Что значит быть немцем — об этом размышляют солдаты вермахта, которые в 1941 году вторглись в Советский Союз. Свое "расово-культурное" превосходство они объясняют предрассудками и образом врага. ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>> Пропаганда заранее предупреждает солдат вермахта о том, что их ждет, как только они пересекут границу с Советским Союзом: безнадежная пропасть, мир, на который не падает ни один луч европейской культуры, мир, где царят варварство и террор. Жители незнакомой страны, безвольные, словно стадные животные, ведут унылое существование. Именно здесь, на пороге ада "еврейского большевизма", немецкие солдаты сталкиваются с самими собой. "Будут последствия". Решение Путина вызвало тревогу в Германии Ужасающие сказки пропаганды направляют их взгляд. Многое из того, что предстает перед глазами завоевателей после вторжения в Советский Союз 22 июня 1941 года, кажется им примитивным и отталкивающим, чужим и враждебным. Часто они видят то, что и ожидают увидеть: разница в уровне благосостояния подтверждает их представление о "расово" отсталых "недолюдях". А когда в тылу быстро продвигающихся немецких войск появляются оторванные от своих частей красноармейцы, это считается доказательством их "коварства". Эти наблюдения действуют как контрастное вещество, которое подчеркивает отличия от их родины. "Что означает слово „Германия“, знают все, кто находится в России, — объясняет солдат своим близким в письме, отправленном с фронта. — У каждого немца, даже самого бедного, жизнь в сто раз лучше", — восторженно пишет унтер-офицер в июле 1941 года: "Каждый новый день открывает нам что-то новое [...]. Но всегда ясно одно: мы бесконечно счастливы и горды тем, что мы — немцы и что наша родина — Германия". Это тема, которая волновала еще путешественников эпохи Просвещения в XVIII веке: путь к самопознанию лежит через чужие страны; только тот, кто оставляет родину позади, может ее для себя открыть. Во Второй мировой войне солдаты вермахта, казалось, тем точнее понимали, что именно они оставляют позади, чем дальше продвигались на восток. Поход превращался в путешествие к самопознанию нации. Глубоко на территории врага солдаты убеждались, зачем они ведут эту войну: "Чем дольше видишь и переживаешь эти невыносимые условия, тем сильнее снова и снова приходишь к осознанию, как прекрасна наша Германия, и ради этого стоит какое-то время лежать в грязи в России, несмотря на всю нелепость такой жизни". Это замкнутый круг мыслей: ничто так ясно не демонстрирует завоевателям необходимость войны, как сама война. Впечатления от "рая рабочих" — так звучит ироничная пропагандистская формула для империи Сталина — оправдывают поход, укрепляют ощущение национальной принадлежности и оживляют миф о "фюрере". С восторгом звучат клятвы благодарности за то, что Гитлер вовремя бросился на "большевистского зверя", прежде чем тот смог наброситься на Германию. Парадоксальным образом пропаганда превентивной войны срабатывает именно в тот момент, когда нападение на явно неподготовленную Красную Армию должно было бы раскрыть ее истинную природу. Более трех миллионов солдат вермахта причастны к нападению на Советский Союз в июне 1941 года — это репрезентативная выборка молодого мужского населения рейха. "Совершенно обычные" немцы размышляют в письмах с фронта о том, что значит быть немцем. Вдали от своих близких они пишут о том, о чем в обычной жизни рассказывали бы устно. Никакая цензура не мешает им анализировать особенности и добродетель своей страны, которые на чужбине выглядят типично немецкими. Операция "Багратион": крах вермахта преподает Украине важнейший урок Наиболее часто воспевается чистота и порядок на родине — по сравнению со страной, которая, по мнению завоевателей, погрязла в грязи. "Эти хижины не сравнятся ни с одним туалетом в Германии" — язвительно замечает лейтенант, говоря о скромных жилищах. Другой солдат вспоминает родину: "Если посмотреть на нашу прекрасную страну, на строгую дисциплину, порядок и чистоту, а затем на грязь, нищету и запустение этого „рая“, то создается впечатление, будто это рай и ад". Где граница между своим и чужим? Ни на одном другом театре военных действий немцы не ощущают контраст с родиной так остро, как в Советском Союзе. И чем ярче этот контраст, тем сильнее самоидентификация. "Ужасная нищета, бедствие, голод, грязь, зловоние, мрак и опасность одолевают нас, — сетует старший ефрейтор, — если бы каждый немец увидел все то, что предстает перед нашими глазами, то он, без сомнения, был бы счастлив быть немцем на все 100%". В расистском взгляде захватчиков жители Советского Союза не просто живут в "грязи", они и есть грязь. Как показал историк Клаус Латцель, в 1941 году немецкие солдаты делали более резкие выводы о людях на основании окружающих условий, чем во время Первой мировой войны. Часто они сравнивали советских людей с животными: "Они не слишком отличаются от скота", — с отвращением пишет один солдат, тогда как другой размышляет о том, что в этом "раю" Адам и Ева, пожалуй, стали бы "дикими свиньями". Используя повседневные, казалось бы, неполитические категории, такие как чистота и порядок, солдаты разграничивают чужое и свое. Чтобы у адресатов их писем не возникло подозрения, будто они поддались запущенности окружающей среды, они подчеркивают, в каком "чистом и опрятном" состоянии они содержат себя и свои жилища. Прославляя свою любовь к порядку, они демонстрируют близким, что сохранили стойкость в стране, которая, похоже, утратила всякое чувство порядка. Сами населенные пункты в Советском Союзе создавались "без особого планирования, произвольно", критикует один солдат, и даже отсутствие забора вокруг огорода подтверждает отсутствие стремления к благоустройству: "Вокруг огорода нет забора, там полный беспорядок". Даже лес растет, как ему вздумается: "Лишь в нескольких местах видна рука лесного хозяйства". В таких условиях оккупационным властям не составляет труда считать каждый свой шаг подтверждением собственного превосходства. Так, один из лейтенантов воспринимает отремонтированные железнодорожные пути и станции, которые теперь обнесены "заборами из белых берез", как неопровержимое доказательство своих организаторских способностей: "Знаешь, в немцах все-таки есть что-то особенное! В нас таится мощная созидательная сила!" Чувство беспорядка усугубляется непривычным видом жителей страны. Многонациональное государство представляется сторонникам "расово" однородного "народного сообщества" гротескной мешаниной. При виде "одичавших монголов и всевозможной расовой смеси" одного из ефрейторов посещает мысль: "О, прекрасная, благоустроенная Германия!" Когда солдаты входят в еврейские кварталы, в их глазах они представляют собой "особенно запущенную картину". Многие верят, что за всеобщим хаосом и беспорядком скрывается "лицо иудаизма" — радикальный антипод "германской идентичности". Всплыли детали Нюрнберга. Столько грязи история еще не видела Олицетворением хаоса "еврейского большевизма" служит якобы нарушенное соотношение полов. Когда немцы сталкиваются с женщинами-солдатами, которые сражаются в передовых частях Красной армии, возмущение достигает апогея. На "женщин с оружием" они реагируют с отвращением и ужасом: вооруженные женщины представляются им как крайняя степень извращения большевизма, как воплощение искаженного мира, который подчеркивает, насколько упорядочены взаимоотношения в Германии. Поддержание чистоты и порядка — это вопрос внутренней силы, самодисциплины, которые, в свою очередь, воспринимаются немцами как добродетель. На всех театрах военных действий "мужская дисциплина" восхваляется как признак истинного немецкого духа, тогда как противники и союзники подвергаются насмешкам за свою дикость, неуклюжесть или изнеженность. В конце июля 1941 года пропагандистская газета Der Kampf цитирует попавшего в немецкий плен сына Сталина с неудивительным признанием: "У нас вообще не было дисциплины. Были только беспорядок и разгильдяйство". В докладе о "проблемах управления на Востоке" от сентября 1943 года говорится: "Потребуются десятилетия, а может быть, и столетия школьного и гражданского воспитания, чтобы русские стали такими же дисциплинированными, как немцы". Дисциплинированный человек, который не позволяет себе расслабляться, отвечает еще одному критерию немецкости: этике труда. Здесь также проявляется желание отличиться: "Лентяи эти, как навоз, — утверждает один ефрейтор о советских военнопленных. — Работают они как дети, а едят как медведи". Выходные дни в армейском жаргоне называются "русскими днями". Вермахт погряз в грязи Согласно коварной логике оккупантов, принудительный труд подтверждает отсутствие желания работать добровольно. "Русский народ ужасно ленив и лишен чувства порядка и красоты, в этом мы убедились в полной мере, — констатирует один из рядовых. — Правда, сейчас в рамках ОТ [организации Тодта] их учат работать, в основном при строительстве крупных дорог. Но это не добровольный труд. Работа хороша только тогда, когда она выполняется по собственной воле, но этим людям это не свойственно". Этот недостаток подчеркивает и собственную трудоспособность: якобы нетрудолюбивые русские служат ярким примером немецкой работоспособности. В глазах завоевателей отсталая страна буквально ждала, чтобы испытать благословение немецкой трудолюбивости. Так, в июне 1942 года один солдат изображает из себя просветителя, после того как заставил местных жителей убирать навоз: "Я собрал всю деревенскую молодежь, чтобы они увидели, что такое немецкая чистоплотность и труд". По мнению оккупантов, тот, кто работает больше, имеет право заставлять трудиться других. При столкновении немецкого трудолюбия и русской лени не остается сомнений в том, кого следует считать достойным господства: "Когда видишь эту вопиющую нищету, то хватаешься за голову при мысли, что эта большевистская свора хотела принести культуру нам, трудолюбивым и чистым немцам", — рассуждает лейтенант в июле 1941 года. Затем он впадает в восторг: "Ведь мы богоизбранный народ! Право на господство, к которому стремится фюрер для нас, немцев, вполне оправдано!" Аккуратный внешний вид — от безупречно сидящей формы до ухоженной бороды — призван наглядно продемонстрировать немецкую праведность. В чужой стране, как внушает пропаганда, солдаты выступают в роли послов своей нации: каждым своим шагом они воплощают мощь и величие Германии. "Гражданское население снова и снова восхищается хорошим внешним видом немецких солдат", — сообщает санитар на второй день кампании своей жене: "Хотел бы я знать, что они себе представляли, когда думали о немцах". "Это и есть конец эпохи". В Польше придумали, как толкнуть Европу на Россию Проблема такой аргументации заключается в том, что ее легко опровергнуть. По мере затягивания войны на Востоке захватчикам становится все труднее соблюдать собственные стандарты. Когда осенью 1941 года начинается период распутицы, а зимой силы окончательно иссякают, немцы сами тонут в грязи. Они становятся неотличимыми от того образа врага, который себе представляли: "Мы уже дошли до того, что, как отвратительная цыганская банда, безнадежно деградировали, — пишет солдат в конце сентября 1941 года в своем дневнике. — Кажется, что, когда находишься здесь достаточно долго, постепенно привыкаешь к условиям жизни русских". То, что раньше было чуждым и отталкивающим, немцы теперь переносят на себя: солдаты называют себя "цыганами" или "бродягами" и описывают свою неухоженность как "орусичивание". Разделяя мир на два противоположных лагеря, человек неизбежно теряет опору, как только границы между ними стираются. В письмах более поздних лет войны немецкие солдаты гораздо реже выступают в роли проповедников чистоты, порядка и труда. При этом у них появляется еще более серьезная проблема: после поражения в Сталинграде в январе 1943 года они воспринимают Восточный фронт как непрерывную череду поражений и отступлений. Что же осталось от прежнего высокомерного превосходства? Солдаты все чаще утешают себя мыслью, что могут компенсировать явное неравенство в численности и вооружении своим непоколебимым духом, стойкостью, выносливостью и мужеством. Бойцы вермахта замыкаются в иллюзорном мире, в котором они могут по-прежнему считаться "лучшими солдатами". Даже перед лицом неминуемого поражения им легче сомневаться в реальности войны, чем в самих себе.