды меняются. Британскую империю (вероятно, самую либеральную в истории) постколониальные народы помнят не за искоренение рабства, сати (обычай самосожжения вдов) и джизьи (налога на немусульман), не за технологические достижения от парохода до телеграфа, морских карт и современной медицины. Они помнят такие события, как резня в Джалианвала-Баге и Бенгальский голод. Оба события были вызваны индивидуальной или структурной некомпетентностью, и ни одно из них не планировалось империей как осознанная политика. Эта избирательная память — отчасти результат столетней марксистской и деколониальной историографии, укорененной и продвигаемой как в советской, так и в американской академической среде. На историю она, конечно, мало похожа. Такие события не определяют империю в целом и не объясняют, почему современники видели в ней позитивную силу, как засвидетельствовано в письменных источниках того времени. Американскую империю когда-нибудь постигнет похожая судьба. Это не железобетонный закон истории, но даже частичный упадок великой державы редко бывает добр к исторической памяти жителей и подданных этой державы. Историческая память, конечно, не вечна, но это слабое утешение для тех, кто живет в настоящем. Немцы, ненавидевшие римскую власть в V в., были бы шокированы возрождением популярности Рима в XXI в. А поклонники либерального османского правления в некоторых частях Восточной Европы в XVI веке не поверили бы нынешней памяти о турках. Неизбежно, что сразу же начнутся попытки создать нарратив вокруг вмешательства США в Иран, который будет показывать: Америке нужно еще больше союзников и международных обязательств. Если главный урок, извлеченный из очередной добровольной войны, — необходимость укреплять союзы или создавать новые, такой вывод рискует упустить структурные причины, которые запутали США в одновременных обязательствах в Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Обширные союзнические сети и гарантии безопасности исторически служили не только инструментами влияния, но и механизмами, которые привязывают США к региональным спорам, не всегда соответствующим ключевым стратегическим интересам. Любой призыв к дальнейшему расширению союзов или обязательств в сфере безопасности рискует углубить те самые модели перенапряжения, которые привели к нынешней стратегической дилемме. Более устойчивый подход предполагает осознанное сокращение второстепенных обязательств и перераспределение ограниченных политических, экономических и военных ресурсов в пользу приоритетов, продиктованных географическими реалиями и материальными возможностями. Хорошо это или плохо, но популистские движения не смогли сформировать контрэлиту — трудная задача для движения, которое философски выступает против любых элит. Война с Ираном порождает широкое разочарование в идеологических крестовых походах и стратегических просчетах, а также в манипуляциях соцсетями и анархии в вопросах истины и фактов, избиратели и политики могут заново открыть привлекательность более сдержанного и недемократического элитарного метода ведения внешней политики. Нынешние "цивилизационные" религиозные войны, начавшиеся в 2003 году и продолжающиеся до сих пор, также приведут к срочной социальной и международной перекалибровке, особенно в сторону дальнейшего регулирования соцсетей и дальнейшая централизация дипломатии в руках элиты взамен внешнеполитического курса, подстегиваемого капризным общественным мнением. США выживут благодаря географическим благам, технологической и экономической мощи. Но гегемонистские переходы редко щадят протектораты, особенно тот, который история сочтет конечной причиной упадка относительной силы этого самого гегемона. И наконец, это, вероятно, финал для евангелистов и сионистов у власти в США, как и для двухпартийной поддержки Израиля — той, что держалась со времен Трумэна. Фанатичное мировоззрение без какой-либо социальной или культурной родословной, но 30 лет находившееся у власти под разными именами и формами, оказалось тем же самым: крестовые походы и близорукость, как у любой другой доктрины. Его навсегда запомнят как то, что погубило империю в последней однополярной войне и ускорило переход к многополярности. Два последних игрока, которые останутся в памяти: Биньямин Нетаньяху и его речи о великой израильской региональной империи, и Дональд Трамп, явно истощенный, с очевидной целью обеспечить реализацию максималистских импульсов Израиля, чье внутреннее и внешнеполитическое наследие сначала приветствовали, а затем разрушили. Трамп создал, а затем растерял мультирасовую коалицию, какая бывает раз в поколение, и упустил возможность преобразовать великую державу на следующие 250 лет. Вместо роста экономики или культурного и социального единства администрация выбрала шоковые крестовые походы против реальных и выдуманных цивилизационных врагов — от агломерации Миннеаполис — Сент-Пол до гор Персии.